Автобус и после

Вокруг шумел Город. Низкое серое небо ранней весны, которая все никак не могла разлучиться с февралем, цеплялось за верхушки бетонных муравейников, за заводские трубы, и сквозь сетку проводов было видно, как быстро летят тяжелые облака. В это время года люди старались не задерживаться на улице, деловито перебегая широкие ленты дорог, путаясь в транспортных развязках, ныряя за двери теплых магазинов, спасаясь от железного ветра. Запах суеты, движения, автомобильных выхлопов вперемешку с холодным воздухом — таков запах Города в начале весны, и этот запах Черному нравился. Он приехал две недели назад, в конце февраля, насовсем. Город встретил пленкой утреннего льда на вокзальной площади, вытряхнул остатки дорожного сна, сыпанув на голову мелкой холодной крупы, и принялся скептически разглядывать через линзы стоящих поодаль многоэтажек. Черный спокойно дал Городу себя рассмотреть и начал осматриваться сам. Четверо из его бывших Псов сновали где-то в переплетении городских улиц, грелись под боком у подружек, кидались талым снегом в парках по выходным, чокались яблочным сидром, дышали подмороженным воздухом, выходя ночью покурить на свои балконы. Их телефоны и адреса были записаны и рассованы по карманам рюкзака, но Черный не хотел звонить, пока сам не встанет на ноги. Искать Курильщика он не собирался вовсе. От газет четырехлетней давности не осталось даже пыли. Свитер из напоминания о тяжелом вечере через месяц превратился в обычную теплую поддевку, в средство, чтобы не околеть под ноябрьским ледяным дождем, а затем и вовсе затерялся. Сожженный автобус тлел в полях. Время текло, унимая остроту скребущего чувства. Картина темной осенней площадки с напрасно ждущим одиноким колясником размывалась, блекла и уходила все дальше и дальше, пока не ушла совсем, в темноту. Может, как-нибудь встретятся, если выпадет случай. Может быть. К вечеру после приезда в кармане куртки лежали ключи от съемной квартиры. Через три дня к ним прибавился пропуск на работу, с отвратительным графиком, зато гарантированной зарплатой. Еще через день — ключи от машины, не бог весть какой, но Черный, единожды окунувшись в утренний трамвайный ад, вышел из него готовый сесть на гречу, но вложить предпоследние деньги в любую жестянку на колесах, чем еще раз проехать общественным транспортом в час пик. Это было две недели назад. Достаточный срок, чтобы понять: ему, наружному до мозга костей, однокомнатное городское одиночество как живительный раствор по венам. Потому что когда свободен, у одиночества, как у монетки, появляется вторая сторона: независимость.

***

Сначала его гоняли по мелочи на его же собственной машине. Черный не противился: бензин оплачивали с лихвой, почему бы не изучить Город за чужой счет? Первый крупный заказ пришелся на место, указанное в накладной как «Рай». Облицованное мрамором здание, казалось, могло вместить все праведные души за последние лет тридцать — настолько оно было громадным. Грузовик с логотипом компании два раза кружил вдоль «Рая», выискивая место разгрузки, а потом, когда Черный наконец проник внутрь колосса, еще некоторое время пришлось искать нужного человека. Точнее, он сам вынырнул из незаметной дверцы, как раз в тот момент, когда Черный задумался на площадке между двумя коридорами, одинаково устланными ковровой дорожкой, выбирая, направо ему или налево. — Вам кого? — слегка запыхавшийся мужчина мазнул взглядом по растерянному Черному. — Доставка, — он тоже оглядел запыхавшегося. Фамилия на карточке, прицепленной к карману пиджака, совпадала с той, что значилась в накладных. Рваные джинсы, каждая дыра стоит, наверное, как ползарплаты. Вторая половина ушла бы на такую же стрижку. — От вас заказывали оборудование для концерта. — Отлично. Давай на сверку. В помещении большого холодного склада, где ждал загнанный грузовик, шаги отпечатывались гулким эхом. Мужчина на ходу ловко обернулся вокруг себя: — Я здесь аки архангел, отвечаю за все, хотя по факту — художественный отдел. Ты один? Вижу, что один. Значит, наши разгрузят, пока подписываю. Он с легкостью запрыгнул в распахнутое железное нутро, цепко ухватившись за стойку. Мельком осмотрелся, сверяясь с бумагами. Выпрыгнув так же легко, сбил невидимую пыль с пиджака, пригладил ухоженные волосы. «На излете мужской красоты» — кажется, так оценивала подобный тип внешности Габи, когда листала на веранде на пару с Конем какой-то глянцевый журнал. — Все в порядке. Давай за мной. За дверью с надписью, обозначающей, что здесь располагается именно художественный отдел, почти вплотную к письменному столу сияла латунью барабанная установка. «Архангел» вновь пробежался глазами по Черному и наклонил блондинистую голову. — От вашей компании раньше ездил другой парень, — пояснил он свой интерес и улыбнулся. — Значит, ты новенький. Что ж, будем знакомы. Эрик. Называя себя и пожимая гладкую руку с крупным перстнем, Черный не удержался от усмешки, однако, спохватившись, приветственно скривился. — Чувство, что мы пересекались где-то ранее. У тебя знакомое лицо. Клуб? Спорзал? Нет? — предположил новоявленный Эрик, отдавая накладные с широкой росписью и печатью. — Да вряд ли, — Черный потер затылок, припоминая виденные за неделю лица. — Я тут недавно, в городе. — О, тогда добро пожаловать! Ты, я вижу, за собой следишь. Захочешь в тренажерку, могу подсказать. Сауна, бассейн, одноразовые полотенца, кондиционер само-собой, в общем, все на уровне, — Эрик заговорщицки подмигнул. — Новичкам с достойной фигурой скидка. — Посмотрим, — уклонился Черный, нажимая на дверную ручку. Одноразовые полотенца в его финансовом положении относились к миру высшей роскоши. — Посмотри, — Эрик вышел следом, но до конца провожать не стал. — Ладно, выгружайтесь там. С тобой не прощаюсь, следующий заказ на завтра. И нырнул за очередную незаметную дверь. «Сноб», — заключил Черный, передавая райским мерзлые бобины кабеля и трубчатые железные суставы. — «Дерганый, нестабильный. Старше лет на пять, а подвижность как у Мартышки». «Только Мартышка не голубой», — мрачно обобщил он свои наблюдения вечером, пережидая красный за рулем своей развалюхи по дороге домой. Этот модный Эрик выделился ярким пятном среди всех заказчиков минувшей недели, и мысли закономерно возвращались к новому знакомству. «Да какая разница. Я не мальчик в резаных шмотках. Меня не касается. Это Город, люди разные», — размышлял он перед сном, вкручивая в ночник перегоревшую лампочку. Давным-давно, еще в качалке, он поймал себя на том, что исподволь следить за другими его заставляет не только соревновательное чувство, но и механика движения напряженных, вспотевших тел. Однако к образам тех редких жителей Дома, кто физически был способен подтянуться или встать со штангой, цеплялись их характеры. Идиотские — в Доме ничего другого не могло произрасти. Отдельной статьей шел Сероголовый, но тот быстро перевелся из настоящего времени в прошедшее, оставив после себя большой вопрос. Накачанные самцы с плакатов, когда Черный пробовал в уме их оживить, вызывали ощущение, что он имеет дело с зеркалом. Густоволосые рельефные мулатки и тонкие гибкие блондинки из журналов вели себя гораздо живее, органичнее, послушнее и будоражили неизмеримо лучше. Черный выдохнул с облегчением и больше им не изменял. После анонса Нового Закона наладить общение с девушками проворней всего удалось обезвожаченным Псам и легким на контакт Крысам. Тяжелому, недоверчивому Черному было за ними не угнаться. Да он и не старался, задавленный и озлобленный атмосферой Четвертой. Но в Шестой познакомился с Чумкой, которая задала, сама того не подозревая, его мерку и вкус к реальным девушкам. Чумка тоже быстро перевелась в прошедшее время, присоединившись к девчачьей войне с мужской половиной Дома. Зато вопросов после себя не оставила. Рыжий развеял в общине остатки сомнений: едва на поляне впервые зазвучали чужие женские голоса, у Черного сразу обострились все органы чувств. Ну какие могут быть сомнения, когда задираешь горящими ладонями дурацкую пушистую кофту, и живая, горячая, гибкая девчонка скачет на тебе в мутном свете промерзлого салона, прикусывая губу, и даже наглухо облепленные инеем стекла плавятся и светлеют. Но это замечаешь позже, когда перестаешь метаться в ворохе распахнутой одежды и затихаешь, прижимая к себе растрепанную, пышущую жаром голову. Прожженых, грубых, наподобие Габи, Черный с собой не водил, да они и сами не лезли, чувствовали. Он выбирал других, по звонкому, неохрипшему голосу, по легким, осторожным движениям. И уходил: осенью и зимой — выдыхать, вздрагивая, друг другу в лицо облака прозрачного пара, весной и летом — цепляться за истекающую липкой смолой кору. Иных, шагающих по лесной тропке обратно на поляну, хотелось взять за капюшон, заставить обернуться, и поблагодарить старым молчаливым способом. И брал, и оборачивал. А через некоторое время забывал — в первобытных условиях не до романтики, и умная сволочь Рыжий никогда не привозил одних и тех же. С женщинами идеально, даже если эта идеальность на полчаса. С женщинами несомненно. С ними, в конце концов, правильно. Остальное, все эти полунамеки от ломких незнакомых мужчин — мимо. Не его дело.

***

Рейс, когда грузовик отчалил в «Рай» под завязку груженый акустическими системами, усилителями, прожекторами и километрами проводов, пришелся под вечер. В туннеле с ковровой дорожкой никого не было, только гудели включенные через один неяркие плафоны на сводчатом потолке. Черный в одиночку прошагал до знакомого кабинета. Услышав, что за дверью переговариваются, деликатно постучал. Бубнеж усилился, сквозь дверную толщу просочились неясные, но эмоциональные обрывки. Пришлось стучать еще. Клацнула ручка, в открывшуюся щель скользнул затянутый в темное парень и резво двинул вглубь коридора, пару раз обернувшись на Черного. — Заходи-заходи, — из кабинета повеяло спиртным. Румяный Эрик спрыгнул со стола и потянулся за рукопожатием. — У нас тут маленький праздник, наверху, я сбежал тебя дождаться, не обращай внимания. — Он вытянул зубами из упаковки порцию жевательной резинки. — В честь праздника отношения выясняли? — перебирая бумаги, Черный кивнул на дверь. — С тем, который вышел. Эрик хрустя свежей жевачкой, даже не подумал смутиться: — Репетировали. Он из театральных. Здесь же не только концертная площадка, еще две студии прибились на аренду. Ответ звучал так беззаботно и правдиво, что Черный на миг усомнился в собственных выводах. — Шекспира на мне отрабатывал, чтоб на спектакле с чувством так, с нужными эмоциями. Но знаешь, мне не до этих репетиций. У «Яростных», — Эрик махнул на свежий плакат с пылающими буквами, — сумасшедший райдер, мы перед их требованиями как голые. Звукач уже седой во всех местах, а ведь ему даже не работать с ними напрямую, у них свой. В общем, боюсь, мы вашу фирму выпотрошим. — Иди на приемку, — оборвал Черный организаторские излияния, чтобы не затягивать болтовню до полуночи. — После, — Эрик отлепился от стола и приблизился, на полшага нарушив деловое, комфортное расстояние. — Сначала со мной покуришь. — Сейчас. — Черный заслонился от фруктово-алкогольного запаха стопкой накладных, обозначая границы, но модник, уловив набыченность, тут же сдал назад. — Да как скажешь. Идем, сверю, дальше пусть работяги выгружают. А мы все-таки подымим. — Я с ними. Это и моя обязанность тоже. — Да ладно тебе. Они все равно ничего не делают, а премий ждут как должное, пойдем. Обратно, из склада, Эрик вел другим путем, через лоск увешанных светильниками пролетов и гулкость мраморного холла, кивая редким встречным, а затем вывел в знакомый ковровый коридор. — Остальное увидишь в следующий раз, — пообещал он, открывая кабинет с барабанами. Верхний свет проигнорировал, засветил в кабинетной темноте лишь мягкую лампу, угнездившуюся на столе между аккуратных бумажных стопок. — Спасибо за компанию. А то круглый год среди одних и тех же рож. На одну из стопок легла чистая пепельница. Большое и тоже чистое, вопреки уличной мартовской грязи, окно наполовину заслоняли уютные коричневые шторы. Эрик, приоткрыв форточку, опустился на маленький табурет за установкой. Зубами вытащил из пачки сигарету. — Почему одних и тех же? Ты вроде говорил: качалка, клуб. — Черный, не найдя лишнего стула, притулился рядом с лампой. Свой табак остался в грузовике, а брать чужие, тонкие, с золотым ободком, не хотелось. — Так аналогично же. Город только кажется, что большой, а на самом деле все знакомы, — Эрик дотянулся через тарелки до пепельницы, щелчком аккуратного пальца стряхнув пепел. Искоса сверкнул глазами на собеседника. — Кого-то нового найти тяжело. — Это ты про своих, что ли? Которые по парням? — Своих... — фыркнул Эрик и, потянувшись к пепельнице второй раз, посмотрел открыто, снизу вверх. Глаза блестели от алкоголя, на одном змеилась красная жилка и Черный вдруг понял, что человек рядом с ним, во-первых, старше, чем казалось вчера, а во-вторых, за бойкой трепотней и крашеными волосами прячется большая, тяжелая, многолетняя усталость. — Да, мне нравятся парни, — не смутился прямого разглядывания Эрик. Пошарил где-то под табуретом, вытащил пару барабанных палочек. Сидя в пол-оборота, дотронулся до одной тугой мембраны, до другой. Зажав в уголке губ дымящуюся сигарету, рассеянно добавил. — Хм, с кулаками не лезешь, значит, есть надежда на адекват. — Да мне как-то… — пожал плечами Черный. — Ты, главное, работать не мешай. Без этого вот всего. Без флирта, в общем. — Даже не думал, — парировал Эрик, поведя хмельным синим глазом, и тихо застучал ритм. — Настоящий флирт — тонкий. Вот ты когда-нибудь видел, как флиртуют мужчины? — Пожалуй, — Черный вспомнил щепетильного, чувствительного Ангела и ласкового Дорогушу. — Знавал одну парочку. А что за «Яростные»? — Попытался он направить собеседника в иное русло. Если уж говорить, то о грядущем концерте. Наверняка что-то подобное слышал, плакат во вкусе Шестой. Тихий стук замолк. Эрик повернулся к Черному и удивленно поднял брови. — Ты даешь! Выступают уже лет пятнадцать, но, — он пренебрежительно щелкнул языком, — популярность падает. Какую-нибудь «Плазу» за океаном не собрать, значит пора туда, где труба пониже и дым пожиже. В былое время всех на уши ставили, вот и остались имперские замашки: то дым-машину подай, то кухню подзвучивай двадцатью микрофонами, но ладно, это техрайдер, люди себя ценят, я понимаю. Но остальное, ты бы знал: сыр, например, минимум семь сортов и дыню квадратную. Представляешь? Хотя, нет, дыня — это у «Роз». — Играют-то что? — Черный не понял, при чем тут кухня и дыни. — Я, может, слышал. Эрик отмахнулся от попытки конструктива: — Да хрен сними. Еще не приехали, а уже надоели. Нет, чтобы как ты: уже приехал, но еще не надоел. Он нажал на какую-то педальку и самый большой барабан отозвался мягким туканьем, словно в обитую изнутри бархатом грудную клетку стукнуло большое кожаное сердце. Тарелки в свете настольной лампы блеснули особенно ярко, когда палочки запорхали над установкой, не прекращая вкрадчивый ритм, легко гуляя в согнутых пальцах, как в полуоткрытой раковине. От зажатой в зубах сигареты тянуло вишневым дымом. Ухоженные кисти, на бедрах свободно лежит дорогой ремень с крупной строгой пряжкой. Широкие плечи, над проколотым ухом вздрагивает в такт движениям крашеная прядь. Да, кому-то действительно могло понравиться. Эрик явно чувствовал, что его разглядывают, но сам не поворачивал головы. Черный вздохнул, представляя, куда клонится их перекур. Любитель парней зря старался: внутри не шевелилось ничего. Черный не собирался выжидать, зашевелится или нет. — Может, вниз пойдем? Там, наверное, закончили уже. — Не гони, половины еще не сняли, — процедил Эрик сквозь позолоченый сигаретный фильтр. — А парочка, про которую ты говорил, они где сейчас? Черного потянуло расхохотаться: Ангел валялся в городской больнице среди Спящих. Дорогуша колесил в Наружности. — Не знаю, кто где. Но точно в разных местах. — Расстались? — Ну… Да. — Манерные? — Что? А, ты про это. Я вообще-то не специалист. Не знаток. Тебе-то какая разница. — Мне не нравятся манерные, — Эрик, ловко провернув в пальцах полированную деревяшку, застучал медленнее. — А тебе? — Тебе за провокации морду не били? — в теплом свете лампы под спокойную и — Черный признал это — профессиональную игру недовольство брало разгон как-то лениво. К тому же Эрик больше не стрелял глазами, словно барабанное действо увлекало его больше, чем беседа. — Пытались. Как видишь, морда цела. — Стук оборвался. Эрик аккуратно донес до стола остаток сигареты с длинным пепельным хвостом и, подкурив вторую, сел обратно. — С мордобоем мы и сами неплохо справляемся, без гомофобной поддержки. Он шумно выпустил изо рта душистое облако: — Мне один вилку загнал под лопатку, до сих пор шрам. Как считаешь, нормально? — Бывает, — Черный равнодушно пожал плечами. В Доме, особенно в Шестой, со шрамами не носились. — Что, на психа напоролся? — Он не был психом, просто молодой, горячий. Знаешь, не все умеют цивилизованно расставаться. С тех пор предпочитаю флегматиков. Подвинься-ка… Эрик вдруг выкинул фокус: соскользнул с табурета, обогнул мимо посторонившегося Черного установку. Сверкнув загорелой кожей в коленных джинсовых разрезах, присел перед большим барабаном. Нырнул рукой внутрь через небольшую дырку в мембране. Выудил небольшую коричневую бутылку, сдув со лба упавшую прядь, колыхнул запертой в стекле темной жидкостью: — «Мартель»? — Спасибо, но я на работе, — Черный усмехнулся: барабан с секретом напомнил кладовку, где Псы прятали яблочный спирт. — Точно, ты же за рулем. Извини, отвлекся. Тогда и я не буду. Он отставил коньяк и, видимо, приняв ответное молчание за интерес, продолжил: — Я считаю, что не надо создавать друг другу проблем. Отгорело — расстались, мы же взрослые люди, согласен? Честнее хастлера нанять, чем лезть в ненужные обязательства. Есть, конечно, устойчивые пары, но это редкость. Хотя у натуралов так же, наслушался я про одиночество вдвоем. Жизнь на бабу положат, а вспомнить нечего. Никакого драйва, никаких экспериментов. Все-таки в некоторых вопросах мужчина лучше понимает мужчину. — Давай работу заканчивать, а потом хоть мемуары пиши, — поторопил Черный сторонника экспериментов, видя, что тот снова намеревается открыть рот. — Я хреново пишу. Читаю лучше, — Эрик встал. Но вместо того, чтобы направиться к двери, опустился на стол сбоку от Черного, на грани того расстояния, которое можно было бы однозначно истолковать как попытку сблизиться. Выгнул руку с раскрытой пачкой и вдруг заговорил стихами: Твой ясный взгляд, правдивый и невинный, Глядит в лицо, исполнен прямоты. К тебе, мужчине, тянутся мужчины, И души женщин привлекаешь ты. Выдержав театральную паузу, прищурился: — Знаешь, кто написал? «Точно до полуночи» — раздражение от заигрываний, от глупой беседы наконец-то развернулось и принялось медленно окутывать, как колючий шарф. В ответ на беззастенчивую, явную провокацию запрятанный внутри Спортсмен тоже прищурился, зло и трезво. Черный неторопливо взял выставленную сигарету, подкурил. Вытянув половину, ответил: — Шекспир. Дотягивая остальное, тихо проговорил: — Ладно. Чего уж ломаться. Ты мне тоже сразу понравился. Пачка дрогнула, нервно сжатая аккуратными пальцами. Черный проследил, как дергается шея в глотательном движении, пока заторможенный алкоголем мозг не успел разобрать что к чему, как раскрываются на вдохе губы, как беспомощно расширяются зрачки, заливая синюю радужку. И добавил издевательски-громко, задрав лампу прямо в лицо: — А если побежишь на разгрузку, вообще полюблю! Давай! Эрик отпрянул. Пьяно загоготал: — Сука, молодец! Поднялся, уже без фокусов. Включил верхний свет, продолжая улыбаться. — Да ты актер! Я сначала думал, реально глухая провинция, наивная душа в шикарном теле. Но, пардон, ошибся. Слушай, давай к нам в студию? Черный задавил окурок. — Я в театре не был ни разу. А ты говоришь — актер. — Непрофессионалы по своему интересны, — убеждающе возразил Эрик, в один момент из голубого обольстителя превратившись в делового, энергичного организатора, пусть и под градусом. — В них больше свежести. Искренности какой-то, могут выдать нестандарт. Я всегда за свежую кровь на сцене. Он вытряхнул пепельницу в мусорку и закрыл окно. — Не комплексуй, в студии половина человек — любители. Вот, кстати, «Алису» готовим, там даже эскизы для декораций делал не профи. Без образования, а чертит — закачаешься. Сейчас покажу, — Эрик зашарил по столу и вытянул папку, на которой минуту назад сидел Черный. Концентрические круги. Коридор с мутными полупрозрачными стенами, сквозь которые проступают человеческие фигуры. Дерево, увешанное то ли часами, то ли черепами. — Мрачновато, но неплохо, — Черный положил эскизы обратно на стол. — Особенно дерево. Они вышли из комнаты. Неутомимый Эрик так и болтал, провожая до пустого грузовика, про новую интерпретацию «Алисы», про «Яростных» и рейв-вечеринки, пока его не позвали откуда-то сверху, с лестничного пролета. Черному нарисованный коридор не понравился. И дерево не понравилось. Он не хотел анализировать, припоминать, прикидывать вероятность совпадений, однако дерево мешалось, словно камушек в ботинке. Черный мог бы сказать ему, цитируя вчерашнего Эрика: «У меня чувство, что пересекались где-то ранее. Может, чей-то альбом с рисунками?» Третью партию концертного груза Эрик встретил у врат, не выжидая появления Черного в коридоре. Извинился, что в этот раз долго поговорить не удастся, покомандовал муравьями-рабочими, расписался и припечатал бумаги прямо на борту грузовика. Заталкивая документы под куртку, Черный спросил: — Тот, который мрачное дерево рисовал, здоровый? В смысле, по здоровью у него как? — Имеешь в виду, душевное? — уточнил Эрик. — Нет, с этим полный порядок, больных не держим. Есть физический нюанс — он неходячий. А что, не любишь инвалидов? — Колясник, что ли? Да нет. Против колясников ничего не имею, — ответил Черный, задумчиво глядя в сторону, на обшарпанную металлическую урну. — Колясников, — медленно произнес Эрик и тоже поглядел на урну. — Странно ты их называешь. Колясников… Он словно пробовал это слово, прикидывая, как оно ложится на язык. — А напомни, откуда ты приехал? Он шагнул назад, осмативая Черного с ног до головы. В спину толкался порывами холодный ветер, пробирая незащищенную воротом шею. Синие глаза глядели так же холодно и неприязненно. Прочитать остуду не смог бы только ребенок. — Да жили там недалеко, небольшой компанией, — Черный тоже сделал шаг к грузовику. — Ладно, бывай.

***

Старый дисковый телефон в хозяйкиной квартире сухо и четко тарахтел, отматывая цифры. Бумажка с номером три года назад истлела в жирной общинной земле, поэтому Черный сидел на полу в компании нового телефонного справочника. Зажав в зубах карандаш, одной рукой придерживал ерзающий аппарат, а в другой держал белую обколотую трубку, мизинцем оттягивая диск. Вероятность совпадения пятьдесят на пятьдесят. Конечно, в огромном Городе наверняка полно колясников, которые малюют эскизы от нечего делать. Конечно, кто-то из них мог рисовать в стиле «Древа жизни». Но Черный твердо намеревался выяснить, что это только совпадение — и успокоиться. Или убедиться, что тот инвалид действительно Курильщик, которому просто интересно рисовать для театра — и успокоиться. Или что Курильщика настолько изменил Город, что ему больше не нравятся тихие эфемерные Русалки, а нравятся шумные кокетливые Эрики. Не от безысходности нравятся, а как осознанный, взрослый выбор. И успокоиться. Черный, наконец, признал, что события в «Рае» раздразнили его, начиная от имени организатора и заканчивая авторством рисунков. Раздразнили, как дети — кошку фантиком на нитке, поиграв и захлопнув перед розовым носом дверь. Но Черный кошкой не был. Убедиться, что с художником все в порядке — и успокоиться. — Эрика Циммермана, пожалуйста, — раз за разом вынимал он карандаш изо рта, как только телефон переставал дергаться и в трубке слышалось разноголосое «Алло». — Таких нет, — и карандаш вычеркивал очередной номер. На восьмом наборе, не дожидаясь фразы Черного, взрослый мужской голос знакомо произнес: — Квартира Циммерманов. — Добрый вечер, — Черный сообразил, что трубку взял, скорее всего, отец: у кого еще Курильщик мог скопировать манеру ответа. — Могу я услышать Эрика? — Он здесь больше не живет. А кто его спрашивает? Черный не знал, как в семье Курильщика относятся к голосам из интерната, и принялся формулировать вранье. Циммерман-старший сдержанно слушал, однако телефоном Курильщика делиться не спешил. — Салон? Хо-хо, «Белая ворона», забавное название. Но Эрик рисует картины, а не эскизы для татуировок, это несколько иное направление, вы меня понимаете? Давайте сделаем так, вы оставляете свой номер… Субботнее утро началось с едкой щелочи для сантехники и стирального порошка. Затем пришел черед холодильника и оконных стекол. Телефонный провод удерживал Черного в квартире как на поводке, и он час за часом находил себе занятие, дав про себя Курильщику срок до четырнадцати ноль ноль. Затем до шестнадцати. Наконец молчащий телефон подпрыгнул, оживая. — Да, — Черный прижал трубку к уху. — Да, говорите. Я слушаю. — Значит, я угадал, — ответил знакомый голос после секундного молчания. — Здравствуй, Черный. Разговор вышел сдержанным. На Черного, после краткого объяснения, что салон ни при чем, напал ступор. Больше Курильщик вопросов не задавал, однако на «мне тут сказали, ты для театра рисуешь» ответил утвердительно. И, сославшись на то, что не любит телефона, сразу предложил увидеться: — Знаешь, где находится «Нора»? Хорошо. В девять вечера, в зале. На улице холодно. Если не получится встретиться, я хотя бы пива заказать смогу. Кладя трубку, Черный отметил деликатность Курильщика. «Если не получится встретиться… Если снова сбежишь, иначе говоря».

***

Почему Курильщик выбрал именно это место, Черный понял, когда тяжелые двери отрезали шум вечерней улицы от внутреннего барного шума. Ни одной ступеньки, ни снаружи, ни внутри, только изгибы ровного пола, уводящего посетителей за угол, вглубь «Норы», навстречу негромкой пока музыке, стеклянному звяканью и людским голосам. Низкий темный потолок, шершавые стены. Возле раздевалочного, еле освещенного закутка игриво поднимала нарисованные острые уши лиса с тонким бокалом в лапе, а напротив, над стаканом и нешуточной бутылкой виски, задумался хмурый барсук. Возле пары узких проемов — видимо, в туалетные комнаты — мялся в нетерпении встрепанный заяц. От кондиционеров сифонило холодом, но пока Черный шагал вглубь зала, вдоль длинной барной зоны, за которой темным блеском сияли алкогольные запасы «Норы» и пустым еще танцполом с двумя шестами, температура повышалась. Из невидимой кухни несло салатами, жареным мясом, бармены, снующие за стойкой, смешивали эти запахи с облаком кофейного аромата и спирта. Сначала взгляд выцепил стоящую боком к проходу коляску с небольшим красным рюкзаком. На спицах вспыхивали и переливались пляшущие отсветы, а сам обладатель коляски цедил пиво на краю полукруглого диванчика за маленьким столом, глядя на приближающегося Черного. Черный молча присел с другого края. Курильщик тоже молчал. — Что, теперь красный рюкзак вместо кроссовок? — Черный попытался нарушить гремящее музыкой «Норы» безмолвие. Курильщик медленно отставил кружку. Аккуратная стрижка, темные брови, губы без улыбки, застегнутая на все пуговицы рубашка. Лицо повзрослевшее. Темная челка никуда не делась, заслоняла лоб густыми прядями. Зато исчезла субтильность фигуры. Черный, с сопливого детства знающий строение мышц, рассматривал шею, утратившую свою астеничность. Оформленные дельты, которые сейчас было заметно под рубашкой. Достойные при исходных данных Курильщика руки. С грудными тоже явно наблюдался прогресс. Он по-прежнему был тонкий, но это была не ломкая костлявая худоба Фазана-подростка, а гибкая, здоровая мышечная стройность. А вот глаза — знакомые. Внимательные, острые глаза художника. Настороженные, учитывая обстоятельства их встречи. — Прежде, чем мы заговорим, — твердо начал Курильщик, — ответь, пожалуйста на один вопрос. Почему мы не увиделись в прошлый раз. От непреклонного тона упругий диван сразу сделался жестким. Ковырять то, что давно зажило и покрылось новой кожей — зачем? В конце-концов, Черный не был уверен, что былая дружба стоит этого. Конечно, следовало извиниться, и он, собираясь на встречу, готовился это сделать. Однако рассчитывал, что за четыре огромных года Курильщик прожил такую же огромную жизнь, как он сам. Поэтому не ожидал, что тема до сих пор окажется для Курильщика настолько важна, что тот резко, без приветствий начнет с нее. Черный вздохнул. Кажется, он забыл, что такое Курильщик. — Мы со Стариком в Город всего на полдня приезжали. Квартиру его продавать, деньги для общины понадобились. Я думал, что успею, но времени совсем в обрез было. Не успел. На лбу под густой челкой выступила напряженная складка. Черный тоже нахмурился, перевел взгляд на коляску и продолжил кривить душой. — Позвонить тоже не вышло. Ты в колледж собирался, не пустой квартире же звонить. Плечи, обтянутые фланелевой рубашкой свернулись, как птичьи крылья. Темные глаза захлопнулись. Курильщик не закрыл их, но Черный понял, что художник, каким-то образом распознав ложь, намертво отгораживается, захлопнув внутренний гермоствор и приготовившись закрутить вентиль. И когда закрутит, он, Черный останется в «Норе» один, как проворовавшийся у своих школьник, уличенный и оставленный топтаться за гаражами на заплеванной земле. Может, Курильщик не уедет сразу, допьет из вежливости свое пиво, однако вежливое вранье глотать не станет, ничего про себя не расскажет и ничего больше спросит. Нет. Стоит ли сегодняшний Курильщик откровенности, можно выяснить после. Зато его, Черного, самоуважение того стоит. — Стоп. — Связки махом пересохли. Он, не думая, без спроса, схватил чужую кружку и опрокинул в горло. — Прости. Давай еще раз. И начал рассказывать. О том, каким взмыленным был перед Выпуском. О том, что чувствовал себя изгоем в Наружности и под конец больше верил в Дом, чем в реальную жизнь. О том, как три месяца вытравливал из головы сердомный морок, и к сентябрю думал, что вытравил. О том, что весть о загадочной коме Спящих пошатнула его обретенное чувство реальности, и после газетных истеричных заголовков он чувствовал себя тупым, непонимающим и уязвимым. О том, что вожак не может быть уязвимым. Просто не может, иначе он не вожак. Плеснув в кружку еще, не чувствуя вкуса и запаха, продолжил. Слова давались тяжело, царапали горло как куски заскорузлых жестких обоев со старой высохшей плесенью, но он отдирал их, выскребал изнутри, выбрасывал на гладкую столешницу с перебегающими огнями светомузыки, и от образовавшейся пустоты дышать становилось легче. — Старик ждал в машине, а я наблюдал из-за забора. Там у вас за колледжем каштаны, кусты, в тени не заметно. Я смотрел на тебя и видел, что из нас двоих самый нормальный это ты. Стыдно мне было, понятно? Двадцать пять минут прошло, а потом тебя отец позвал. Тогда я уехал. Свитер еще стащил, пожалел, что бродяги уволокут. Черный вытер вспотевшее лицо и откинулся на кожаную спинку, разглядывая бархатный потолок с черными деревянными балками. Он все сделал правильно. И ведь не виделись столько лет, а пяти минут не прошло — выложился. Раньше надо было. Но когда? Диван спружинил: Курильщик перебрался ближе, зацепив с собой рюкзак. — Значит, если ты решил меня разыскать, значит снова считаешь себя нормальным, — утвердительно заключил Курильщик. — Не считаю. Уверен, — вышло как-то мрачно, с нажимом, однако Курильщика мрачность не смутила. — Я рад тебя видеть, Черный, — он так же откинулся на спинку и, не поворачивая головы, протянул руку. Открытую, расслабленную, теплую. Дождавшись ответа на рукопожатие, зацепил молнию рюкзака и потянул из раскрывшейся из красной щели замызганную тряпку. Тот самый свитер. — Извини. И спасибо за честность. Я теперь действительно рад тебя видеть. Извини еще раз. — Круто, — единственно слово, пришедшее на ум после всей предыдущей тирады. Черный подумал и добавил: — Ты бы мне его потом по почте прислал? Курильщик улыбнулся и мотнул по упругой кожаной спинке головой: — Я бы его вообще не показывал. Зачем? Черный повертел в руках опустошенную бутылку, махнул дебелой официантке, проворно лавирующей неподалеку между круглыми столиками и вопросительно перевел взгляд с мохнатой тряпки на Курильщика. — От Сфинкса, — понял тот невысказанный вопрос. — Этот свитер мне вязал Горбач. Я носил его в Четвертой, а у Сфинкса с памятью все в порядке, он к мелочам очень внимателен, как ты знаешь. Когда у Лэри родился ребенок, Сфинкс поехал поздравлять и увидел, что на моем свитере спит Лэрин кот. Спица сказала, что ей подарил Мартышка. Когда узнала, что он мой, попросила отдать — ей чужого не надо. Последнюю фразу Курильщик явно процитировал — Спица и в общине была очень щепетильной в вопросах своего и чужого имущества. — Мартышке его отдал я, — размеренно произнес Черный. — Месяц спустя где-то после той поездки. Он мелкий, ему твой свитер как раз. — Кажется, моя одежда ездит по миру активнее, чем я сам, — сдержанно пошутил Курильщик, запихивая путушественника обратно в рюкзак. — Да какие твои годы, поездишь еще. У меня машина, хочешь, вместе куда-нибудь скатаемся, недалеко. А вы, значит, со Сфинксом общаетесь? — Не так близко, как отец, но да. Официантка, наконец, приблизилась. Убрав пустую тару в широкий карман фартука, туго натянутого на щедрой груди, с улыбкой выложила замшевую папку меню и листок алкогольной карты. Не успел Черный открыть рот, чтобы заказать Курильщику пива в замену выпитого, как позади официантки воскликнули: — Ну, наконец-то! Нашел! — и, обойдя качнувшуюся девушку, перед ними предстал сияющий Эрик. — Милочка, не уходите, одну секунду. Он изящно обогнул коляску, кинул на сиденье мягкое пальто и, сверкнув белоснежной футболкой, уселся по другую сторону Курильщика на крохотном диванном клочке: — Фух, даже раздеться не успел. Встреча старых друзей, как я понимаю? Курильщик заерзал, завертел головой то на Черного, то на Эрика, как мальчишка меж двух сосен, и сдвинулся вглубь дивана. Недовольным он не выглядел, разве что чуть растерянным от неожиданного явления. — Как ты нас нашел? Черный, познакомься. Это мой м-м-м… менеджер, — Курильщик слегка запнулся, подбирая нужное определение. — Его тоже Эрик зовут, представляешь? Эрик, это Черный. — Действительно, — с тонким ехидством заметил Эрик, сощурившись на волосы. — Очень приятно, вообще-то мы слегка знакомы. Еще вчера ты был грузчиком, верно? — Он улыбнулся во все белейшие тридцать два и тоже вдвинулся в диванный поролон, непринужденно водрузив голый локоть на сиденье позади Курильщика. — Девушка! — крикнул он отвлекшейся на соседний столик официантке. — Девушка, двойную «Ольмеку Голд» на троих, будьте добры. — Текилу? — Курильщик повернулся к шумному «менеджеру». — В честь чего? — Твоей первой выставки, — Эрик произнес это так проникновенно, словно был юной новобрачной, говорящей любимому, что у них будет ребенок. А может, Черному так показалось. Курильщик развернулся к Эрику всем телом, насколько позволяли неподвижные ноги и маленький диван: — Ты же говорил, что летом, после фотографов. — Они передумали. Ты выставляешься на следующей неделе. — Но у меня не хватит для персональной! В доработке еще четыре картины. — Хватит, — успокаивающе приобнял взбудораженного художника Эрик. — Ты такой очаровательный, когда волнуешься. Обязательно поволнуйся во время интервью. Курильщик, стряхивая объятия, развернулся к Черному, оживленно блестя глазами из-под челки. — Я буду выставляться. Второй этаж «Рая», это местный культурный центр. Придешь? — Да он знает! — Эрик высунул свою кудлатую башку из-за плеча Курильщика. — Три раза уже приезжал. — Я и эскизы твои видел, — Черный переводил взгляд то на художника, то на его помощника. — Помнишь, спрашивал по телефону. Курильщик снова откинулся на диван: — Да. Текила не помешает. Черный молчал. Курильщик сосредоточенно кусал губы постукивая по колену пальцами и светился, как именинник. — Нервничаешь? — Эрик остановил постукивание, придержав за кисть, и уложил ее рядом с собой. — Не надо, у тебя обалденные работы. Ты согласен? — Он снова перевесился к Черному через Курильщика. — Кстати, вы, как я понял, знакомы через интернат. Черный, значит. А какая кличка была у Эри? — Сам скажет, если захочет, — проговорил Черный, наблюдая за тактильными манипуляциями, краем глаза следя за реакцией Курильщика. Тот возмущения не высказывал, но и поддерживать знаки внимания не стал. Спокойно, как ни в чем ни бывало, обнял обеими руками рюкзак и встрепенулся: — О, текила. Раз, два, три — три узких, наполовину полных стакана с нанизанными на край зеленоватыми цитрусовыми полумесяцами простучали по столу. — Мне счет отдельно, — предупредил Черный официантку. Та кивнула и отошла. — А мне многовато, — Курильщик оценивающе посмотрел на свой стакан. — Я, конечно, рад, но упиваться бы не хотелось. — Давайте сделаем вот так! — Эрик схватил текилу Курильщика и расплескал по соседним стаканам, оставив художнику едва ли одну треть. — Нам можно. — Он вызывающе подмигнул Черному темной в барном полумраке синевой. — Или ты только с виду такой крепкий? Бахнула децибеллами музыка, намекая гостям «Норы», что пора развеивать выпитое и съеденное на танцполе. — Детский развод, — Черный тоже повысил голос, чтобы докричаться до Эрика и нагнулся поближе к Курильщику. — Тебя он тоже на слабо цепляет? — Нет, — с того, наконец, начала сползать вызванная известием радостная отрешенность и он, кажется, начал чувствовать, что атмосфера над их столиком неровная. На лбу второй раз за вечер появилась озадаченная складка. — Мы вместе еще не пили. Эрик, что-то не так? Черный не хотел беспокоить Курильщика. И так ясно, что сегодня беседы не выйдет. Зато назревал разговор с менеджером. — Ничего, мне просто на работу завтра, долго не просижу. Слушай, в твоем рюкзаке есть что-то пишущее? Курильщик повернулся на этот раз всем телом к нему и, вытянув из рюкзака маленький карандаш, полез глубже, под свитер, видимо, в поисках блокнота. — Не надо, вот, — Черный пододвинул салфетницу. — Пиши сейчас, а то вдруг я действительно не слишком крепкий. Курильщик, не спрашивая, что писать, принялся выводить цифры телефонного номера на рыхлом листе. Эрик, показательно отвернувшись, махал и салютовал текилой кому-то в глубине зала. Закончив деликатничать, наклонил стакан в сторону Черного: — За нашу неожиданную встречу, а, главное, за твою, — стекло тихонько и почтительно звякнуло о стакан Курильщика, — будущую выставку. Не успел горьковато-цитрусовый вкус забить оглушенные спиртовым ударом рецепторы, как Эрик обратился к Черному: — Покурим? Кстати, у меня к тебе пара вопросов насчет заказа. Эри, ты не скучай, мы моментально вернемся. Черный поднялся, сгребая куртку с диванного поручня. — Точно вернешься? — Курильщик протянул исписанную салфетку. Щеки его пошли пятнами. Он сдвинул пятерней челку со лба, не отводя повлажневших от текилы, обеспокоенных глаз. — Конечно, я же еще не расплатился, — успокоил Черный, заталкивая салфетку во внутренний карман. Пробираясь вдоль многоногого танцпола, огибая вертевшихся у длинного бара гуляк, он анализировал увиденное и услышанное: Курильщик повзрослел, окреп, занимается любимым делом и имеет перспективы в виде скорой выставки. Это хорошо. От приставаний своего менеджера не шарахается, но и не поощряет. Курильщик человек искусства, среди них непопулярная ориентация как раз таки популярна. Может, осознал свою небесную принадлежность. Что ж, бывает. Характера, которым выделялся в Доме, он не растерял, не постесняется в случае напора дать отпор. Дальше что? Барная зона кончилась. Лиса все так же озорно махала бокалом хмурому барсуку. Между ними топтались посетители, стаскивая яркие куртки, перемахивая свертки пальто через стойку в руки гардеробщику. Дальше текила. Курильщик как в семнадцать лет глотал, что дают, так и сейчас, в двадцать два, спокойно дует пиво и опрокидывает текилу в явно знакомой ему «Норе», однако с Эриком «вместе еще не пили». Тот знает толк в алкоголе, не упустил бы возможности подпоить художника, значит, Курильщик такой возможности ему не давал. Не так уж они и близки или не так давно знакомы. А вот самого Черного Эрик подпоил, надеется развязать язык. Было бы что развязывать. Завернули за угол. Танцпольное буханье приглушилось шершавой стеной. Шагающий впереди Эрик перекрутился, как тогда, в райском коридоре, вокруг себя, взмахнув широкими мягкими полами: — Далеко отходить не будем, урна за поворотом. — Угу. Выставка, конечно, здорово. Сам Эрик — отнюдь нет. Шалава со связями. Курильщик или не знает, или Город отсыпал ему циничности. Массивная дверь выпустила их на темную, практически безлюдную улицу. Черноту разбавляли лишь редкая иллюминация и фары проезжающих вдоль обледенелого тротуара машин. Стылый мартовский воздух нырнул под распахнутую куртку, вынуждая застегнуться. Центр Города гудел вдалеке, подсвечивая розовым ночное небо. Колечко зажигалки щелкало вхолостую, не давая огня. Эрик поднес к сигарете Черного свою: — Колясниками колясочников называет только Эри, — сразу прояснил он. — В интернате их все так называли. — Не думал, что у вас может быть что-то общее. Я имею в виду, общий интернат, — вторая часть фразы прозвучала показательно невинно. — Общий интернат… Говори, как есть. Мол, в голове не укладывается, что общего между грузчиком и моим интеллигентным Эри, — Черный подавил желание сплюнуть. — Он был одним из самых адекватных, если хочешь знать. Поэтому сошлись. — Не кипятись, — примирительно сказал Эрик. — Мы оба понимаем, как мало я тебя знаю. В конце-концов ты здоров, а заведение, как я понял, специфическое. Согласись, удивительно. — Там и здоровых хватало, — к здоровым серодомных можно было отнести с большой натяжкой, но Черный не собирался больше развивать тему Дома. Его волновало другое: — Ты ведь тоже здоров, в отличие от него. Тебе-то в нем какой интерес? Эрик многозначительно и тонко поднял бровь. — Гениальность привлекательна, даже на коляске. И Эри далеко не урод. А что, волнуешься за друга? Он вроде бы ничего особенного говорил, этот хлыщ, но от его слов было какое-то скользкое ощущение, словно Черный находился в воде в компании водяной змеи и та, проплывая, касалась раз за разом своей холодной шкурой голой кожи. — Мы оба понимаем, как мало я тебя знаю, — вернул он Эрику его выражение. — Сам говорил про эксперименты. Если он для тебя эксперимент, ты больной. — Намекаешь, что меня возбуждают инвалиды? — в свете одинокого тротуарного фонаря синие глаза полыхнули насмешкой. — Извини, но сразу видно, что ты из провинции. Мы люди творческие, среди нас есть еще более удивительные пары. Эри понимает это и доверяет мне. Я, знаешь ли, доверие ценю. От сигареты, наложенной на текилу с пивом, в голове зашумело. Черный осознавал, что сам поднимает градус беседы, но отношение к Эрику из простого «не нравится» перетекало во враждебность. Разумнее всего уйти, не продолжать этот скользкий разговор. И он бы ушел, если б не признавался на кожаном диване пять минут назад в своей слабости, если бы не распознал облегчение и благодарность в ответ, если б не увидел, что он для Курильщика до сих пор не пустое место. Вот зачем этот Эрик явился? Курильщик же явно его не ждал. — Кстати, о доверии. Он не говорил тебе, что собирается в «Нору». Следишь? Эрик заложил руки в карманы своего распахнутого пальто, словно ночная стылость была ему нипочем, и картинно прислонился плечом к стене. — Мне отец Эри сообщил, что сын уехал в «Нору». Я тебя увидел еще на входе. Ну, поскучал немного у бара, понаблюдал. Мало ли, вдруг ты маньяк, ненавидящий художников. Значит, Эрик пронаблюдал за ними от и до: и холодное начало встречи, и горячее, лихорадочное обяснение, и свитер. А теперь спокойно и непринужденно вертел неподкуренную сигарету между ловких пальцев, словно барабанную палочку, видимо, за свою жизнь прекрасно научившись владеть собой, когда его сверлят взглядом. — Собственник, значит? — отреагировал Черный на признание о слежке. — Параноик, ты или веришь человеку, или нет. Иначе по «Норам» не набегаешься. — А что за тряпка, которую вы там друг другу передавали? — улыбнулся менеджер. — Не важно. Давнее дело. — Просто со стороны выглядело так, будто Эри толкает тебе дурь, — улыбка разъехалась еще шире. — Что, большой опыт в покупках? — пиво явно было лишним. Или текила. Не говоря уже о том, что самым лишним сегодня был Эрик, который после фразы Черного закатил глаза. — Я умоляю! Тебе что, двенадцать? Ваш интернат был филиалом церкви? Позволь не поверить, я видел старый альбом Эри. Там далеко не праведные рожи. И вообще, многие гениальные вещи создавались отнюдь не на трезвую голову. — Ему подсовывать не вздумай, — раздражение поднималось как ртуть в градуснике. Тема Курильщика и наркоты была болезненной. Черный вполне мог представить, как после пива тот принимает из рук своего менеджера косяк, осторожно прикладывается и, кашляя, передает следующему. Мерзкая картина. Особенно если учесть, что траву некоторые раскуривают «паровозом», изо рта в рот. В богемной среде наверняка это как руку пожать. Секс — туда же. — Кстати, определись, кто тебе нравится: твой Эри, или мальчишка, который тогда их кабинета выскочил. О себе уже не говорю, полчаса меня обхаживал. — Полиция нравов, бежим! — расхохотался менеджер. — Ложный вызов. С тем парнем, как я уже сказал, мы репетировали, а тебя я даже пальцем не тронул. Ты ничего не докажешь, закрывай дело. — Шутить вздумал? — недокуренная сигарета полетела на асфальт. Зацепившись за предыдущий образ, ниткой потянулась следующая мысль, о непостоянстве и хастлерах. — Что, выбрал того, кто тебе точно шкуру не попортит? Или в твоем «Рае» парни кончились, захотел через его картины на шлюх заработать? Эрик резко успокоился. Шагнул ближе. Сверкнул злой синевой и отчетливо проговорил: — Я уже заработал, на каких угодно. И он тоже заработает, если захочет. А ты нет, даже на бабу. С таким характером лучше уезжай обратно в свою деревню. Я знаю город и знаю, чем здесь живут и дышат. Ты не впишешься. Так и останешься никем всю жизнь. Город тебя не примет. Последние слова обожгли хуже текилы, хлестнув ему, бывшему многолетним изгоем в Доме, и не прижившемуся в созданной им же общине, по старому и затаенно-больному. Злость теснила дыхание, перекрывала горло, не давая отвечать, поддавала кровотоком в мозг, колола пальцы. Он уже не видел ни улицы, ни асфальта под ногами, видел лишь, как продолжает изгибаться презрительный рот: — Не знаю, каким ты был другом, но Эри про тебя рассказывал не больше, чем про остальных, то есть почти ничего. Он взрослый, и нечего его контролировать. Ты не его сторожевая. Хотя ошейник — признаю — на тебе был знатный. Черный физически ощутил, как где-то в голове падает планка. Драться эта скотина умела так же хорошо, как говорить мерзости. Эрик увернулся, схватил за куртку и отшвырнул к стене. Черный едва успел подставить вторую руку, чтобы не грянуться лицом о кирпичи, обернулся и бросился снова. Сшиб менеджера с ног и навалился сверху. Мозг отключился. Хотелось только одного — размозжить, уничтожить это смазливое лицо, за пакостные слова, за презрительный рот, за то, что посмел вмешаться сегодня, за то, что шпионил у стойки, за то, что пялился призывно в «Рае», подставлялся под взгляды, заставлял смотреть на свой блядский ремень. В какой-то момент Черный пропустил очень плохой удар, позвоночник хрустнул, голову откинуло, пропоров чем-то лоб. Они сцепились, каждый пытался подмять другого под себя, скомкать, придушить. Подхлестнутый запахом своей же крови, Черный не сразу понял, что тычок в спину прилетел не от менеджера. Тот на мгновение разжал руки и тоже отмахнулся от чего-то позади себя. Тяжелый мужской ботинок вклинился между ними, распинывая, как собак. Эрик откатился. В залитом кровью обзоре мелькнули очертания знакомой фигуры. Черный едва успел вскочить, как его притиснули к стене, перекрыв шею чем-то твердым. Граблей. Первым, что выдал заторможенный мозг, была мысль о тайком переданном Курильщику свитере. — Вор!!! — Обдал Черный воплем близкое скуластое лицо. Эхо раскатилось по безлюдной улице. Сфинкс выдержал акустический напор, лишь прикрыв глаза и проговорил: — На тебя смотрит отец Курильщика. Черный успел заметить, как справа испуганно просеменил невысокий силуэт. Хлопнула дверь «Норы». Из-за плеча Сфинкса было видно, как Эрик, тяжело дыша, поднимается с асфальта, отплевываясь и подламываясь, видимо, ноги теперь его держали плохо. Он поднялся, оглянулся и выплюнул: — Ублюдок. Черный рванулся, но тут же снова был прижат к кирпичам. — Пидор, — прохрипел он и вздрогнул, услышав в ответ раскатившийся в тишине неожиданный смех. Эрик медленно, пошатываясь, отходил все дальше и дальше по промороженному, хрустящему тротуару. Сфинкс качнулся назад, все еще удерживая, но позволяя отлепиться от стены. — Слушай меня и запоминай. Нет! — он третий раз придавил всем телом и граблями, окончательно перекрыв воздух. — Не дергайся. Включи мозги. Ты на глазах у отца Курильщика избил менеджера его сына. Он пожилой человек. Ему нельзя нервничать. Избавь его от свой кровавой рожи. Сфинкс вкладывал ровные и четкие слова в уши, как инструкцию. Черный замотал головой, вытряхивая их, но они все равно звучали. — Ты сейчас уйдешь, иначе я позову охрану. Повторяю: ты сейчас уйдешь. Натворил дерьма, а мне их успокаивать. Все. Наконец, давление, прижимавшее к кирпичам, пропало. Сфинкс шагнул за угол, ко входу в «Нору». Прежде чем очередной раз хлопнула дверь, до Черного донеслось «скотина, оказывается, я же еще и вор». Черный сел на ледяной асфальт. Выпростал ноги, ставшие на фоне схлынувшего адреналина какими-то чужими, из-под себя и откинулся на стену рядом с урной. Наверное, Курильщик живет именно с таким же ощущением — вроде бы есть, и в то же время нет. Он равнодушно пошевелил ступнями, отстраненно проверяя, не отказали ли они вовсе. Нет, слушаются. Вытерев кровищу, растекшуюся из рассеченного лба по всему лицу, посмотрел на розоватый провал неба. В нескольких метрах над урной, сбоку, как ни в чем не бывало подмигнул со стены зеленый огонек. Камера. На Эрика, спокойно теребящего свою сигаретку, он бросился первый. Вот бы закрыть глаза, посидеть, выстуживая голову поздними заморозками. Внутри все-равно ничего нет, нечего выстуживать. Дверь за стеной зашуршала, открываясь, выпуская из внутренностей «Норы» вместе с музыкой девчачий смех. — Черт, сумку забыла! Назад! Хлопок. Тишина. Черный поднялся, заляпав кирпичи темными кривыми отпечатками. Обогнул угол и поковылял по ночному мартовскому тротуару, подальше от «Норы» и людей, нашаривая в кармане смятые сигареты и надеясь, что зажигалка с неисправным колесиком хотя бы в этот раз не откажет.