Автобус и после

— Боже, если бы год назад кто-то сказал, что буду пить из твоих рук, я бы посчитал его за сумасшедшего, — Сфинкс, отхлебывая глинтвейн, взглянул в лицо Черному. Комната освещалась только зыбкими свечными огоньками и редкими фонариками. К тому же сидели вдвинувшись к стенке, под вторым кроватным ярусом, но даже в таком полумраке было видно ироничную сфинксову усмешку. — Ночь сказок лучше, чем ночь резни, — Черный решился сделать первый и последний за сегодня крохотный глоток. — Если бы кто сказал, что буду слушать ваши сказки без раздражения, я б тоже счел его сумасшедшим. — У тебя теперь своя, — Сфинкс снова внимательно посмотрел в лицо. — Видишь Ральфа? Твою сказку он без внимания не оставит. Черный покосился на мрачного, как грозовая туча, Р Первого и в очередной раз протянул Сфинксу широкую кружку. Скорее бы все закончилось. — Долго еще? — Многие уже высказались. Имей терпение и держи спину ровно, вожак. С достоинством. Десять человек, если я не ошибаюсь? — Сфинкс повел головой в сторону тамбура, где лежали наваленные рюкзаки. — Больше. Сказка вышла нелепой, но это волновало Черного меньше всего. Отвязаться от Ральфа помог Шакал, шикнув на воспитателя а после и вовсе разоравшись со стремянки о правилах поведения. Черный сразу ушел от греха подальше в тамбур, перебирать вещи, в сотый раз сверяясь со списком. Когда он заглянул в комнату, в воцарившейся тишине уже звучал голос Слепого. Потолочные светильники неприятно ударили ярким по глазам. Черный, пробираясь между прощавшимися, кивнул Стервятнику, который даже не заметил кивка, махнул Мертвецу и Лорду, поискал глазами Мака, но в хаотичном движении тел не смог разглядеть. Пожал руки Филину, Горбачу и, подумав, Рыжей — аккуратно, даже нежно, чтобы не сдавить хрупкую тонкую кисть. К Валету, улыбнувшемуся из своего угла, подошел в предпоследнюю очередь и крепко обнял, замерев на секунду. В последнюю — к Курильщику. — Ну, пока, старик… еще увидимся, — и быстро отошел, чтобы не глядеть в растерянное лицо. О Курильщике можно было подумать когда-нибудь потом. Сейчас не до рефлексии. Впереди, в предутреннем сумраке, желтел сквозь накиданные ветки невысокий автобус, сзади шелестело свадебное платье Спицы. Черный шел, не оглядываясь — в голову лезли суеверные мысли, что надо улизнуть как можно тише, пока серое здание спит. Он так и не выяснил, куда именно денутся оставшиеся — чувство, что, примирившись с Домом, так и не успел его понять, было отброшено как нерациональное. Насущные заботы Шестой тревожили сильнее. Последние три месяца приходилось сложно: время комкалось, Дом, словно дорвавшийся до ножниц неразумный, резал и прятал часы из суток и сутки из недель. В июне Черному и вовсе стало не до загадок, когда изо дня в день перед глазами книжка с правилами, ночью — хитросплетения автобусных проводов, а после его, вконец охреневшего от бессонницы, ловит у Шестой какой-нибудь Конь и протягивает список желающих уехать на «офтобусе». Лучший подарок бдительному Р Первому, о чем и было тогда высказано виноватому логу, пока тот разрывал и сжигал свою конскую грамоту. Табличка «Счастливого пути» на выезде из Города мелькнула и пропала. Поначалу беглецы тихо липли к стеклам, изредка перетекая с одного автобусного места на другое. Но когда на утреннем асфальте стало видно мелкие трещины, среди Крыс родилось смешливое хрюканье. Его подхватили Псы. Между рядами что-то покатилось. Автобус ожил, загалдел. В полуоткрытое окно водителя тянуло холодком от еще ненагретого солнцем кукурузного поля. Ветер обдувал шею, шевелил края дорожной панамы и Черный ее снял. Несколько раз подошла бритоголовая с картой — что в тандеме сектантов главная именно она, было ясно еще ночью. Рыжий вскарабкался на сиденье, объявил, что без бодрой дорожной музыки ехать неприлично, вытащил магнитофон под одобрительный гул пассажиров и заголосил «Дорогу в ад». Затем пришел черед других крысиных песен. В перерывах логи осаждали Лэри требованиями поцеловать Спицу. Рыжий скакал по салону. — Эээ, может, остановимся? — над Черным зависла физиономия Мартышки. — Нашему вожаку проветриться бы. — Зови, — бросил он через плечо, не отвлекаясь от дороги, которая на этом участке была отвратительна. Физиономия Мартышки исчезла. — Полная дрянь! — завопил через несколько секунд Рыжий прямо в ухо. — Пить настойки Стервятника в Наружности невозможно! Наш глинтвейн уничтожил бездонный Гибрид, покарай его Тарантул и матушка Анна. Выход… Черный ты слушаешь? Выход: спирт! Честный! Медицинский! У тебя есть. Спаси нас, великий кормчий, ведь те, кто остался, достойны… Автобус тряхнуло и Рыжий чуть не свалился на грязный пол. Черный коротко глянул на него: зеленые очки слетели, открыв жуткое сочетание — криво приклеенная ухмылка и больные отчаянные глаза. Догадаться, почему вожак пошел в алкогольный разнос было нетрудно: главная крыса оставил в Доме Рыжую и Мертвеца. Все, кто ехал в автобусе, кого-то оставили и глушили чувство потери за выпивкой, легкомысленными криками и песнями. — Сядь, — Черный дернул ловившего очки Рыжего за капюшон, тот шлепнулся на приступок возле водительского места. — Уймись и логов уйми. Потом будешь… Он не успел договорить: сзади взвыла сирена. И практически одновременно Рыжий крикнул: — Тишина! В наступившем безмолвии Старик прокряхтел с места: — Ты не дергайся, едь как ехал. Черный не дергался. Ехал, как ехал. Даже не успел как следует запаниковать, потому что был очень занят: собирал в уме заготовленную на случай дорожных проверок фразу, которая от звука сирены рассыпалась как детские кубики и никак не хотела составляться обратно. Оказалось, что погоня была не по их душу. Бело-синяя машина помаячила огнями в зеркале, обогнала и притерла впереди к обочине какой-то дерзкий строптивый автомобильчик. — Переждать бы, пока они тут шастают, — снова прокряхтел Старик. В совете не было нужды. Поля кончились, автобус свернул на первую же травяную колею, уходящую в лес. Беглецы вышли и разбрелись, потряхивая в воздухе затекшими ногами, озираясь и прислушиваясь к утреннему птичьему щебетанию. — Успел представить себя в арестантской хламиде? — тихо спросил Рыжий, протягивая портсигар. — Не успел, — Черный взял сигарету, которая заходила ходуном в дрожащих пальцах. — И не хочу. Рыжий, отвернувшийся к своим крысятам, вдруг присвистнул и отошел. Следующую минуту все смотрели, как Рыжий убеждает Гибрида отдать тесак, похожий на тот, каким рубят капустные кочаны. Где его прятал Гибрид, неизвестно. Видимо, где-то на себе, потому что рюкзаки лежали в автобусе. «Еще один кандидат в колонию, — подумал Черный о крысенке и перевел взгляд на своих. — Генофонда проверить не мешает, с него станется». Псы притихли, сбившись в кучу. Глядели на лес, под ноги, на сектантов. Куда угодно, только не на своего вожака. Черный помолчал, понаблюдал, как дружно на него не смотрят. Кивнул Псам на выдвинутую вперед морду автобуса: — Ну? А потом стоял и мрачно следил, как на капот аккуратно, один за другим, ложатся ножи. Гладкий кухонный, хищный зазубренный, один выкидной и даже один канцелярский. И бритва. Последним вышел Гном и, приподнявшись на носки, выложил маленькое шильце. Серодомные были напичканы животным страхом перед Наружностью. Кто-то больше, кто-то меньше. Но припрятать оружие в карманах и голенищах — Черный, как обитатель Дома, чувствовал это очень хорошо — их заставил не только страх. Автобус, будто закрытая капсула, вез в себе менталитет Дома, его правила. Дом разрешал убивать, если что-то угрожало его равновесию, как Помпея. Убивать за власть, как Рыжего. Убивать, если что-то не нравилось и вообще непонятно почему, как Краба. И, конечно, Дом разрешил бы им убивать Наружность, если той вздумалось бы грубо тянуть за рукав, пихать в служебные машины и везти поодиночке в свой мир, которого для них не существовало. Черного обдало запоздалым раскаянием: «Со Сфинксом шептался, да? Сказки рассказывал на лестнице, с Ральфом спорил, пялился на Курильщика в темноте. А свою стаю проморгал». На выходе из приступа самокопания Черный обнаружил, что стоит перед главным логом. — У тебя-то что? — со вздохом спросил он Лэри, заметив, как тот нервно тянет из-под свадебной рубашки ко рту свой металлолом. — Ничего, — коротко ответил Лэри. — Я все деньги на кольцо потратил. И добавил строго, без привычных дурацких ужимок: — Спица и Конь тоже без оружия. Не волнуйся, Черный. Мы понимаем, что нельзя. Вроде как в новую жизнь едем. Но ты уж довези, спрятаться бы поскорее. Рыжий, рассматривая железный конфискат, пропел: — На-адо же, от одного взгляда. Дисциплина, однако. «Растерянность в незнакомом месте, дрессура и случайность», — возразил про себя Черный. Вслух ответил, конечно, совсем другое: — Что, хороший подарок везем Наружности? Рыжий сунул в зубы Гибридов тесак и скорчил зверское лицо: — Кеуный Аайф дууак. — Вынул нож и продолжил. — Если бы нас стали забирать, не доехал бы ты до колонии. Разнимать бы полез, а потом с Лосем ручкался, пацифист хренов. Твой-то в рюкзаке ведь, я прав?

***

Прибыв на указанное сектантами место, развернули палаточный лагерь. Ветхие палатки остались еще с тех времен, когда Серый Дом вывозили на море. Рваные, они воняли пылью, у многих не хватало колышков. Для тех, кто не хотел дышать застарелой ветошью, был выбор: ночевать в автобусе или в дощатом домике на краю поляны. Тихий бритоголовый сказал, что этот сарай сколотили фанаты ангельского учения, когда проводили здесь свои сборища. В низине журчала вода. Первое время это постоянное журчание было непривычно, особенно по ночам. Давным-давно, когда интернат вывозили на море, его обитатели тоже ставили палатки. Ночевали под открытым небом, собирали ветки для костров. Из-за памяти о тех временах нынешнее житье поначалу давалось беглецам легко: это была не та Наружность, которую так боялись обитатели Дома. Не та Наружность, столкновения с которой — Черный старался быть честным с собой — он так не хотел последние полгода. Солнце жарило, на голые плечи садились слепни. Бритоголовая — во время расселения по поляне все уже перезнакомились и знали, что ее зовут Региной — отпугивала кровососов от нагретых палаток дольками лимона с воткнутыми в них звездочками гвоздики. Рыжий выведал от Старика, что у того в городе осталось жилье, маленькая однокомнатная халупка. Зато, как уверял Старик, в хорошем районе. Вожаки посовещались с бывшим директором и тот согласился ее продать, чтобы вложить деньги в строительство дома. Взамен он формально должен был стать главой их маленькой общины. Однако для этого требовалось снова объявиться в городе, а ближайший месяц, пока газеты шумят о странном Выпуске, про поездку нечего было даже думать. К тому же Старик отказывался ехать один. Черный был с ним согласен: если дело выгорит, старый человек с огромной суммой денег был чрезвычайно легкой и вкусной добычей для городских хищников. А пока ближайшее время предстояло выкручиваться самим. До осенних холодов оставалось полтора месяца. — Амиши из нас никакие, — проговорил Рыжий, когда они на пару с Черным набирали воду в узкой речушке. Вода была прохладной даже в июле. Видимо, выше по течению в нее впадало несколько родников. — У амишей хотя бы лопаты были, — Черный перехватил свою кастрюлю без ручки поудобнее. — И вообще, инструменты. Разводя очередной утренний костер, он думал, что беззаботная жизнь заканчивается вместе с продуктами из рюкзаков. Думал днем, снимая днем чехлы с автобусных сидений, чтобы раздать в палатки. Думал вечером, с отвращением жуя надоевший дикий щавель. По всему выходило, что надо идти к людям. К местным, до которых из-за разницы в несколько сотен километров не мог долететь шум, поднятый в Городе. На следующий день Черный стоял неподалеку от трассы и наблюдал, как строят придорожную гостиницу. Пыльные люди таскали мешки, рычали и дымили экскаваторы, хрустел щебень. Поодаль зеленела пара строительных вагонов с крохотными оконцами. И еще один, без окон, видимо, для хранения инструментов. На краю стройки приткнулась белая легковушка. Высмотрев человека, который был одет чище всех, Черный зашагал к вагончикам. Его взяли. Это было странно, но его взяли. Управляющий долго разглядывал права, выслушивая разработанную совместно с Рыжим и отрепетированную с ним же историю, как молодой недотепа решил попутешествовать, но остановился в ненадежном месте и остался без колес. — Папаше чего не звонишь? — пробасил управляющий, разглядывая права. — Отчим в отпуске. Убьет, когда приедет и узнает, что машину взял без спроса. Управляющий смахнул права в ящик облупленного письменного стола. Засопел в усы и предупредил, что за неделю на новые колеса не заработать, только на подержанные. Черный согласился на подержанные. И на то, что права останутся в залоге, тоже согласился. Это маленькое сближение с Наружностью прошло легко. С раннего утра до темноты он работал. Заодно смотрел, как льют фундамент, как укладывают бревна для маленькой сауны. А по ночам лежал в звенящей комарами подсобке, притворяясь спящим. Слушал тихие голоса: — …Залез, в общем, я на него. Страшно, но залез. Ну, обкорябался малеха. А там дух такой, на кедре. Густой, смолистый. Знаешь, как кедр пахнет? Не, не знаешь. И не узнаешь, потому что ты жирный, а шишки на верхних ветках растут. Как игрушки на елке, только липкие и далеко, руками не достать. Их колотушками специальными сбивают, понял? Вот достаю я колотушку, к шишкам тянусь и вдруг как шарахнет! Ком с когтями, прямо в морду. Сова это была. Сидела, видать, на кедре этом. А я в царство совиное, значит, с колотушкой своей… — … Сколько нам было? Четырнадцать? Пятнадцать? Наверное, пятнадцать, потому что шахту прикрыли как раз за год. Прикрыть-прикрыли, а ходы остались. И была у нас, мальчишек, легенда, что там можно найти неотработанное серебро. Те, кто постарше, лазили, конечно. Но боялись. Метан. А мы решили поискать это серебро, хотя тоже метана боялись. Если им надышаться, можно умереть. Про способ с канарейкой ты знаешь, наверное. Но откуда у нас канарейка. Вместо нее взяли очень крепкий чай. Друг сказал, что если под землей пить черную заварку без сахара, можно понять, чем дышишь. Потому что когда дышишь газом, горький чай становится сладким и отдает металлом. Серебро я тогда не нашел. Обморок нашел. Как меня вытащили, не понимаю… — … Я поднялся наверх, к парусам, Потерял свою ногу я там. Я одноногий моряк! Теперь плывем мы в Бостон, э-эй! Вот так я пел, а она слушала. Подходящая песня для дочки моряка, как считаешь? Мы песню эту потом всегда орали, во все горло, когда выходили в море. Эх, до сих пор ее, вспоминаю. Волосы рыжие, до того рыжие, что аж красные. Куда делась? Волной смыло, рыбкой стала. Накоплю немного, и снова в те места. Хочу еще раз увидеть воду на закате. Красиво это, море огненной воды… Ночные перешептывания напоминали Ночи сказок. Но в сказках Дома воображение морочил болотный туман, висело глухое небо без звезд, а над простаками смеялись голоса неведомых существ. Здесь, в вагоне, из памяти уставших строителей темнота выманивала другое волшебство. Такое, как в прозе Лондона и Мелвилла, как в стихах Киплинга, с той лишь разницей, что истории были реальны. Они происходили всего за десяток, а то и за пару тройку лет до Выпуска. Именно в эти душные ночи жесткая граница между миром Дома и Наружным миром, сквозь которую Черный не мог пробиться во время своего побега зимой, таяла. В один из вечеров к нему тоже пристали с просьбой рассказать что-нибудь. Черный предупредил, что он не рассказчик, и поведал душещипательную историю, как прошлым летом они семьей поехали на море. Отчим забрался в дикие места, и нырнул с подводной камерой, чтобы поснимать кораллы и больших медуз. Под водой не поладил с ядовитым скатом, с трудом вынырнул, а на берегу упал на руки подоспевшему в ужасе пасынку. Рабочие хмыкали, слушая как ошалевший Черный добирался по горному серпантину до больницы и еле успел. Рассказ понравился. Днем на него все же косились, но не так сильно, чтобы внимание переросло в проблему. Черный тоже косился. Хромой бригадир, с дубленой коричневой кожей, рассказывал как его в бытность промышленным альпинистом поил чаем через окно молодой болтливый художник. Вспомнился Курильщик, но тот не стал бы предлагать чай и вообще отъехал бы подальше. Бритый молодой крепыш — уж кто похож на бультерьера, так это он — днем лез ругаться с Черным из-за щебня, а вечером травил лихие байки из жизни футбольных фанатов. Ночью сквозь сон Черный с услышал, как этот анархист еле слышно бубнит пожилому работяге о своем детстве. Обычные детские трагедии, маленькие и большие. Но ответ пожилого оказался неожиданно лиричным: — Мы наталкиваемся на свое детство. Оно всегда такое, твердое, с острыми углами. И прекращается тогда, когда полностью разорвет на куски. Черный разглядывал пластиковый потолок вагончика, крутя в уме эти слова, пока за маленьким окошком не засвистела первая рассветная птаха. В обеденный час он подошел к пожилому попросить сигарету. То, что личные запасы табака кончились еще на поляне, Черного тревожило мало, но сейчас хотелось закурить. Рабочий открыл пачку: — Прошу. — Скажите, — решился спросить Черный, — откуда та фраза про детство. Ночью просто не спалось, я услышал. Пожилой, стоявший вполоборота, заинтересованно повернулся: — Из одной хорошей книги. Ты ведь тоже читаешь. «Последний дюйм» в твоей интерпретации меня повеселил. — Читаю, — согласился Черный. — Классику, фантастику немного. Я думал, тут вообще мало кто читал. Даже Олриджа, вот, не узнали. — А ты на людей гляди внимательней. Прямо гляди, не исподтишка. Черный посмотрел прямо. Как-то так вышло, что он действительно не замечал пожилого до этого разговора. Альпинист, рыбак, футбольный фанат и другие были зримы, выпуклы, их не нужно было специально замечать, они сами лезли в поле зрения. А этот был другой породы. Седой, с залысинами, глаза блеклые, но цепкие. Глаза-крючки. Жилистый. На безымянном толстое обручальное кольцо поверх корявых татуировок. Наколок. Пожилой отметил внимание к пальцам и усмехнулся: — Да, я много читал. Книги и физкультура были моими основными развлечениями. Я даже был помощником библиотекаря. Веришь? — Верю. Сам библиотеку любил не меньше, чем качалку. — Черный осекся, собразив, как это могло быть истолковано. Пожилой снова смерил его взглядом: — А управляющему тоже веришь? Права твои под залогом. По документам ты проходишь под именем его племянника и, полагаю, с совсем другой зарплатой. Так что держать тебя при себе ему весьма выгодно. Черный кивнул неопределенно: — Ясно. Благодарю за сигарету. И за разговор. Под вечер, отметив, что машина управляющего все еще на территории, он постучался в главный вагончик. — Да вот, вот твои деньги, как и договаривались, я не обманываю, пересчитай, — добродушно заулыбался управляющий, вынимая купюры из кошелька. На вопрос о правах, однако, вдвинул ящик поглубже и заулыбался еще шире: — А зачем уходить прямо сейчас? Поработаешь еще недельку, папаше… эээ, отчиму на бензин, а то и девчонку в кафе сводишь. Есть у тебя там девчонка? Перебирая купюры, Черный соображал как вести себя дальше. Пожилой оказался прав, а разводить скандал было рискованно. — Конечно есть, — он еще раз медленно пересчитал деньги, шевеля губами. Потоптался, старательно почесывая затылок. Хотел шмыгнуть носом, но переигрывать не стоило. — Так, значит, можно еще остаться? Управляющий маслился улыбкой. Черный кивнул и вышел. Весь следующий день Черный работал вполсилы. До темноты он старался не волноваться: если план А не сработал, значит пора переходить к плану Б. В общине на него надеялись, оставалось только дождаться ночи. Полуночные разговоры стихли и из звуков слышался лишь комариный писк. Черный знал, что наломавшиеся за долгий день люди спят крепко. Немного тревожил внимательный пожилой уголовник. Прокрадываясь в сумраке мимо сопящих на нарах тел, Черный остановился возле него. Пожилой спал, открыв рот и неудобно вывернув ногу. Охраны на стройке не было, однако на пути к вагончику управляющего заколотилось сердце. Время белых ночей давно прошло, но Черному казалось, что на улице недостаточно темноты. Слова Ральфа о колонии висели дамокловым мечом над головой. Возле двери Черный зашарил в кармане и паника усилилась: показалось, что забыл проволоку под подушкой. Та нашлась в другой руке. Он пытался успокоить себя тем, что замок на двери бытовки такой же, как в кабинете Акулы, а кабинет Акулы вскрывали все, кому не лень, в том числе и сам Черный, когда возил Курильщика звонить отцу. Но адреналин все-равно шкалил. Замковая собачка не нащупывалась. Наконец щелкнуло. За спиной хрустнула щебенка. — Трясешься? — шепнул насмешливо пожилой. Черный снял очки со лба и сунул в карман. Облизнул пересохшие губы. Пожилой поднял руку с маленькими железками. Отмычки. Хотел помочь? — Не трясись. Иди. Права были зарыты в бумаги и прочий ящичный мусор. Пока он закрывал дверь и протирал ручку полой толстовки, блеклые глаза сверлили затылок. Пятачок строительной площадки медленно высветлялся — из-за туч выходила луна. Нужно было торопиться. На выходе с территории стройки Черный остановился. — Я ходил только за правами. Там ничего, кроме бумаг. Это если думаете обнести вагон и свалить на меня. — Что, на малолетке были такие нравы? — фыркнул пожилой. — Не меряй все одной меркой, белобрысый. Но поведай как читатель — читателю: за что отсидел? — У вас жена и сын моего возраста? — кивнув в темноте на обручальное кольцо, Черный попытался отшить настырного провожатого вопросом на вопрос. — Или сентиментальные чувства или все-таки подстава. Других объяснений, зачем хотели помочь, я не вижу. Не дожидаясь ответа, он перешел пустую трассу. В спину долетел тихий голос: — Так взлом или угон? Ветви придорожного шиповника царапнули сквозь ткань толстовки и сомкнулись.

***

Жизнь на поляне перестала быть размеренной и закипела. Копали новыми лопатами фундамент для дома, таскали ведра для полива грядок, насаженных сектантами, Старик удил рыбу. Каждый день несколько человек шли на трассу торговать грибами и ягодами. Вставали в шесть утра, выходили с пустыми корзинами и кастрюльками, а к полудню, уже с полными, рассаживались как галки на обочине в километре друг от друга. Вожаки сначала делили их парами, по одной от каждой стаи: Волосач и Гном, Дикобраз и Мартышка, Конь и Пузырь, но потом стали перемешиваться. — Если будут спрашивать, кто такие, ври, ничего не доказывай, отвлекай вопросами или просто хватай свою чернику и уходи в лес, — Наставлял Черный липовых «дачников», обобщая свой опыт социализации. — Они сами придумают себе ответ. Их устроит любой, кроме правды. Неукоснительно полагалось бежать с черникой обратно в лес, если на горизонте виднелась патрульная машина. Для этого и ходили парами: один смотрел налево, другой направо. Беглецы, прижимая к животам нагретые бока корзин, ломились от патрулей сквозь кусты сначала в испуге, а потом и с хохотом, показывая вслед уезжающей машине неприличные жесты и голые зады. Страх быть замеченными превратился в детскую игру, в прятки-догонялки с Наружностью. К концу августа юная община жила настолько роскошно, что у женщин всегда водилось сладкое, а для мужского населения Старик пригнал доисторическую мотоциклетку, бесконечно удивив Черного, который втайне переживал, дотянет ли бывший директор до продажи квартиры со своей больной печенью. В сентябре жару угомонили холодные дожди. Поселенцы кучковались под навесом и в сарае бритоголовых. Рыжий использовал это время для проповедей, чтобы поддерживать имидж посланца небес: — Господь создал этот мир для радости и совершенствования душ. Тем, кто внял его гласу, он указал на земли благие и плодородные. Те же, кто остался глух, ютятся в камне и бензинном зловонии. Регина, сколько редиски дал нам господь через твои трудолюбивые руки? Сектантка называла количество. Рыжий записывал и прикидывал, за сколько выставить господний дар на продажу. Псы возились поодаль, давили яблочный сок из украденных яблок и мешали со спиртом: еда и вино, если верить крысиному вожаку, были не грехом пред Всевышним, но радостью на пиру его. Черный штопал рабочий комбинезон и старался не хмыкать слишком громко. — Ай да Черный, ай да супер стар, — бормотал Рыжий, забравшись в одну из сырых промозглых ночей к нему в палатку. — Обставил Ральфово предсказание. Тот, с наколками, говорил о твоей отсидке как о деле прошлом, считай, заговорил тебя перед Наружностью. Эта часть твоей биографии как бы сбылась, но ты в ней не участвовал. — Чушь не пори. И отвернись. Несет, как от бочки с сидром. — От всех сегодня несет. Один ты словно и не оставил никого. В Генофонде твоем и то понимания больше, он по Филину скучает. — Вот и лезь к Фонду в спальник. Чего ко мне жмешься. — Я уже ко всем лазил, ты самый теплый.

***

Три. Восемь. Пять. Один. Дальше непонятно, то ли единица, то ли семерка: Гном, семеня однажды с кастрюлей чая, споткнулся о рюкзак своего вожака. Сам обварился и рюкзак обварил. Когда обнаружилось, что, вместе с чистыми майками, Гном залил бумажку с нужным телефоном и адресом, Черный гонял виноватого Пса по всей поляне. Телефонная будка на окраине Города была исписана внутри и снаружи. Жженые кнопки. Кривой монетоприемник. Да, наверное, все-таки единица. Неделю назад Старик подал в Городе документы на продажу квартиры и вернулся в общину, ворча, что чертовы риэлторы сбили цену за срочность. Теперь он топтал жухлую траву неподалеку от будки, поглядывая то на небо, то на часы. До завершения сделки оставалось не так уж много. За время, проведенное в общине, слово «Наружность» утратило для Черного свой смысл. По крайней мере, тот, что вкладывали в него серодомные. В свободное от забот время он бродил по окрестностям, дышал намокшими листьями. Дышал и смотрел: вот поляна, вот опушка леса. Все уже знакомо, как содержимое личного рюкзака. Вот река, а через час ходу от реки — железнодорожная станция. Если идти в другую сторону, петляя сквозь лес и продираясь сквозь придорожные кусты, то окажешься на трассе. Сверху будет широченное, по-осеннему стальное небо, а внизу будет он, Черный. Стоит на вечерней дороге и смотрит, как возвращается Мартышка, везет Регину на мотоциклетке — катались за бинтами и йодом в деревенскую аптеку. Накануне Черный с Генофондом и Лэри ездили в небольшой городишко. Главный лог, нарядился в свою оперную сорочку, выпустив кружевной воротник и размашистые рукава из-под кожаного жилета («Спица сказала, мне идет»). Результат получился закономерным: аборигены не поняли подобной роскоши и, пока Черный и Генофонд выбирали в магазине новое радио, попросили у модника закурить. Лэри дрался, как лев, как целая львиная стая. Черный с Генофондом дрались как обычно. Ссадины на костяшках вкупе с чувством победы — убедительный пропуск в Наружный мир? А дальше по трассе стояли другие деревушки, жили другие аборигены, журчали другие реки, шумел другой лес, дачи, города, города, города. Горы. За горами море. Красиво, наверное, море огненной воды. Чего, спрашивается, истерил на зимних улицах? От чего бежал? Это чувство превосходства над прежним собой давало Черному ощущение, что он прочно стоит на ногах. Именно поэтому, собираясь в Город, он положил в карман листок с залитым телефоном. Звонок с автомата никто не будет отслеживать, да и до легализации общины оставалось всего ничего. И теперь, стоя в исписанной телефонной будке, Черный набирал последнюю цифру. Трубку взяли почти сразу. — Квартира Циммерманов. Алло… Алло, я вас слушаю. — Курильщик? — получилось глухо. Все-таки, несмотря на решимость, сейчас было не по себе. — Это Черный. Ты говорить можешь? Трубка замолчала. Наконец, голос Курильщика отмер: — Черный? — Да, я. Я, эммм, не отвлекаю? Просто узнать как жизнь. Вообще. — Вообще? — Да. Как жизнь. Не по себе явно было не одному Черному. Но Курильщик быстро выровнялся: — Ты с автомата? Определитель просто не высвечивает. В целом нормально, только звонок, конечно, неожиданный. Я тут в колледж собираюсь. И… и я рад тебя слышать. Черный тоже рад был слышать. Все-таки Курильщик оставался до конца самым здравомыслящим в Доме. Наружный. Ральф перед выпуском заставил его вести стукаческий дневник, но сейчас не было уже никакого Ральфа. Дом больше не давил на Курильщика, а внешний мир принадлежал им с Черным, излечившимся от боязни Наружности, в одинаковой мере. Курильщик спрашивал о том, как устроились, как Лэри, как Рыжий. Поделился, что выбирает тему отчетной работы и все никак не может выбрать. Не пытался выведать место общины, и Черный с благодарностью отметил про себя это понимание. Время, отпущенное монетками в автомате, капало. Старик недовольно постучал в стекло. Однако прощаться не хотелось. Когда еще выпадет возможность поговорить? — Курильщик, можно как-то аккуратно встретиться? Ненадолго, без свидетелей. Мы, конечно, уже не шибко скрываемся, но лучше чтоб пока без шума. — Колледж искусств, задний двор, в восемь. — Спокойно ответил Курильщик. — В восемь. Хорошо. До встречи? Оставалось услышать ответное «до встречи». Затем в контору со Стариком, а к восьми найти этот самый колледж искусств. Последний автобус в их направлении отходил в десять. — Черный, — голос в трубке вдруг дрогнул, — а…ты знаешь, что было после Выпуска? — Ну, мы уехали, — осторожно ответил Черный в замешательстве. Курильщик старался говорить спокойно, но интонации стали деревянными: — Я про оставшихся. Ты правда не знаешь? Они в коме. Нас допрашивали, их нашли в третьей, лежат как мертвые, только дышат. Слепой пропал, Лорд… Я спросил у Сфинкса, но ты же знаешь, как он отвечает. Комнаты разгромили, никто ничего не может объяснить. Черный смотрел перед собой и ничего не видел. Нужно было что-то отвечать. Курильщик дышал в трубку. — Слушай, это, наверное, не для телефона, — просипел Черный, чтобы ответить хоть что-то. — Я с автомата, тут время конч… Время кончилось. Старик гневно распахнул дверь будки. Он вышел, тяжело дыша, словно его отхлестали по щекам. Старик ругался и тянул за рукав — на остановку подходил маршрутный городской автобус.

***

За окнами тянулись городские пейзажи. Какие-то дворики, кучки домов, пыльные кусты, пожухлые липы. Стоянки, магазинчики. Автобус, видимо, решил протащиться по всем окраинам, пыхтя и взревывая на неровном полотне дороги. Пассажиры толкались и ровно гудели. Старик, притулившись на рваном сиденье, бормотал про какую-то квартирную «мелочишку», которую как раз успеют забрать, что надо все проверить, завертеть, закрыть, а уж потом ехать к риэлторам. Ровное гудение плыло над головой, Черный не вслушивался. Стоял, упираясь лбом в поручень, и прокручивал в голове минувший разговор. Спокойный, рассудительный, гордый Курильщик, конечно, старался держать лицо на последних фразах, но отчаянные ноты невозможно было спутать. Сфинкс — сволочь. Наверняка отвечал в лучших личных традициях. Курильщик сказал «как мертвые». Но ведь Слепой — в памяти всплыли знакомые, обманчиво равнодушные интонации — пообещал: «С ними все будет в порядке. Это уже моя забота.» Слепой бы и Курильщику, наверное, сегодня ответил бы так же. А что отвечать ему, Черному? Город в окне шел серо-желтыми пятнами. Черный близоруко прищурился: они свернули в знакомые места. Серый Дом возвышался теперь за другим забором, зеленым, ребристым. Таращился выбитыми окнами на мир, ничего уже не различая. Крыша без черепицы бугрилась в небо какими-то балками. Вдруг Дом дрогнул, и Черный вздрогнул тоже. Сквозь автобусный шум пробился другой, низкий, сплошной и механический. Над забором появился гигантский железный локоть и Дом дрогнул еще раз. Словно в киномонтаже, кусок воспитательского крыла неестественно покосился, поехал и рухнул, подняв серое облако. — Вот как его, — Старик тоже прильнул к стеклу. — Под снос, значит, видишь? Черный лишь сглотнул. Он годами ненавидел Дом. Он бежал из него и возвращался к нему после побегов, ненавидя. Он исходил Дом от подвала до крыши, дышал его запахами, мерз в его стенах, жарился в его стенах. Здесь он любил Лося и потерял Лося. Возил лицом по полу Хламовных, и сам через несколько лет не мог встать с пола. Хотя все равно потом вставал. Таскал из столовой бутерброды, бережно листал книжные страницы, психовал на Четвертую, наказывал и бинтовал разыгравшихся Псов, пил яблочный сок со спиртом. Он здесь даже пел иногда. Но это было после Клетки, а сначала была драка, их последняя со Слепым. Затем шахматная партия в изоляторе, которая вымотала так же, как драка, потому что именно во время шахмат пришлось, наконец, сознаться себе в некоторых вещах. «Закон непротивления», о котором он спьяну накарябал на стене, нарушив собственное же правило ничего не писать, был кратким выводом из тонны передуманных мыслей. Например, что Дом — вовсе не коробка с сумасшедшими инвалидами, а отдельный мир. Текучий, переменчивый, и в то же время очень стабильный, а, главное, живой. Дом нельзя было подчинить себе, как нельзя подчинить погоду. Отдельных людей — можно и даже нужно для их же блага, чем и занимались вожаки, а Дом — нет. Прожив здесь двенадцать лет, Черный умудрился лишь взойти на порог настоящего Дома и то в самую последнюю весну. Но поставить рядом с собой Курильщика не успел. Он даже не успел толком понять, хочет ли идти дальше, поэтому жестокая, но менее всего чувствительная к Дому Шестая была идеальным местом для него. После Выпуска же гораздо важнее было войти в Наружность. Черный полагал, что, отрешившись от Дома, уверенно шагает в ней и ведет за собой общину. А сейчас, наблюдая, как машины раздирают и откусывают большие куски от серых стен, Черный с ужасом думал, что если бы Курильщик действительно вошел в Дом, то звонить было бы просто некому.       «Хотя и сейчас уже не позвонишь» — мысль горькая, но правдивая. Курильщик жив, обескуражен и одинок, ему нужны хоть какие-то объяснения. Но если для Курильщика диким был сам факт, что серодомные выбрали стать овощами, лишь бы не оказаться в Наружности, то для Черного диким был только способ. И эта разница неминуемо всплывет в разговоре. Как обьяснить то, что сам едва осознал за полгода до Выпуска? Рецепт «ври, ничего не доказывай, позволяй самому придумать ответы» применим к кому угодно, только не к Курильщику. Честнее вовсе не приезжать на встречу, чем сидеть и врать в глаза. Дом, дав Черному Курильщика, не позволил развить наметившуюся дружбу, даже в Наружности расставив их по разные стороны своего порога. Наконец, забор кончился. Квартира Старика находилась действительно в хорошем районе. Прилизанные, стройные ряды многоэтажек, чистые газоны, усыпанные листьями, а не мусором. Парк невдалеке, смотревшийся прилично и безопасно. На стоянке четкими рядами блестели машины. Не хватало только консьержки на первом этаже. Черный шел за Стариком, отстраненно отмечая все это благополучие. Старик позвенел ключами, и обернулся: — Да не стой ты, заходи, я тут быстренько. Квартира как квартира. Видно, что запустелая: ни лишней мебели, ни занавесок. — Руки можно где-то сполоснуть? — обратился Черный. Все-таки за время дороги нахватался за липкие поручни и сейчас невидимый слой городской грязи лип к ладоням. И очень хотелось умыться. Старик приоткрыл дверь темной ванной, а сам уплелся в комнату, застучал, зашурудил, копаясь в одиноком шкафу. Идти в стариковскую ванную было брезгливо и Черный прошагал на кухню. Плеснув в лицо хлорной, застоявшейся в трубах водой он оглянулся в поисках, чем бы вытереться и увидел, что из-за холодильника торчат свернутые трубки газетной макулатуры. Он вытащил газеты и опустился на пол — сидеть было не на чем. Листы немного выцвели, но взгляд сразу уцепился за заголовок: «Продолжается расследование по делу бывшего директора интерната для детей с ограниченными возможностями». Он перевернул страничку, потом другую и так и остался сидеть на полу, сминая тонкие листы, отбрасывая просмотренное, выхватывая по диагонали новые и новые броские слова: — «Кома» — «Кома» — «Анабиоз» — «Глубокая кома» — «Белоснежки-инвалиды» (Черный задохнулся: это люди писали вообще?) — «Вывести из глубокого сна не получается даже медикаментозно» Жирный шрифт сменялся обычным, и снова переходил в жирный. Квартира Старика исчезла, остался пол и разбросанная по нему пресса. После летних номеров начался сентябрь: — «Первоклассные условия» — «Внутривенное питание» — «Противопролежневые матрасы» — «Высокоточные медицинские приборы» С помятой странички на Черного глянул Кролик. Косится, брови домиком, сгорбился под конвоем мужчины и женщины со скорбными честными лицами — видимо, родители. Имена в статье шли уже вместе с кличками. Двадцать шесть человек. Вот Рыжая. Яркая Рыжая, красивая, быстрая. Это ей противопролежневый матрас? Вот Горбач. Горбач, выпевавший своей флейтой радость и горе Четвертой, автор грустных и прекрасных стихов, накарябанных на стенке. Местных злых собак он кормил с рук своим хлебом. Ему — внутривенное питание? Валет. Лицо начало гореть, Черный отложил газету, встал, умылся второй раз и снова сел на пол. Валета он звал с собой в открытую. Валет знал разного Черного, в том числе еще с Хламовника, но был в Шестой ему самым близким, если можно так сказать про иерархию Псов относительно вожака. Валет — музыка всего Дома, пел так, что другие замолкали, подбирал на ходу, на слух. И теперь ему в уши — писк медицинских приборов? «С ними все будет в порядке» — сказал Слепой. Зимой Черный признал в нем Хозяина дома. Боязнь Наружности, раздерганные Выпуском Псы, права и автобус были главными проблемами, и не было оснований не верить тихому «это уже моя забота». Из коридора послышалось шарканье. Черный поднял глаза на Старика. Тот, обняв торбу, из которой высовывался краешек часового циферблата, глядел в сторону. — Вы читали эти газеты неделю назад. — Сказал Черный утвердительно. — А потом вернулись в общину, и ничего не сказали. Старик достал пыльную бутылку из шкафа. Застучало о стакан горлышко. Черный смотрел и понимал, что дальнейшие слова бессмысленны: Старик нарочно промолчал, иначе общину бы залихорадило. А его прошлый выпуск утонул в крови. Но, тем не менее, бывший директор в тюрьму не сел. Вспомнилось, что, будучи еще мальками, они подслушали сплетни поваров о том, что директор «совсем зарвался и отгрохал себе хоромы». — У вас раньше был свой частный дом, — бесцветно проговорил Черный. — Был домишко, — Проскрипел Старик. — Ну, как, домишко. Пять комнат, сад, террасса. Да сплыл, как расследование началось. Робу-то полосатую надевать никому не охота. А ты думал, откуда я знаю эту конторку быстрых риэлторов? С тех времен и знаю. Чую, проклятый был этот интернат, что ни выпуск так боже упаси. Вы вот тоже. — Последние слова Старик пробормотал, уже совсем отвернувшись. Накатила тупая усталость. Пока тряслись в трамвае до офиса, наступил вечер. После мягких уличных фонарей белые лампы конторы напомнили Могильное освещение. Черный, дожидаясь, пока Старик копается в договоре, смотрел по сторонам. Полки с бумагами, серый шкаф, черный ковер, стальной сейф. Строгая обстановка, терпеливые лица служащих, спокойно ждущих, когда клиент и его сопровождающий вникнут в россыпь мелких букв и несколько раз пересчитают наличные. Пока Старик расписывался в пятнадцати местах, Черный попросил телефон. Номер такси был записан еще в трамвае. Во время бумажной возни и тем более при пересчете денег Черный отодвинул все переживания, сосредоточившись только на том, что происходит здесь и сейчас. Но в машине, передавая Старику рюкзак с деньгами, предупредил водителя, стараясь чтобы прозвучало как можно более уверенно — все-таки в такси он ехал первый раз: — В два места. И попросил Старика: — Подождете в машине? Это недолго. Старик, довольно обнимая рюкзак, вытянул из кармана плаща фляжку. Машина пересекала громадные яркие проспекты, виляла по узким улочкам и, наконец, мелькание фонарей замедлилось. — Вам к центральному входу? — уточнил таксист. Видимо, уже подъезжали. — С обратной стороны. Да, вон там где-нибудь, на обочине. За витиеватым ограждением заднего двора росло несколько каштанов, раскидистых и черных в это время суток. Свет фонарей не доставал до них, освещая лишь небольшую площадку с парой резных скамеек. Колледж искусств, все должно быть красиво. Восемь вечера в конце сентября — это темень, если нет уличного освещения. За забором, между высокими кустами и проезжей частью, его не было. Черный стоял поодаль, надвинув капюшон и смотрел сквозь переплетение веток на освещенный пятачок, где сидела в коляске худая фигурка. Видимо, Курильщик оделся слишком тепло, почти по-зимнему, потому что принялся расстегивать пальто и стащил с себя свитер, кинув его на узорчатую спинку скамьи. Восемь пятнадцать. Машина за спиной ждала с выключенным двигателем, оставив только огни габаритов. Фигурка начала нетерпеливо ездить по облетевшим с каштанов листьям от скамьи к скамье. Черный сам толком не мог объяснить, зачем это ему нужно — таиться здесь, прятать руки в карманы и наблюдать за нервными движениями коляски. Это было иррациональное чувство, близкое к самоуничижению. Что-то вроде «дойти до конца», раз не смог выговорить в телефонную трубку «я не приду». Несмотря на расстояние, отдалившее их друг от друга перед выпуском, несмотря на их недо-дружбу, Курильщик был единственным в Доме, который принял когда-то его сторону и остался самим собой. И теперь Черному казалось, что нельзя просто уехать, что честнее вот так стоять и маяться по разные стороны забора, пусть даже маялись они о разном. И — да, очень хотелось просто увидеть. Часы на руке высветили восемь двадцать. Скоро бывшему директору надоест ждать, фляга небольшая а таксист неразговорчив. Черный колебался в темноте за своими кустами — не хотелось уходить первым и оставлять одинокого Курильщика под светом фонарей. Однако тот, притормозив медленное перекатывание коляски вдруг обернулся к выходу с заднего двора: со стороны центрального входа к Курильщику приближался мужской силуэт — Черный расслышал только «Эрик» и «потерял». Фигурка оглянувшись напоследок, поспешила навстречу мужчине. Площадка опустела. Поднявшийся ветер зашевелил на узорчатой перекладине рукава брошенного свитера. Такси нетерпеливо просигналило тройным гудком и этот звук словно что-то сдвинул внутри. Черный перемахнул через ограду, как перепрыгивал, воруя яблоки, через заборы спящих придорожных домиков, дернул со скамейки свитер и на ходу запихал в рюкзак, на самое дно, представляя, какую картину увидит Курильщик, если вернется за потерей. Но у Черного в голове была другая картина: как этот свитер толстой уютной вязки напяливает на себя городской бомж — они со Стариком видели, сколько их таскается вдоль проспектов. Снова улицы, фонари, размытые из-за запотевших стекол. Людный автовокзал, неразборчивый голос, объявляющий посадку, опять фонари, редеющие на выезде из города и, наконец, темные поля. — А ничего съездили, ровно, — Старик похлопал по наружному карману рюкзака. — Не доехали еще, — хмуро отозвался Черный. Через несколько часов они должны были выйти на обочину в условленном месте, где, по договоренности, их ждал кто-нибудь из общины на мотоцикле. Старик был доволен, а Черному казалось, что автобус едет по дну ямы — так было темно за окнами. На душе тоже было темно, как в яме и теперь с ее дна поднималась черная, глухо клокочущая злость.

***

Во время мотоциклетной тряски по корням Черного словно разъедало изнутри. Едва круглое пятно фары перестало метаться и застыло на приобщинных кустах, он рявкнул Мартышке: — Зови вожака. Тот скатился с сиденья, тенью брызнул к одной из еле различимых в темноте палаток и скрылся внутри. Черный, не обернувшись на закряхтевшего в коляске Старика, пошел следом. Из палаточной дыры показалась голова. — Кого я вижу! — Рыжий громко зевнул и поправил съехавшие во время сна очки. — Что, не терпится осыпать меня деньгами? Закидывай прямо в палатку, я не против. Черный выволок Главную Крысу на холодный ночной воздух: — Быстро за мной. — И, не оглядываясь, пошел через спящую поляну за территорию, к стоящему меж сосен автобусу. Рыжий, видать, почувствовал неладное, молча вделся в кеды и зашагал рядом, шурша опавшими листьями. Скрипучая водительская дверца распахнулась. Аккумулятор оказался не разряжен, по салону разлился желтый свет. Черный пропустил Рыжего в салон, вручную захлопнул пассажирскую дверь и жикнул молнией рюкзака. Ткнул в грудь ворох газет. — Ты знал? Рыжий, стоя, пролистнул одну, другую. Поднял голову: — Что именно? — Что так будет! — Знал, — голос звучал ровно. — Что с ними?! Рыжий кинул газеты на сиденье и вдруг снял очки. Глядя в лицо своими глазищами, неожиданно жестко произнес: — Ушли. Неестественный контраст: мягкие, печальные глаза и твердо сжатые, напряженные челюсти. Черный рассматривал это странно лицо. Злость подкатывала к горлу: — Это мы ушли! Они остались! — Нет, Черный. Это мы остались. Ты слышал, что на Последней Ночи говорил Слепой. — Слепой. — Глухо повторил Черный и танком пошел на крысиного вожака. Тот не отступил: — Ты увел нас, а он — тех, кто не захотел остаться в Наружности. — Они у медиков! — Тем не менее, они ушли. Уходят именно так. — Они лежат на этих чертовых матрасах! Куда они ушли?! Рыжий глубоко вздохнул и нахмурился, кусая губы, словно решал внутренний сложный вопрос. Посмотрел на закаменевшего, полного ярости, беды и непонимания Черного и, наконец, решился: — На Изнанку. — Дома? — это слово само неожиданно вывалилось изо рта, вопрос прозвучал как-то тупо, но в памяти всплыло именно это словосочетание — «изнанка Дома», которое мелькало в чьем-то ночном шепоте. Однако, когда и где, вспомнить было невозможно. Рыжий качнул головой: — В Доме на нее был выход. — Но Дом разрушен! — И поэтому никто больше не уйдет, — утвердительно кивнул Рыжий. — Никто из тех, кто выбрал жить в Наружности. Казалось, еще чуть-чуть, и в мозгу перегорит, будто провод, какой-то самый главный живой нерв. — Черный, — голос Крысиного вожака зазвучал мягче, — в больнице их Наружная часть. Тело, если хочешь. А сами они уже не здесь. Если ты до сих пор не понимал, то и сейчас тебе тяжело поверить. Я знаю, тебе плохо, мне тоже плохо, но у меня нет другого ответа. Хоть под автобус меня положи, мне больше нечего тебе ответить. Второй раз за сегодняшние огромные сутки накатила усталость. Уже окончательная. Ноги и спина отказали, и Черный опустился на сиденье. За много лет в стенах Дома и особенно находясь практически лицом к лицу в общине, он достаточно изучил крысиного вожака. Рыжий хороший актер: хотел бы отвязаться — пролистал бы все газеты, изумляясь и прикидываясь несведущим. Похоже, Главная крыса выложил то, что действительно думал, не юля. А значит, так же был задурманен сказками Дома, как и большинство. Или не сказками? Как-то весной стая полсуток не могла добудиться Филина и успела сжечь ему за это одну бровь. Вторая уцелела, благодаря Валету и самому Черному. Филин потом врал, что отравился новой партией Могильного спирта, а Черный задумался о сухом законе. Так да или нет? Черт его поймет, не было уже сил разбираться. Валет лежит. Рыжая. Филин. Горбач и ещё двадцать два человека, хотя Неразумным, может, так даже и лучше. А разумные сами выбрали, каким путем бежать от Наружного мира. Слепого нельзя предугадать, как и границы его возможностей. Может, опоил наркотой. Выманил душу, если она есть. Или после Выпуска у него открылся какой-нибудь третий глаз, и этим глазом чертов Хозяин Дома вогнал в вечный сон всех, кто согласился. Рыжий, вон, заворожил сектантов своими двумя. Но как можно на это согласиться? Тот же Филин, хороший Пес, сильный, хоть и колясник, сейчас в чужом Могильнике. Точнее, в больнице. Почему не поехал искать после Выпуска свою Бедуинку? Ту увезли родители несколькими днями ранее. Кажется, у Филина не было родителей. Черный предположил безнадежно: — Может, есть вероятность как-то их разбудить? Не знаю. Электрошоком каким-нибудь? — Ты ебанулся? — печально спросил Рыжий. — Да. — Черный, закрыв глаза, опустил тяжелую голову на скрещенные руки. Металл промерзшего поручня холодил сквозь куртку. — Да какой электрошок, господи, просто не знаю. Валет… — А у Валета все будет хорошо, — с мягким нажимом перебил Рыжий. Аккуратно сел на противоположное сиденье через проход и тихо продолжил: — У Валета все будет хорошо. У Филина все будет хорошо. И у Горбача все будет хорошо. И у Красавицы все будет хорошо. И у Македонского все будет хорошо. И у Толстого все будет хорошо. Он замолк и встал. Щелкнула панель приборов, в салоне разлилась темнота. Закрытым глазам сразу стало легче, а с затылка будто сняли груз. Черный поднял голову. Едва различимый Рыжий вернулся на место, глубоко вздохнул в автобусном безмолвии и продолжил: — И у Рыжей все будет хорошо. И у Мертвеца все будет хорошо. И у Лорда все будет хорошо… Черный, смотрел то на силуэт Крысиного вожака, то в окно, на кромешную сентябрьскую темень, и под убаюкивающий голос казалось, что нет рядом никакой поляны. Что их автобус затерялся в лесу и стал совсем маленьким, а призрачные стволы сосен, наоборот, вытянулись и шумят огромными кронами в невообразимой высоте. Рыжий закончил с ушедшими и в тишине салона поплыли имена беглецов. —… у Лэри все будет хорошо, у Спицы все будет хорошо, у Коня все будет хорошо, У Гнома все будет хорошо, у Фонда все будет хорошо, у Мартышки все будет хорошо. — Хватит, — вздохнул Черный. Пора было приходить в себя. — Развел тут. Заканчивай баюкать, я тебе не Белобрюх. — И у тебя, мой юный друг, тоже все будет хорошо, — Рыжий, незаметно успев нацепить очки, вернулся в свое привычное амплуа, — если будешь слушать папочку Рыжего и выделишь ему тихий уголок в новом доме. Черный поднялся и молча открыл пассажирскую дверь. Кивнул Рыжему на выход. Захлопнул за ним и остался один в глухой черноте автобуса. Не хотелось возвращаться в тесную палатку и вертеться, маясь мыслями, на отсыревшем лапнике. И вообще идти на пусть и спящую, но полную людей поляну не хотелось. Лучше уж здесь, в темноте, на заднем сиденье. Однако не успел он положить рюкзак под голову, как дверь снова лязгнула и в автобус ввалился Рыжий, обмотанный спальниками. — Кто для радости беспечной, кто для ночи бесконечной,— Рыжий выпутался из пропахших костром мешков и кинул один в Черного. — Сегодня она долгая и холодная, а сопливый вожак никому не нужен. — За своими крысятами лучше следи, — пробурчал Черный, заворачиваясь в спальник. — Мартышка, вон, несколько дней кашляет, а еще нас ждал на дороге. Хлипкие они у тебя какие-то. Никакой закалки. — Да уж, не закаляемся, строем не ходим, храпим недружно, — согласился Рыжий, прилепляя крохотный фонарик-ночник к потолку автобуса. — А Мартышку я лечу горячим чаем и наложением рук. Черный вспомнил, что кроме бревен надо бы еще и градусник, измерять температуру наощупь — способ ненадежный. Но эта мысль обозначилась мельком и пропала. Не до общинного быта сегодня. Между поляной и автобусом по-прежнему лежали тысячи километров глухомани. Привалившийся через пару сидений спиной к окну, укутанный в спальник Рыжий завозился и протянул в полумраке термос. Вставил в зубы самокрутку и завозился вновь. Ругнулся вполголоса на выпавший коробок. Черный, дотянувшись с зажигалкой, обнаружил, что в рыхлом спальнике крысиного вожака угнездился еще и магнитофон. Раздался щелчок и магнитофон зашипел, неторопливо перематывая кассету. — Только не «Дорогу в ад», — предупредил Черный. — Ваши крысиные визги за лето вот где сидят. — Твоих любимых «Пет шоп бойз» не нашел, — лениво огрызнулся Рыжий и нажал кнопку. Кассета пошуршала чистой пленкой, а затем негромко и четко вступила одинокая гитара, прокладывая ритм. Сразу вплелся рисунок задумчивой мелодии. Вторая гитара звучала редко и грозно, словно эхо в диких горах. Под эту размеренность казалось, что маленький автобус покачивается одиноким суденышком, и безбрежный темный лес сам несет на своих волнах все дальше и дальше двух примолкших беглецов. — У тебя есть еще табак? — обернулся Черный к крысиному вожаку. — Есть, — невнятно усмехнулся Рыжий и, кинув портсигар, открыл верхний люк. Черный лежал, стряхивая пепел на пол, в темноте, еле подсвеченной желтым ночником и думал. О тех, кто так и не захотел выходить из Дома и о тех, кто все-таки из него вышел. Глядя на притихшего Рыжего, думал, что тот явно не на одной лишь поддержке Мертвеца продержался в вожаках так долго, что остался им насовсем. Думал о Рыжей, которая заклеивала его пластырями на пару с Македонским. О том, что Мака, как и Лорда, не было в больничном списке, и что на самом деле уже без разницы, где они сейчас. Думал о Доме, который окончательно этой ночью уходил, уплывал в прошлое. Сквозь плотную ткань рюкзака пробивался еле заметный чужой запах, травяной и сладковатый, похожий на запах таволги, растущей на речном берегу. Про таволгу рассказывала летом сектантка, заваривая ее в общинный чай. Черный думал о том, что Курильщик теперь вряд ли узнает, что след одеколона на его свитере напоминает запах первого лета в Наружности. А для самого Черного, наоборот, эта трава будет напоминанием о том, каким самонадеянным он был, набирая полустертый номер. Две струйки табачного дыма свивались у потолка и уплывали в распахнутый люк. Наблюдая за ними под медленные гитарные шаги, Черный хотел подумать еще о чем-то, но забыл, о чем и не заметил, как уснул.

***

Проснулся он от страшного грохота. По стеклам колотили с такой силой, словно хотели вынести их все разом. Выпутываясь из спальника, проливая на себя незакрытый термос, Черный узнал в колотивших Дикобраза и Прыща. Тут же кто-то отшвырнул пассажирскую дверь и в салон ворвались крики: — Коня! — Деревом! Вожаки одновременно рванули к выходу, столкнувшись, окончательно вышибли дверь и понеслись через рассветный сырой туман за логами. Подбегая, Черный увидел, что дело плохо: Коня полностью накрыло верхушкой сухого, подточенного временем ствола. Лица не видно, под разлапистой веткой, придавившей голову, комки жухлой травы стали бурыми от натекшей крови. Самое плохое было то, что лог не откликался. Из кустов вынырнула Спица, бросилась к Коню, на Спицу налетел Лэри. Рыжий, успевший добежать первым, оттолкнул обоих. «Только бы не позвоночник», — мелькнуло в уме. Еще не проснувшись до конца, обдирая ладони о кору проклятого дерева, Черный уже ревел во все горло на пару с Рыжим: — Регина!!! Через поляну, прижимая к боку ветеринарную сумку, бежала бритоголовая. Новый день начался.