Лабиринты подсознания

— Арс! Арс, ну где ты? Да чёрт, сон-час уже, где тебя черти носят... — слишком похожий на воробья, вечно взъерошенного и недовольного, Антон выглянул из обыкновенной светлой палаты, осмотрелся по сторонам и, находя того, кто сейчас так нужен, только с тяжким вздохом подкатил глаза, уже не зная, как на это реагировать. На небольшой деревянной лавке, совсем рядом с дверью палаты, лежал и смотрел в потолок совсем юный красивый парень с чёрными как смоль волосами по плечи, бледной кожей и пугающе глубокими голубыми глазами. Арсений находился здесь уже около двух месяцев и не знал, когда окончится этот этап, слишком привык, что практически никто не стремится ему помочь, и сейчас снова пустовато созерцал тёмный обшарпанный потолок, единственное, что мог. Но знакомый приятный голос привлёк внимание, ненадолго вытаскивая из тяжёлых дум, хотя складного ответа пока не было, удалось выжать из себя хоть что-то и это было своеобразным достижением. — Антон... Чего тебе? — отводить взгляд от потолка не было ни сил, ни желания, кажется, это и не придётся делать, ведь через минуту над ним уже склонился Шастун, буквально насквозь прошибая сочувствием во взгляде и задавая всего один, по сути, риторический вопрос. — Тебя. Что, опять? Встать не можешь, так башка кружится? — ожидаемо не получая на это ответа, парень понимал, что прав, что повторяется привычный сценарий нескольких недель, которые удалось провести в местном отделении психиатрии, на самом деле, числясь в терапии, и схема, видимо, тоже будет обыкновенная, традиции имеют место даже в таких заведениях. — Ясно... Хватайся за мои плечи, я подниму. Уже помню, что ставить тебя бесполезно, поэтому отнесу. Арс, ну хоть руки ко мне протяни, ну пожалуйста... Эй, ты хоть слышишь меня? — Слышу... Сейчас, подожди. Подожди... — с неимоверным трудом отрывая слабые тонкие бледные руки от жёсткой холодной лавки, Попов очень смуттно ощутил, как его ледяные руки тут же оказались в чужих, почти горячих, крепких, мягких, как их плавно осторожно опустили на сильные широкие плечи, а после совсем хрупкое безвольное тельце аккуратно подняли, тут же перехватывая покрепче, потихоньку занося в палату, тихонько прикрывая дверь и сразу опуская на койку у окна, но оставаясь рядом, их маленький ежедневный ритуал, который ни в коем случае нельзя нарушать. Всегда разные только слова, но это допустимо, тем более, всегда говорит только один. — Вот и всё, вот и пришли... Арсюш, посмотри на меня, пожалуйста. Пожалуйста, на секунду... Боже, какие у тебя глаза. Хоть бы раз увидеть их живыми... Прости, я замечтался. Тебе тепло, удобно? Может окно прикрыть или принести чего? Может... Может ты хоть чуть-чуть поешь? — на эти вопросы никогда не было ни малейшей реакции, поэтому полному отсутствию хоть какого-то ответа Антон ничуть не удивился, горько вздыхая и то сжимая, то нежно осторожно поглаживая чужую тонкую хрупкую кисть, эти вечно ледяные руки хотелось целовать до умопомрачения, хотелось пробудить хоть какой-то огонёк жизни в этих поблекших, но всё равно чертовски прекрасных синих омутах, но пока всё это слишком несбыточно, поэтому остаётся предложить лишь одно, к чему им тоже не привыкать. — Ладно... Тогда может я снова лягу к тебе? Тебе так вроде спокойнее, я помню... Не обязательно отвечать вслух, хоть кивни, я и так всё пойму. — Да... Да, хорошо... Давай... — неожиданно подавая тихий надломленный голос и даже пытаясь как-то подвинуться, конечно, бесполезно, Арс упорно отказывался сознаваться в очевидном даже себе самому, не видел в этом смысла, да и не имел ресурсов хоть как-то разбираться в угольках собственных чувств, поэтому плыл по течению и, если б мог, был бы рад, что это течение так их столкнуло. — Тихо, не надо, не надо... Я помещусь, всё хорошо. Сейчас, дай пару секунд... — максимально тихо и осторожно забираясь на койку, уже не в первый раз Антон спокойно занял место рядом с Арсом, практически вплотную, как позволяло достаточно ограниченное пространство, лёг на бок и ласково перекинул длинную руку через чужую тонкую талию, чуть приобнимая и буквально ощущая, как мерное, ровное, едва слышное дыхание чуть изменилось, на секунды стало немного громче и чаще, после сразу возвращаясь в обыденный темп. Так было у них каждый раз, но сегодня случилось необыкновенное. Попов вдруг медленно тяжело повернул голову, фактически, касаясь холодным влажным лбом плеча Шастуна, и прикрыл глаза, так показывая, что ощущает себя в безопасности в этот самый момент. И парень еле сдержался, чтоб от осознания этого не взвыть волком, тяжко мученически выдохнул куда-то в подушку и, боясь навредить, переломить к чертям эту хрупкую фигурку, обнял чуть ощутимее и в первый раз позволил себе погладить, чуть-чуть, чтобы не потревожить, не сделать хуже. А слова рвались на волю сами, и держать их в себе было бесполезно. — Вот и всё, хорошо... Я рядом с тобой, я буду рядом столько, сколько смогу, постараюсь как можно дольше, клянусь. У тебя всё наладится, вот увидишь... Я обязательно буду приходить к тебе и дальше, жаль, что не могу не уходить вовсе. Ты устал, я понимаю... Спи, солнышко моё. Спи, может хоть чуть-чуть легче станет... Бесшумные слёзы в подушку ничем не помогут, но о них ведь никто и не узнает. Нежное, хрустальное, уязвимое, сейчас в его руках спит самое большое сокровище, которое только может быть. И Антон никому не отдаст это сокровище. Даже самой смерти. И всё бы ничего, но после дневного сна остаются некоторые процедуры, по крайней мере, в терапии, и там нужно быть, чтобы не заподозрили ничего лишнего и не выставили к чертям из больницы, в сущности, вполне здорового Антона, который слишком заигрался и запутался. Как бы ни хотелось оттянуть этот момент, пора было уходить, и молча это никогда не делается, каждый раз жива надежда, что что-то через сон услышится и запомнится, конечно, очень призрачная, но всё же. — Прости, мне пора... Но я вернусь, вечером, обязательно. Вернусь и не отпущу, пока снова не уснёшь... Всё ещё обязательно будет хорошо. Я на всё ради этого готов. — и не ожидая получить ответ, Антон осторожно отпустил Арса, давно уже спящего глубоким тяжёлым сном, горько вздохнул, почти невесомо погладил его по жёстким тёмным волосам и, нехотя, бесшумными шагами покинул палату. Сейчас в коридорах отделения было пусто и тихо, это немного радовало, ведь видеть лишних пока никак не хотелось. В такое время возможно было говорить только с одним человеком, и именно от его звонка завибрировал телефон в кармане мешковатой светлой толстовки ровно в тот момент, когда Антон был в коридоре между отделениями и мог ответить на звонок, тут подслушивать точно некому. — Тоха, здоров. Ну как, с поста уже снялся? Как там на передовой, без изменений? — бодрый весёлый голос старого друга всегда заставлял глуповато, но искренне, улыбаться, но теперь тень этой улыбки вышла с трудом, слишком много сегодня узналось, слишком непростой выдалась большая часть дня. — Поз, здоров. Да, только вышел... И пока всё стабильно. За одним маленьким исключением. Дим, я теперь знаю, что с ним, нашёл наконец в тумбе карточку. Хоть от такой инфы, конечно, и не легче. — понимая, что его более чем внимательно слушают и ожидают обещанной информации, Шастун попробовал сосредоточиться, набрал в лёгкие побольше воздуха и выдал разом всё, не зная, какой реакции на такое ожидает, да и ждёт ли её вообще. — У него клиническая депрессия, тяжёлая, запущенная, и анорексия едва не на фатальной стадии. Поэтому он такой... Ощущаешь теперь масштабы трагедии? — Охренеть... Да, такое трудно было даже предположить. И какой теперь план? Долго ты собираешься ещё возле него околачиваться? Как вообще так получилось, что ты почти месяц назад лёг в терапию просто обследоваться, а теперь едва не прописался в психиатрии и брешешь без тормозов врачам о каких-то новых жалобах? Думаешь, они такие тупые и не догадываются ни о чём? — ни в коем случае не желая задеть или обидеть друга, только разобраться в происходящем, Позов сохранял пока относительный покой, но вся эта ситуация начинала понемногу напрягать его, и это чувствовалось по голосу, капельку, но всё же. — Дим, они тупые. Именно тупые. А какими надо быть, чтоб пациента с такими диагнозами бросить в инвалидном кресле посреди коридора другого отделения на час, притом потому, что у них перерыв на обед? Это что вообще за врачи такие? Да, я тогда случайно увидел эту картину, зацепился. Попробовал расспросить, Арс тогда был чуть более разговорчив... Познакомились, но максимум, что я ещё добился, это того, что он даже не знает, в каком отделении находится и куда его хотели отвезти, с ним не разговаривают даже. У меня что-то щёлкнуло, я полез выяснять, откуда он вообще, где должен находиться, всю терапию дико задолбал, ты ж меня знаешь. — они оба синхронно усмехнулись, ведь знакомы много лет и Дима понимает, что очень глупо недооценивать заведённого Антона, но в душе не подозревал, что у давнего друга есть ещё и столь романтичная нежная сторона, что когда-то в этом вечно бойком хамоватом голосе послышатся плохо сдерживаемые слёзы, хотя это, конечно, всё равно выяснилось бы рано или поздно, возможно только не так странно. — И вот, привязался как-то... Но ведь и он ко мне тоже. Это словами не передать... Я видел, Арс теперь контактирует только со мной. В руки даётся, сказать может хоть два слова, в койку пускает... А сегодня... Это было очень странно. Я лёг к нему, как всегда, обнял... А он мне в плечо уткнулся. Точно котёнок, только больной и измотанный... Я чудом сдержался, чтоб в голос не завыть. Я нужен ему... Я уйду отсюда только вместе с Арсом. Я не брошу его тут одного, не смогу... — Мда... Тохыч, я уже за твою кукуху чутка переживать начинаю. Смотри вместе со своим нежным хрустальным с ума не сойди. — не удержавшись от стандартного подкола, хоть и с лёгкой ноткой волнения, Позов не мог не продолжить попытки разобраться в этой череде событий, озвучивая не самые приятные вещи, но только из благих побуждений, это должен хоть кто-то спросить. — И ладно, окей, те врачи были тупые. Но с чего ты взял, что такие в этой больнице, и, в частности, в психиатрии, все? И задумайся на досуге над одной вещью. А вдруг ему уже правда не помочь? Вдруг ты зря время и силы тратишь? Вдруг твоему Арсику драгоценному просто не нужны все твои метания? — Да успокойся, моя здорова, бодра и весела. И он не сумасшедший, не смей такое говорить! Люди не виноваты в своих душевных болезнях. Почти всегда их обеспечивает окружение, но, конечно, никогда это не признает. — за секунду заводясь и вновь успокаиваясь, Шастун совсем не возражал против объяснений, но от воспоминаний об этом всё внутри снова разгоралось диким пламенем злости и отвращения, эмоции всегда было сложно контролировать, сейчас ждать этого контроля было бы минимум глупо. — А о врачах здешних я давно всё понял. Ему даже помочь никто не старается. За неделю три посещения психиатра, толку с которых не ноль даже, а минус, именно после этих сеансов Арс говорил всё меньше и меньше, сейчас вообще почти замолчал. Ему даже капельниц не ставят, они обязаны это делать! Всё время, что мы знакомы, он не ест ничего, не может, я со своих рук ему воду даю, только так пьёт, и то пару глотков, не больше! Это грёбаная больница, за ним тут должны ухаживать до последнего, несмотря ни на что! А его уже похоронили! Парню двадцать лет, двадцать! Ещё жить и жить! В частности этот персонал и делает из него труп вместо хоть какой-то помощи! На них в суд за это подать надо, и будет мало! — Прекрати орать, а то я оглохну такими темпами. Твоё праведное негодование я теперь понял и даже отчасти разделяю. Но на последний мой вопрос ты так и не ответил. Что если он уже умирает? Что если сделать ничего больше нельзя, поэтому на него так и забили? — Заткнись... Немедленно. Я знаю, ему можно помочь. И я это сделаю. Не знаю как, но сделаю. Я хочу его вытащить из этого болота. И вытащу. Я хочу узнать его, настоящего, живого. Увидеть его улыбку, блеск жизни в его бездонных даже сейчас глазах. Хочу услышать, как он смеётся, уверен, это звучит потрясающе. Я хочу, чтобы он жил. Просто жил, как обычный человек. Как здоровый человек. И я это устрою. Любыми путями и любой ценой. — ледяной спокойный голос никогда не был гарантом внутреннего спокойствия, особенно когда из глубины души рвётся правда, простая, ничем не прикрытая, хоть сказать самое главное пока не хватает сил даже самому себе, но всё и так понятно, и Позов ничуть не стесняется озвучить понятое, стеснению в этом общении никогда не было места. — Тох, ты... Ты хоть понимаешь, что втрескался по уши? Рыцарская твоя душонка осознаёт вообще, насколько это всё, мягко говоря, непросто? Психически нездоровый парень, в принципе парень, у которого, кстати, явно есть семья. Ничего тебя не напрягает, нет? — так же понималось, что спорить, возражать и что-то доказывать уже глубоко бесполезно, но это не значит, что нельзя ещё разок попытаться воззвать к разуму, вопрос в том, отзовётся ли он, есть ли ещё шанс на это. — Да к чертям его семью. Они сюда Арса и сдали. Послушали прогнозы и отказались. Отказались от своего ребёнка из-за того, до чего, я уверен, сами его и довели. Некому будет возразить. — выплюнув это с космическим раздражением, Антон задумался на минутку, окончательно взвесил всё и с тяжким вздохом выдал всё, что ещё оставалось на душе, знал, что не осудят, да и это нужно было сказать хоть кому-нибудь, чтоб стало полегче на душе. — И да, может быть. Может быть я втрескался. И я всё понимаю. Но я не откажусь от него, как другие. Хрен дождётесь. Я помогу ему. Помогу, чего бы мне это ни стоило. Надо будет — к себе заберу, мои всё равно в вечных командировках. Мне плевать на всё и на всех. И особенно на всяких умников, слишком много о себе возомнивших. — Понял, молчу, не мешаю. Тогда флаг тебе в руки, морально я с тобой. Предложил бы заскочить в часы посещения, так ты всё равно к драгоценному своему сорвёшься при первой же возможности. Поэтому перед отбоем вашим наберу, до созвона. Связь прервалась и Антон вошёл в отделение терапии, тепло устало улыбаясь. Неважно, насколько безумно всё то, во что он собирается ввязаться. Он давно уже ввязался и давать задний ход уже слишком поздно. Теперь только до конца, хоть жить придётся в этой больнице. Благо, есть интернет, где можно вычитывать хоть миллиард болячек и морочить врачам головы, конечно, из самых светлых побуждений. Он не оставит Арсения в таком страшном месте одного, не может позволить себе этого, и этого вполне достаточно.