То, что ненавидит

— Ты для меня совершенно ничего не значишь! — тяжёлое дыхание заполняло всю комнату, — Понял?! Этот крик не был излиянием чистой ненависти, это был гнев с таким сломом, какой я слышал у себя. Лёжа на полу, смотря на фигуру, полную кровопролитной боли, я понял одно: это финал. Можно, конечно, подняться и продолжать бороться, но смысл? Точно же знаю, что не смогу выдержать ещё одного действия в его сторону. Я сделаю всё ещё хуже, я не смогу себя потом простить. Моя голова должна быть снесена кем-то: а собой или любимым — совершенно неважно. Он стоял, истекая особенными слезами, — эти слёзы всегда катятся внутрь, в горло, слепливая мышцы, из-за чего невозможно дышать. Сам знал, что значат такие слёзы, когда только и можешь, что пытаться открыть дыхание одним единственным способом — криком. — Почему ты, блять, не сдох тогда?! — Он заревел и взял со стола, как ему показалось, кухонный нож. Но это был не просто инструмент готовки. У него была рукоять, сделанная из резного драконового дерева, истёкшего драгоценной кровью, пахнущего янтарём (никогда не знал, почему), а лезвие было сделано из интересного набора сплавов, состав коих никогда не был мне открыт, но оно сияло всегда, особенно захватывающ был его блеск в отражении солнца — луны, будто всегда следующей за обладателем этого орудия. Тело навалилось со всей тяжёлой душой, которая не могла даже слушать, в этот момент моя грудная клетка отвлечённо и легко была пронизана холодом: когда ритуальный дух проходит сквозь твоё тело, ты ничего не чувствуешь, так и тогда случилось: лезвие просто разорвало сердце. — Я хочу, чтобы ты сдох! Я хочу, чтобы от тебя ничего не осталось! Я хочу! Горло, лёгкие, полость тела — всё залилось кровью, но это было только вторичное ощущение, я уже чувствовал, что медленно засыпал. Но он только очнулся, наблюдая результат своих действий. Глаза тут же заслезились, он даже не смог достать мой собственный нож из меня. Он был чересчур сильно напуган, но, мне кажется, я уже додумываю это. Точно помню, что перед тем, как закрыть глаща, я видел, как он был шокирован,как он сожалел. Шок, сожаление и ужас — были его первые чувства, навсегда отпечатанные в моей памяти. Так надо было, правда ведь? Я не буду считать Арни виноватым в этом. Так должно было произойти, он ранил меня взамен на то, что я медленно отравлял его, может, он это чувствовал, как и я ощущаю отвращение к себе… Это был ещё один сон о том, кем я был, так ведь? Да. Это была твоя последовательность. К чему это? Ты себя не мог перенести, желал быть нерождённым, хотел умереть. Умер. Тебе это понравилось? Не могу ответить. Сложный вопрос. Я не знаю, что после смерти было тогда и что будет в этой итерации, ибо я остаюсь в живых ныне. Я проснулся, дыша резко и остро, выбрасывая из отяжелённых отходами дыхания лёгких страх и смерть.

***

На крокодиловой коже остаются свежие и мягкие раны: чешуя не успела обтянуть вечно растущую плоть, ей только предстоит это сделать, и ежели она это сделает, то… А смысл? Несмотря на раны, он не умрёт ни за что и никогда. Снежные ветры бьют по плоти, остужая её пыл и успокаивая кровотечение единственным способом, который они знают: мороз. Метель свистит и плачет в перепонках, тоже желая остудить пыл существа, широко открывающего глаза, множество глаз на этот пустой мир. Вдали сидят люди на ветках многовековых гигантов: кто-то просто лёг, кто-то свесил ножки, а кто-то совершенно неподвижно стоит, — и все едино решили, что будут смотреть «шоу». Ящер чувствует, что за ним наблюдают и над ним всего навсего потешаются, особенно весело потешаются те, чьи головы сделаны из многих пластов рогов и шипов, закрывающих лица, из-за чего нельзя было по-человечески понять их эмоции. Но он знал (далеко не от человеческого спектра ощущений) — они всегда улыбаются. Но даже зрители, вечные и нелюбимые зрители, не могли надолго заострить на себе внимания. Кто-то ещё близится. Шум, издаваемый собаками, сиренами и человеческой речью, раздражал его. Он услышал один из бессмысленных разговоров: — Ты тоже это слышал? — Ты о чём? — Кого-то зарезали! — Да не неси пурги, это просто метель. Тебе самому надо полежать у нас. — А может это было оно? Ну, этот чел кого-то зарезал? — Хуйня идея. Никто в такую погоду бы не пошёл в лес. Какое-то дикое чувство отвлекло его от слушания людей, чувство далёкое и влекущее — что-то издалека просило его следовать инстинкту, идти и не останавливаться ни перед чем. Он замер, вслушиваясь в это — даже хаос из звуков патруля не мешал этой сладостной симфонии, — он видел это совсем далеко, уже существующее в его голове, — даже любопытство эндогенных наблюдателей не мешало ему. Он не чувствовал и не мог почувствовать. Даже ненависть сменилась на пустое и доставляющее покой ничего перед звуками, запахами и образами чего-то далёкого. Но наслаждение этим продолжилась недолго, что-то зазвучало изнутри: «Я хочу убить этих людей.» «Я хочу сделать им больно!» «Я хочу оставить их в живых!» «Я не хочу трогать людей…» «Не трогайте меня!» «Я хочу сожрать кого-нибудь!» «Я буду…» «Я не буду.» Резко что-то в голове слишком сильно зашумело, начав какофонию звуков, отвлекая от созерцания цели. Он хотел закрыть уши, но лапы только царапали место предполагаемых ушей, он хотел закричать, но из горла вырвался только ранящий слух рык. Прекрасное было упущено. Он повернул голову, наблюдая внизу людей и собак, стоящих неподвижно и напуганно перед ним, подобием живого ужаса. — Господи, помилуй нас. Произнёс кто-то из них, совершенно тихо и неуместно. Глаза застлало пеленой: — Убей! — Убей… — Убей. — Убей! — Убей? — Убей… — Убей! — Убей. — Убей? — Убей! — Убей! — Убей за то, что они с тобой сделали! — Убей за всю ту ненависть? — Убей, чтобы навести страх… — Убей, чтобы облегчить боль! Он спрыгнул вниз, твёрдо стоя на четырёх и более лапах, и только ради провокации ударил хвостом по одному из сухих деревьев, чтобы оно упало на людей, начавших стрелять, а собаки — лаять. Он рванул вперёд, схватив кого-то лёгким мановением огромной пасти для проглачивания живьём, как вдруг. — Джейкоб! Кто-то окликнул его имя. Ящер повернул голову, будто смотря на него, и вместо леса перед глазами встал белый межпространственный коридор, со светом идущим из него. Мелкие пули, клокочущие сирены, противный свет фонарей — не могли отвлечь его от… — Ты давал мне клятву, что не станешь причинять вред, помнишь? Он не мог разглядеть ни внешность, ни повадки, даже не мог толком вспомнить, кто это был, но это был кто-то близкий — это однозначно. — Ты достаточно начинил боли и себе, и любимым, и тем, кто могли бы тебя любить. Отпусти тех, кто к тебе не причастен. Пожалуйста. Этот человек протянул руку. — Пойдём, да, давай, пойдём играть на скрипках вместе, пойдём? Существо выронило человека, вместе с собакой, которую случайно схватило и чуть ли не пережало между зубов. Из глаз могли потечь слёзы, но он себе не дал этой поблажки. — Пойдём, пойдём! Джейкоб сделал первые шаги, но остановился. — Нет. Я не могу. — Ты зол на себя, на любимого и на весь мир, ты можешь ещё исправиться, ты же… — Я не человек уже, — Фрай перебил, — Я не могу остаться с тобой. Тем более… Почему ты не пришёл сейчас? И не остановил меня от… В горле нарос ком, который было невозможно проглотить. Он сделал шаг назад, будто оборачиваясь назад, но сзади была темнота, вместо снега и древесных колоссов. — Ты не можешь меня держать, как удерживали мои родные. В свете невидимых ламп что-то стало угасать, видимо, душа пришедшего. — Тогда, что ты хочешь? — Стать тем, чем должен. — Слишком непохоже на тебя, ты слишком прям и логичен, знаешь это? — Тогда кто я? А что тогда определяет меня? — Многое. — Я не спрашиваю твои советы. Никто не хотел разбираться с ними, — он постучал пальцем по виску, — и все просто ушли. Поздно, дорогой. Джейкоб развернулся. — Мы ещё встретимся. — на другом конце коридора прозвучал тот прекрасный голос. — Надеюсь. Он окунулся во тьму. И люди были всё ещё тут. Вся неудачная попытка диалога была вне времени, да? Не так уж это и важно. Перед глазами были жалкие людишки, за глазами — громкоговорители, в которые орали без перебоев. Он открыл свою пасть, и это было последнее, что те земные черви видели.

…

Он уже не может чётко вспомнить, что он делал в ту ночь, кроме ритуала и видений, но вкус тел всё ещё остаётся на языке и по сей день. Невкусный вкус, тяжёлый и тягучий, даже тошнотворный, ибо тела сливались в единую массу в пасти, которую было невозможно проглотить, она застревает в горле, липня к гортани, не проталкивается в пищевод. Но он не может её не проглотить, ибо в тот момент напал дикий голод. Он хочет пожирать живых существ, он хочет делать больно, хоть в самом уголке сознания кричит кто-то, кому больно, но кто не хочет делать больно, но тоже хочет видеть страдания, от того и кричит: ему больно, но нужно. Ком в горле всё больше и больше нарастает, мешая поеданию. На снегу лежат останки пастей, одежды, фонарей, пальцев, кишок, зубов и меха. Монстр стоит над ними, пусто вглядываясь в алые раскаты на сияющей в фиолетовой материи и замершей воды. Тогда же срабатывает рвотный рефлекс и разщелоченая в слюне каша валится из тела, оставляя горку мясца, какое он больше есть не сможет, — не из-за отвращения к еде, нет, из-за того, что массы режут горло. Лапы тянутся к шее, и он рычит, всё ещё вываливая из основной, поедающей пасти кости и абсолютно не переваренное мясо. Ему становится всё хуже и хуже от этого чувства, ибо плоть всё исходит и исходит из горла, оставаясь на снегу. Но ящер тут же останавливается перед очередной дозой блевотины. Внутри очередное мясо ощущается по-своему нужным, важным для жизни и родным. Это же те самые нутриенты, подаренные от Арни к любимому Джейкобу! Монстр перестаёт тошнить и забрасывает голову наверх, попеременно моргая множеством глаз, ожидая чего-то от неба, пока гребни костей трещат на спине, трещат в собственной туше и трещат в блевотном десерте внизу. Зрители всё ещё шумят там, в голове. Он пытается унять их: рычит им, оборачиваясь вокруг своей оси, поднимаясь на более передние ноги, а затем снова на задние, размахивая головой. — Ты и вправду жалкий и бесполезный. Нежный женский голос режет слух, возвышаясь над остальными. — Ты даже в таком грозном виде ничего сделать не можешь. Он громче рычит. — Ты оказался бесполезен в каждом своём проявлении. Зачем ты, бесполезный кусок говна, остался жить? Твой Арни был бы лучше на твоём месте. У него, по крайней мере, была мизерная, но воля к жизни. Существо рычит всё громче и громче на оскорбления. — И что ты мне ответишь? Он заревел, натягивая мышцы, державшие челюсть, до разрыва, взрывая собственные ушные перепонки криком и сильно повреждая голосовые связки. — Ничего. Оглохший монстр ударился головой о дерево, снеся его, после чего стал оглядываться по сторонам жалко хрипя, пытаясь уловить неслышную симфонию чего-то прекрасного. — Ты бесполезен сам по себе, поэтому будешь слушать меня, ибо я умнее, ибо я лучше. Ты никто без тех, кого рвёшь на части. Тебе нужен был предмет — Арно. Тебе нужен был он ради собственного удовлетворения: «Посмотрите, я полезен!» Он ощущал голос внутри головы, не имея возможности контролировать её, всё ещё искав прекрасное, и оно должно прийти, оно должно направить его… И оно отозвалось глубоко в голове, ещё глубже голосов на поверхности и сильнее всех их, направляя к себе. — Ты меня слушаешь? Слушаешь, да? Он уже не слушал, — он убегал на ощущение этой прекрасной мелодии, которая звучала по всем поверхностям сознания и его бессознательным глубинам. Он не слышал ничего и никого теперь. Состояние отзывалось приятно и благословенно в сознании.

…

Проходили дни, недели, месяцы, как существо, полное ничего, ориентирующееся на нечто, бесшумно преодолевало километры, игнорировав всё, кроме цели, обещавшей красоту. Но воспоминания совершенно чужих и далёких моментов недавнего существования терзали голову, и только они воспроизводили звуки вокруг и внутри. И люди, появлявшиеся из-за камней и деревьев, лишь бы поиздеваться, манили к себе без слов — неосязаемыми ощущениями, поддельными, как и они сами. И спустя столько времени он почувствовал собственное дыхание чётко и громко. Оно стало прорезать слух, настоящий слух. Тяжёлый шум лап снова стал осязаем ушным костям, и тогда краски в закате зазвучали с новым трепетом и мягкостью. Сегодня было красное солнце, надувшееся и обиженное на кого-то — возможно, обиду оно держало на создание, игнорировавшее звезду долгое время. В этот момент прежняя паранойя проявилась из-за остроты звуков и загнала монстра в капкан. Он боялся, что за ним смотрит кто-то: кто-то, кто причинит ему боль; кто-то, кто заберёт останки из его желудка, всё ещё хранящего кислоту, полную любимого; кто-то вскроет его черепушку и полезет в мозг; кто-то смеётся над ним сейчас. Оглядываясь вокруг, перебирая лапы, существо начало напуганно мычать, плотно сжав челюсти, пока зубы не потрескались от силы сжатых челюстей. Подобный страх настигал его постоянно: то у маленького Джейкоба пропадёт игрушка, без которой он не заснёт, и с истеричным лепетом он будет её искать; то в ванной комнате кто-то смотрел на кровь в водостоке и покалеченное шрамами тело, наслаждаясь тем, как парень вкусно страдает; то кто-то смеялся, пока Фрай выворачивался на полу дома от боли в груди, наступившей на сердце огромной стопой, придавив к земле. Он пытался избежать страха, он пытался исчезнуть от этого состояния, пока снова отзвуки воспоминаний и шёпота не возвращались. В тот момент шёпот, ласково царапав слух, усилился. Кто-то дышал в ухо. Кто-то ползал под кожей. Кто-то сковал его. Шум был неразборчивым и слишком многообразным: будто много людей стали общаться в маленькой комнате, все и сразу, создавая невыносимые условия для нахождения в ней. Но самый чёткий голос заглушил остальные: — Джейк, почему ты это с собой сделал? Существо замерло на месте, парализованное комбинацией фонов, которая могла быть создана только одной голосовой коробкой, которую он узнает из миллиардов созвучий. Звук повторился, продолжившись эхом, приносившим полное и безоговорочное опустошение, вместо безликого ничего. Создание подняло голову, бесшумно раскрыв пасти, дыша ими, пытаясь набрать как можно больше воздуха в лёгкие, схлопнувшиеся сейчас. — Почему ты это с собой сделал? Он открыл веки, надеясь, что перед множеством глаз будет знакомое лицо, но вверху было только небо: близкое к земле, полное облаков-зрителей, тихих и внимающих. Эти зрители, кажется, захлопали существу, вызвав у него недоумение — они не издевались над ним. Их аплодисменты доносил ветер, охлаждавший разгорячённую чешую и запёкшиеся кровью шрамы. Существо посмотрело вокруг себя: он был поле, где ещё не успели вырасти посевы, где земля уже была тёплой, и травинки проклёвывались во влажной и тёмной грязи, где некоторые сорняковые уже взошли и грелись, некоторые только поспевали за старшими. Шум в голове возобновился с новой силой, пока мир приветствовал вышедшего из спячки тишины ящера, который не понимал свои эмоции при виде этого весеннего мира. Он ощущал, что его тошнит от этой живности: он ощущал, что она фальшива и её приветливость — подделка, и тогда шумы стали обращаться в слова: — Отвратительно. — Отвратительно. — Отвратительно. — Отвратительно. Ящер понимал, что, возможно, он стоит не на бесконечной ниве, а в зале суда, где его, в клетке и в кандалах, окружали присяжные, скандировавшие одно и тоже, но каждый из них хотел возглавить хор, поэтому все пытались орать громче и громче, из-за чего повторенное тысячу раз слово обращалось в бред. Тусклый свет падал на создание, запертое в тюрьме ему не по размеру. Он не мог ничего сказать, сидя будто с зашитым ртом, но понимал, что ему нужно кричать. Он поддавался этим людям, лишённым человеческой оболочки, часто, но и хотел всегда дать отпор. Ему нужно орать, орать снова, чтобы никто не мог больше возглавить хор, нужно всегда кричать, когда душат, нужно, нужно, нужно. Он знал, что никто не придёт больше и никто его не спасёт, что он никого не спасёт. Никого больше тут нет. Только они — единство из индивидуалистов. Под давлением существ вокруг что-то в сознании щёлкнуло, как и должно было, ведь они и добивались этого — слома, когда под натиском единственных друзей, — эндогенных и душевно-бездушных друзей, — он примет их. Но… — Может, это не мир отвратителен… — он сказал это почти неслышно, будто заставляя остальных притихнуть, чтобы услышать вердикт судьи и заключённого в одном лице. Будучи потерянным в собственной голове, он забыл слова, какие мог сказать, стал их искать везде, а как нашёл, то понял, что они еле складывались в словосочетания, распадаясь снова на слова, на буквы, на фонемы, журчащие потоком, но щелчёк, произошедший в ту секунду помог подобрать мысли, соединить их в одно. И громкий и пронзительный крик вырвался: — НА САМОМ ДЕЛЕ НЕ МИР ОТВРАТИТЕЛЕН, А Я СЧИТАЮ СЕБЯ ОТВРАТИТЕЛЬНЫМ! Зал исчез перед глазами существа, он выступил из круга судилища, продолжив тяжело и напористо дышать. И впервые за многие года всё стало настоящим: Под лапами была земля, ростки травы, молодость, сырость, тепло и мягкость; над головой — зрители, изъявлявшие свою волю через ветра, сменяющие друг друга каждую минуту — не все это замечают, — и восхищённые почти всегда и никогда не требующие особенных зрелищ; а перед глазами — уходящее за горизонт, тихое и ни на кого уже не обиженное солнце, ведь его кто-то заметил, а значит, возможно, и полюбил. Существо снова сразил голод, — это обязательно для тех, кто выходит из долгих бессвязных спячек под названием дереализация. Он припал у земле, поедая грязь, прожёвывая песок и гранит, чувственно крутившиеся на языках, где-то там были и растения, и зёрна, и вода, — и всё-всё. Он потерял счёт времени, как ел сырость, в которую некогда мог плакать (но помнит ли, когда мог в последний раз?) Голод прекратил так сильно давить на органы и сверлить их дрелью, когда желудок снова отверг еду. Куски масс, расстворённых в щёлочной тягучей слюне, вернулись назад, домой — к земле. Сейчас, в ощущении настоящего, соки внутри желудка уже не ощущались весомыми, они растворились, но почему же он всё ещё не может есть? Существо, вырывая пищу, поняло, почему ничего больше не может есть после той ночи: его тошнит от себя. Одна из частей его сердца отвергает ту ночь, отвергает его действия, предложения и слова, отвергает себя. Эта часть «я» отвергает всё и руководит ещё бóльшим желанием к смерти через отторжение. Тяжёлое отторжение порождает длительную тошноту, а долгая тошнота порождает неутихаемую ненависть. Его существованию это состояние подходит.

***

— Как тебе моё выступление? — Я посмотрела на тебя. Почему? — Я это делаю? — Да. Ты скачешь, как клоун, кричишь, смешишь людей, но при этом говоришь жуткие и страшные вещи, пока они смеются. Зачем? — Человек должен думать, ему нужна мысль. Лучшая подача этой мысли через смех. — Ты считаешь люди поймут? — Нет, не считаю, но я и не надеюсь. Надежда — это странная вещь, да? — Ты у меня спрашиваешь? Ты говорил, что у тебя её нет. — Скорее всего. Я просто не чувствую надежду и желание к чему-то. Ты не думала, что мы становимся роботами? — Какими? — Азимовскими. Делаем вещи машинально, не имея к ним никакого отношения: тебе сказали, что ты не можешь сделать что-то, и ты стоишь и смотришь, как человек тонет в озере. И ты стоишь и смотришь. — О, раз ты заговорил об озере, то… — Я не вижу тел в воде. Я не вижу тел в воде. Я не вижу тел в воде. — Ты слишком быстро догадался. — Когда ты растёшь среди меметичных вирусов, ты становишься их частью, таким же мемом. — Мем — это психологическая или биологическая идея? — Смотря, чем ты это считаешь. Но не о смыслах наших действий, а о характере. Ты не замечала, как проходишь мимо людей на улице, когда им плохо, как ты не реагируешь на плач ребёнка в глубине района или истошные крики молодых во дворе? Мы не можем вмешиваться, ибо нам так сказали. «будь вежливее», скажу так. Я уже сказал тебе, что мне больно от существования, что существование определено вещами, которые очень тяжело сочетаются вместе, но так надо. Мы становимся машинами без какой-либо веры, особенно, когда нам снятся сны. — Но тогда, если мы роботы, то машинам сны не снятся? — Снятся, ещё как. Как ты думаешь, что сказала бы кукла, если бы получила эмоции? — Что? — «Я не хотела становиться человеком». — Это бред. — Так и мы. Мы считаем это бессмысленным, ибо не думали об этом. Это не в нашей программе думать о таких вещах. Но машинам снятся сны. И я свидетель их снов. Даже кукле или игрушке могут они сниться, но они боятся с нами ими делиться. Они жертвы нашего насилия, знала? — Тогда почему ты держишь их при себе? У тебя много игрушек. — Они чувствуют наше отношение и наши эмоции. И мои любят мою кровать, но хотели бы, наконец с неё встать. Я хочу, чтобы они как-то встали ночью все вместе и ушли в другое место, я им разрешаю это сделать. Они имеют право быть. У них должна уже образоваться воля к жизни, мне кажется. Пока они получают свою волю и вдыхают впервые воздух, я становлюсь механическим. Копаясь в буквах и словах, я становлюсь подобием слова, лишаясь формы. А также становлюсь экзекутором этих самых слов. И не только слов. Я становлюсь конечной точкой, последней инстанцией перед людьми. — Я хочу знать, почему… — Ты тоже меняешься! Когда думаешь, что меняешь вещи! Когда я стал делать, что делаю, ты стала другой! Но почему я являюсь чем-то перед людьми? Потому что люди хотят видеть что-то похожее на ответчика, на существо, способное дать им в с ё. И тогда моё перевоплощение… — Что? — Ты не думала, что мы становимся Ангелами Смерти? — Ты о работе Желязны? — Да. Мы несём смерть, чтобы всё было равновесно и спокойно. Может, я лишаю этим тебя способности думать? И не только тебя, но всех: люди следуют частям наших слов, они бегут за нами, чтобы услышать их, живут, чтобы мы спускались с наших горных пастбищ, где проводим годы в одиночестве, и всё ради направления других. Но я думаю иногда, что машина, которую я создал, я создал, оснастил и поставил, чтобы она делала таких же, как я, и есть я. И если я хочу прийти и уничтожить себя, я должен уничтожить её. Избавиться от того, что делает меня полукибернетическим созданием, что делает нас заложником этой машины. — Что это за машина? — Ода к любви. Слышала о таком? — Нет, а что это? — Изречение человека быть милостивым. — Нет, не слышала. — Это не машина, это составляющая машины, которая выворачивает меня и остальных наизнанку, ибо наше Супер Эго не хочет позволять нам быть такими, какие мы есть. И вызывает боль в сердце. — К чему это? — Машина и есть состовляющее разных частей одного сердца. В данном случае — это моё сердце. Сердце человека стало началом этой игры, и как демон самоубийства оно меня тянет вниз. И оно будет продолжать дальше. — Это жутко. — Это есть в каждом, но не всем дано осознание. Но это и рождает любовь и холод, которые абсолютно нам присущи. — Не может рождаться двух настолько противоположных вещей в человеке одновременно. — Это дуальность человека: женщина может иметь мужские повадки, мужчина — женские, добрый человек быть — жестоким и бездушным, а злой — нежным и заботливым, ребёнок — взрослым, а взрослый — ребёнком. Мы не стремимся понимать друг друга и себя, поэтому и отвращаемся ко всем. — Но ты? Ты же понимаешь это? — Тот, кто понимает, также отвратителен, но уже в своём существовании. И я был не исключением. — Это сложно. — Ты не приемлешь дуальность, как и я, да? — Наверно… — Ты смирила свой пыл сегодня. Когда-нибудь ты примешь себя, и свою неоднозначность изнутри. — А ты? — Не знаю. Буду стараться держаться за это, пока моё тело не будет вывернуто чувством Сартровской тошноты. Раз за разом. По-другому нельзя.