Байки Муми-дола

«Какое же Мюмла большое существо», — думает Муми-папа, пока они сидят вместе на веранде. Она возвышается над ним, даже сидя за столом. Широкоплечая и гордая, её и начать страшиться недолго, если бы не нежность ее лица. Муми-папа думает, что с её рыжими волосами и румянцем на щеках ею можно восхищаться и смаковать, как прекрасный персик. Она цветет, словно сад. Видать, именно это так очаровало Юксаре, когда они впервые встретились. Юксаре всегда искал мягкие вещи и нежных существ, где можно было бы преклонить голову. Муми-папа отпускает кончик трубки, чувствуя горе, которому уже давно нет покоя. — Ты все еще думаешь о нем, Мюмла? — спрашивает он, и от вопроса в сумеречном воздухе клубится дым. Мюмла хмыкает. — О ком? У меня был не один «он», знаешь ли. — О нашем друге. — Нашем друге? — повторяет Мюмла, теребя воротник своего пальто. — Друзей у нас тоже много. У каждой мюмлы. Мы дружелюбные создания. Муми-папа вздыхает. — Раз не знаешь, кого я имею в виду, то вот мне и ответ. Неважно. О некоторых вещах лучше забыть. — Ты так думаешь только потому, что никогда ничего не забывал, Муми-папа. Ты не даешь себе шанса, ведь ты все записываешь. — А ты не даешь себе шанса вспомнить. Ты самое забывчивое существо из всех, что я знаю, Мюмла. — Я тренируюсь каждый день, — говорит Мюмла с легким смехом. Ее смех звучит как закрывающаяся дверь: тема закрыта. А вот Муми-папа не из тех, кто рано заканчивает дела. — Может, и мне стоит попробовать, — говорит Муми-папа с нытьём в ​​груди. Оно тянет его к океану, к странному чувству внутри, которое бежит вперед, оглядываясь на него через плечо. — Забытая рана боли принести не может. — Я бы так не сказала. Синяк легче задеть, когда думаешь, что у тебя его нет. Они оба умалкивают, когда в доме позади них что-то рушится. Похоже, её дети нашли что сломать. Муми-папа ворчит и пыхтит трубкой, поглядывая на Мюмлу в поисках извинений, которые, разумеется, не прозвучат. С тех пор, как он встретил ее, Мюмла ломает то, что ей не принадлежит. — Знаешь, он забрал с собой нашего сына. Наш друг, — отрывисто произносит Мюмла, и часть дыма попадает не в то горло. Муми-папа кашляет, но Мюмла мягка, как когда говорит о любом из своих многочисленных детей. Однако Муми-папа видит, как дергаются ее длинные пальцы. — Я проснулась одним утром, а они оба исчезли. Сначала я думала, что они вернутся, но вскоре мне самой пришлось уходить, так что если они и вернулись, то слишком поздно. Муми-папа хлопает себя по груди, пытаясь выкашлять дым. Мюмла вздыхает. — Тот крошка был единственным ребенком, которого я не потеряла намеренно. Они оба молчат, пока Муми-папа пытается не сильно об этом думать. Он обнаруживает, что не так уж хорошо справляется. Он нервно пережевывает то, что мог бы сказать, будь он немного смелее, и вместо этого спрашивает: — Ты скучаешь по нему? По малышу? — О, да. Я по всем своим детям скучаю, когда они вырастают и уходят. Даже по тем, чьего ухода не помню. Когда я их зову и вспоминаю, что их рядом нет, они словно уходят дважды. Мюмла снова смеется, прижимая большую руку ко рту. Ее кожа мягкая от детского масла и постельного белья. — Но я до жути рассеянна, — говорит она, пожимая своими могучими плечами. — Я всегда заглядываю наперед и забываю видеть их там, где они сейчас. Потерять кого-то вот так очень легко. Муми-папа долго думает об этом. — Ты забываешь все, что причиняет тебе боль, Мюмла? — Я, конечно, стараюсь, но все ещё может запутаться, — бодро говорит Мюмла, как будто ей пришла в голову отличная идея. Она смотрит на Муми-папу, улыбаясь, а тот недоумевает, где же прячутся заботы на таком прекрасном лице. — Ты действительно никогда не пробовал, Муми-папа? Муми-папа думает о своих мемуарах. Обо всем, что он написал, и всем, что он не написал. Если рассказать его правильно, прошлое может быть столь же знакомым, сколь и незнакомым, и Муми-папа задается вопросом, не является ли это по-своему забывчивостью. Да и к тому же, ему нужно думать о Снусмумрике, хотя Муми-папа часто старается этого не делать. «Не будет ли от этого больше вреда, чем пользы?» — думает Муми-папа в сотый, тысячный раз с тех пор, как Муми-тролль привел Снусмумрика домой в самый первый раз. Мюмла уже давно прошла тоску, а Снусмумрик остался в начале, он вообще не знает, что нужно горевать. А еще есть Юксаре — где бы он ни был, и каждый раз, когда Муми-папа думает о нем, он считает, что грядёт большой вред. — Если бы я начал забывать, дорогая Мюмла, то что бы я делал со своими секретами? — говорит Муми-папа, выпуская дым через нос, и он клубится серым в вечернем воздухе. — Они же не дети, в конце концов. Некоторые вещи нужно хранить. — Хм. Я не из тех, кто хранит вещи, — говорит Мюмла, похлопывая Муми-папу по плечу, когда встает. Теперь ее тень полностью накрывает его. — Ни секреты, ни детей. Между ребенком и секретом существует большая разница, думает Муми-папа, но сам лишь тихонько соглашается. Мюмла возвращается в дом, как раз когда Муми-тролль выходит. Дверь закрывается, и Муми-тролль плюхается в кресло, в котором только что сидела Мюмла. — Папа, если они ещё хоть что-нибудь сломают, я сойду с ума, — говорит Муми-тролль, потирая кончик морды, к которой, как оказалась, прилипло варенье. — Не представляю, как Малышка Мю их терпела. Неудивительно, что она сбежала. — Да, да, — отвечает Муми-папа, глядя на мост далеко внизу. — У детей мюмл есть ужасная привычка приносить с собой беспорядок.