Просто пулевое ранение насквозь

Воздух в его комнате, затерянной высоко под самым шпилем башни, был густым и неподвижным, словно выжидал. Питер Паркер нервно похаживал от кровати к окну, его пальцы непроизвольно теребили край растянутого свитера. Состояние его было далеко от простого волнения; его буквально трясло мелкой, предательской дрожью, будто внутри него включили какую-то невидимую вибрирующую машину. Он ждал Неда. Ждал своего лучшего друга, и это ожидание парадоксальным образом наполняло его не радостным предвкушением, а леденящей душу тревогой. И самое ужасное было в том, что он не мог понять причину этого внезапного приступа паники. Причина, вернее, её мрачный источник, скрывалась этажом ниже, за бронированными дверями лаборатории, и носил имя Тони Старк. Тони, который на все осторожные расспросы отвечал ледяным молчанием или резким изменением темы, стоило Питеру лишь заикнуться о своём друге. Да, конечно, это был Нед, который, поддавшись минутному порыву, затащил его в тот информатический класс, это он помог ему с костюмом, это он, пользуясь доверчивостью, отключил систему «Ходунки»… Из-за него Питер угодил в ту ужасную передрягу, едва не стоившую ему жизни. Но… но в глубине души Питер не мог винить его целиком и полностью. Он знал, с каким холодным, беспощадным гневом может пылать Тони Старк, и был уверен, что он не простит Неда так просто. Хотя, быть может, этот гнев был направлен не на наивного подростка, а на самого себя? Ведь «Ходунки», эти верные стражи, оказались несовершенны, их алгоритмы дали сбой. И всё же чёрвячок сомнения глодал изнутри: будь на нём в тот миг не самодельный костюм, а броня Старка, та самая, что материализуется в воздухе за доли секунды, чтобы принять на себя удар — никакая инопланетная пуля не пронзила бы его живот насквозь. Эта двойственность, эта мучительная неопределённость сводила с ума даже сейчас, когда рана уже затянулась, оставив после себя лишь бледный шрам и глухую, ноющую память в костях. Что уж говорить о мистере Старке? Тони, который, словно раненый зверь, заперся в своей высокотехнологичной берлоге, прихватив с собой искалеченный костюм Питера. Он не выходил оттуда часами, а то и сутками, заглушая тишину грохотом инструментов и мерцанием голограмм. Так всегда и бывало: когда Железный Человек чувствовал на себе неподъёмную тяжесть вины, он переставал быть Тони — эксцентричным гением, филантропом, жизнелюбом. Он превращался в неприступную крепость, в молчаливый укор самому себе, прячась от всего мира, который, он был уверен, видит лишь его провалы. Он не хотел, чтобы его видели таким — уязвимым и раздавленным собственной, пусть и гипертрофированной, ответственностью. Дверь лифта бесшумно раздвинулась, и на пороге, запыхавшийся и бледный, возник Нед. Его глаза, полные неподдельного ужаса, мгновенно отыскали Питера, и прежде чем тот успел что-либо произнести, его друг стремительно преодолел расстояние между ними и вцепился в него с такой силой, словно тонул, а Питер был его единственным спасительным якорем. Эти объятия были не дружескими, а почти отчаянными, сокрушающими. Нед прижался лбом к его плечу, и его плечи содрогались в беззвучных, прерывистых рыданиях. Он не отпускал его долгих пять минут, и за это время весь мир для Питера сузился до сжатых мышц спины друга и его тихого, сдавленного всхлипывания. — Больше никогда… никогда не проси меня о таком, — наконец выдохнул он, и голос его был хриплым, разбитым, полным пережитого кошмара. Питер, сам ошеломлённый этой бурей эмоций, лишь неуклюже похлопал его по спине. —Я знаю… Извини, чувак. Я тебя подставил, мне так жаль, —пробормотал он, чувствуя тяжкий груз вины. Нед резко отстранился, его глаза, красные от слёз, вспыхнули. —Питер, да о чём ты вообще? Как тебе может быть жаль, когда это ты… ты сам чуть не погиб! Это мне должно быть жаль! Это я не подумал и отключил систему безопасности в твоём костюме! Это я — «гений» информатики! — он произнёс это слово с горькой самоненавистью. — Я мог предположить, что с тобой это случится, ведь ты всегда лезешь в какую-то передрягу, а я… я не подумал! Я поступил эгоистично, я… — Нед, прекрати нести этот бред! — не выдержал Питер, и его голос прозвучал резко, почти по-старковски. Он устал от этой всеобщей вины, которая висела в воздухе густым туманом. — Не забывай, сколько битв я уже прошёл! Это просто нелепая случайность, такое бывает в моей жизни, это… нормально. Пожалуйста, не становись как он, — голос Питера дрогнул. — Мне и его паранойи хватает. Нед, словно обессилев, повалился на диван, сгорбившись. —Мистер Старк… он сильно злится на меня? — спросил он тихо, уставившись в пол. Питер тяжело вздохнул, прислонившись к стене. —Он злится. И на себя, и на меня, и на тебя. И, кажется, на весь белый свет. Мы с ним ещё толком не разговаривали после того, как я проснулся. Он… он постоянно избегает меня. — Ох, чувак… — Нед с тоской провёл рукой по лицу. — Вот это ты влип. —Мы оба влипли, — поправил его Питер. —Я надеюсь, что вы помиритесь как можно быстрее, — искренне, почти умоляюще произнёс друг. Питер с горькой усмешкой провёл рукой по затылку, его взгляд был устремлён в пустоту, будто он видел сквозь стены башни того самого человека, запертого в своей лаборатории. — Он всегда был таким, — тихо произнёс Питер, и в его голосе звучала не обида, а странная, выстраданная привычка. — Я уже давно понял: когда ему по-настоящему больно или страшно, он не ищет плеча. Он... возводит стены. Высокие, титановые, без единой щели. И запирается за ними. Даже от меня. Нед, всё ещё сидящий на диване, смотрел на друга с беспокойством. — Ну, ты ведь сам понимаешь, что вам надо поговорить как можно быстрее, верно? — спросил он, и в его голосе звучала простая, неиспорченная логика, которая так контрастировала с запутанным миром взрослых проблем. — Иначе эта стена станет совсем уж неприступной. — Конечно, я понимаю, — вздохнул Питер, обречённо разводя руками. — Но одного моего понимания недостаточно. Он... мистер Старк... он должен сам прийти к этому. Должен захотеть открыть дверь. И уже потом — прийти ко мне. Любые мои попытки сейчас будут похожи на попытку взлома. Я только укреплю его оборону. Нед задумчиво кивнул, окончательно осознав всю сложность ситуации. Он представил себе разгневанного, раненого Тони Старка — не того, что с обложек журналов, а того, что скрывался под маской и содрогнулся. —Да, чувак, ты прав, — согласился он, понизив голос почти до шёпота. — Лучше переждать эту бурю где-то в укрытии. Не стоит лезть в самое её сердце, если не хочешь быть сорванным с якоря и унесённым в открытое море. Тишина в комнате повисла густая, тяжёлая, и в ней мысль Паркера обрела кристальную ясность. Он посмотрел на Неда, ища слова, чтобы объяснить то, что чувствовал на уровне инстинктов. — Понимаешь, — начал он тихо, — его характер... он сейчас точь-в-точь как те самые «Ходунки», что он встроил в мой костюм. Нед нахмурился, не сразу уловив параллель. — Представь себе, — продолжал Питер, вглядываясь в невидимую точку в пространстве, будто видел перед собой сложную голограмму защитного алгоритма. — Тонны титановых пластин, сложнейшие сервоприводы, система распознавания угроз. Всё это создано с одной-единственной целью — оградить то, что внутри. Защитить любой ценой. Даже если эта цена — полная изоляция. Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Если я сейчас пойду туда, начну ломиться в его лабораторию, требовать разговора... Это будет не искренний порыв. Это будет попытка взлома. Грубый и бесполезный взлом. И его душа, его сердце... они среагируют точно так же, как те «Ходунки». Не распахнутся, а наоборот сомкнутся ещё плотнее, заблокируют каждый канал, каждую щель. Он увидит в этом не моё участие, а очередную угрозу системе. И тогда... тогда починить что-либо будет уже невозможно. — Тогда подожди, пока он размякнет и смягчит свою оборону, — с надеждой в голосе произнёс Нед, всё ещё пытаясь применить свою простую, дружескую логику к сложному механизму души Тони Старка. Питер слабо улыбнулся, понимая, насколько всё это глубже, чем кажется его другу. —Да, ты прав. Ладно, хватит о грустном, — он с облегчением сменил тему, отчаянно нуждаясь в передышке. — Расскажешь мне какие-нибудь новости? Как там ЭмДжей?

***

Тем временем, за много этажей ниже, в стерильной тишине лаборатории, Тони Старк сидел, сгорбившись, над своим столом. Пальцы его нервно вращали сложную, многослойную голограмму костюма Человека-паука. Он вертел её, увеличивал, разбирал на молекулярные составляющие — не столько чтобы понять, как его залатать, сколько чтобы отвлечься от грызущей изнутри тоски. Костюм за миллионы долларов, венец его инженерной мысли, воплощение самых передовых технологий, представлял собой жалкое зрелище. Инопланетное оружие не просто пробило наноброню — оно сожгло её изнутри, словно кислотой. Наночастицы, обычно послушные и живучие, способные к мгновенной регенерации, были мертвы, их структура необратимо разрушена неведомой энергией. Это требовало не простого ремонта, а полной, кропотливой пересборки, молекула за молекулой. Дело было не в сложности, а во времени. Но Тони не видел ни повреждений, ни технологических карт. Он просто тупо пялился на мерцающую голограмму взглядом, полным бездонной пустоты. Он не мог заставить себя притронуться к настоящему костюму, тому, что лежал на соседнем столе. Потому что титановые пластины были заляпаны запёкшейся, тёмно-бурой кровью. Внутри и снаружи. Кровью Питера. От одного этого зрелища его становилось тошно, а в висках начинало стучать: «Твоя вина. Твоя вина. Твоя вина». Он винил себя целиком и полностью. За то, что позволил протоколу «Ходунки» оказаться уязвимым. За то, что какой-то школьник смог его стереть из системы, словно это была не защита, а надоедливая реклама. За то, что не предусмотрел всё. И на самом деле, где-то в глубине, тлел и другой, горький, невысказанный гнев — на самого Питера. Гнев от мысли, что после всех битв, после Титана, после всего, мальчишка оставался всё тем же наивным, глупым подростком, который не понимал всей смертельной серьезности игры, в которую играл. Который своей беспечностью будто нарочно выставлял на удар самое дорогое, что у него было — свою жизнь. И от этой двойной ярости — на себя и на него — Тони злился ещё сильнее. Он сжимал зубы до хруста и с маниакальным упорством вгрызался в работу, почти стёр себе пальцы в кровь, восстанавливая утраченную наноброню. Он не спал, не ел, запираясь в лаборатории на долгие часы, пытаясь физическим страданием заглушить страдание душевное, будто мог отматериализовать свою вину в новых, ещё более совершенных слоях защиты. И на удивление, его спасение пришло оттуда, откуда он уже не ждал. Мисс Поттс ворвалась в его лабораторию словно ураган, сметая на своём пути невидимые, но прочные барьеры его отчуждения. Для Пеппер эти барьеры никогда не существовали. Она знала Тони Старка — настоящего, того, что скрывался под броней сарказма и высокомерия, как никто другой. Она видела, как он, подобно раскалённому реактору, способен сжечь себя изнутри, если вовремя не остановить цепную реакцию саморазрушения. И она, не раздумывая, пошла на помощь первой, её гнев нарастал с каждым недоступным номером. — Тони, мать твою, Старк! — её голос, резкий и властный, разрезал гулкую тишину лаборатории. — Я звонила тебе раз сто, наверное! Где чёрт возьми... Тони, что с тобой происходит? Она громко цокала каблуками по холодной плитке, её взгляд метнулся по комнате, пока не нашёл его — сидящего в полумраке перед панорамным окном, с бутылкой виски в безвольно опущенной руке. В два счёта она выхватила бутылку, с силой поставила её на столик и, схватив Тони за плечи, принялась трясти его с материнской яростью. — Я знаю, что Питер очнулся! Почему ты не с ним?! Почему я узнаю, что ты заперся в лаборатории уже на несколько дней? Это по-твоему нормально? Твой возлюбленный очнулся от комы, а ты что? Почему не с ним? Почему мне нужно тебя всему учить, объясни мне, пожалуйста, Тони! Хорошо, ты не берёшь трубку, ты сбрасываешь звонки наших инвесторов, ты перестал появляться на публике, но почему ты избегаешь Питера? В чём твоя проблема? Да, хорошо, ты чувствуешь себя виноватым, но разве он считает тебя виноватым? Нет! Он винит сугубо себя! И я его сегодня видела — на нём нет лица, он бледный, худой! Ты вообще занимаешься его жизнью или ты продолжаешь, как со мной, когда мы были в отношениях, — торчать здесь и думать, что все проблемы сами по себе решатся?! Она выпалила эту яростную тираду одним духом, её ярко-рыжие волосы, словно пламя, вспыхивали в полумраке. — Я тебя прошу, если ты разрушил наши с тобой отношения, то не разрушай ваши с Питером! Потому что я уже взрослая женщина, которая может понять тебя и твоё поведение, а он ещё молод! Для него твоё поведение ненормально! Для него это — ты закрываешься по каким-то своим неведомым причинам, которые ему непонятны в силу возраста! — Пеппс, я прошу... давай потом поговорим, — глухо пробормотал он, отводя взгляд. — Нет, Тони, мы поговорим сейчас! Я выскажу тебе всё, что думаю! Если ты думаешь, что запираясь здесь, ты как-то решишь ваш конфликт, то нет! Ты только его усугубишь! Ты навяжешь Питеру вину, которая... да, может быть, у него и есть, за то, что он повёл себя слишком самоуверенно, но ты не забывай, что он прошёл уже столько битв! Он был уверен, что его костюм выдержит любое ранение! Но кто знал, что там до сих пор инопланетное оружие валяется где-то по улицам Нью-Йорка?! — Это я виноват, Пеппер! Только я, понимаешь?! — внезапно взорвался он, поднимаясь с дивана. — Это я не досмотрел за протоколом! Да, хорошо, они влезли с Недом в костюм, отключили все системы безопасности, но я должен был следить за ним! И этого бы не произошло! — Ну и что ты теперь собираешься делать? Избегать его до конца жизни? Разрушишь ваши отношения до самого конца, и ты его бросишь, или что? Или будешь ждать, пока он тебя бросит, когда ему надоест ждать такого упрямого старика, как ты?! Пеппер не хотела для них такой же судьбы, какая постигла её отношения с Тони. Она искренне любила Питера и, хоть поначалу, как и все, была в шоке от их странного союза, потом увидела, как расцвёл Тони, как он успокоился. Для неё главным было его благополучие, и то, что он наконец-то был счастлив. — Собираешься ждать, пока его утешит кто-то другой? Что даже не поможешь ему с перевязками? Да, раны уже затянулись, но ему до сих пор нужны перевязки! И почему-то их делает Наташа, Беннер, Стивен... но почему-то не ты! Чем больше Тони слушал свою бывшую жену, тем сильнее на него накатывало чувство стыда, жгучее и едкое, словно кислота. Он буквально физически ощутил его тяжесть в груди. Под напором её слов в его сознании вспыхнули яркие, невыносимые картины: он ясно представил, как Питер бледнеет, закусывая губу, чтобы не вскрикнуть, как по его лицу скатываются капли пота от боли во время перевязок. Ему стало до тошноты ясно, как тяжело мальчишке принимать эту помощь от чужих рук, даже если эти руки — заботливые руки Наташи. Она была внимательна и добра, почти как Мэй, ставшая для Питера ангелом-хранителем в стенах его башни. Но это была не его забота. Не его руки. А он, Тони Старк, изобретатель, гений, миллиардер, филантроп… и трус, прятался тут, в самом сердце своего стального кокона, предоставив Питера самого себе и сходя с ума в гордом, эгоистичном одиночестве. — Я тебя по-настоящему не понимаю, — голос Пеппер смягчился, в нём появились нотки не столько гнева, сколько горького недоумения. — Если ты виноват — сходи и извинись перед ним. И всё. Если считаешь, что извинения не нужны — тогда не извиняйся. Но зачем ты ведёшь себя так, будто вы уже расстались? Её взгляд скользнул по лаборатории и упал на стол, заваленный деталями. Она увидела разобранный нанокостюм Питера, бережно, с болезненной скрупулёзностью разложенный по компонентам. — Вот этим ты занимаешься, да? — её голос снова зазвенел от возмущения. — Вместо того чтобы разговаривать с тем, кто сидел внутри этого костюма? Ты не изменился, Тони. Я думала, наша с тобой история хоть чему-то тебя научит, но я вижу, что ничего не поменялось. Тони сгорбился, его плечи напряглись. Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из себя признание, давившее его изнутри. — Я просто… боюсь, — выдохнул он, и это прозвучало так тихо и так по-детски беспомощно, что Пеппер на мгновение онемела. — Боюсь смотреть на него. Я настолько сильно привык, что он в коме, что мне кажется, будто это всё — страшный сон. Что я проснусь и узнаю, что он до сих пор лежит там, по моей вине. Живой, но недосягаемый. Это… легче. Пеппер вздохнула, и вся её ярость уступила место усталому, почти материнскому пониманию. Она подошла к нему и положила руку на его плечо, уже не тряся, а скорее поддерживая. — У вас общая вина, Старк. Не только твоя. И ты должен поговорить с ним. Один на один. Без всех нас. И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше. Не надо углублять эту пропасть молчанием и не надо насиловать ваши отношения изнутри, пытаясь всё починить в одиночку. Иди к нему. Прямо сейчас. И Тони не пошёл сразу. Не посмел. Он молча, с покорностью, которую Пеппер видела в нём крайне редко, подписал документы, которые она сунула ему под нос, провожал её взглядом, пока лифт не унёс её прочь вместе с её последней, брошенной уже на ходу угрозой: «Если не поговоришь с ним сегодня — кастрирую. Серьёзно». Время на часах близилось к полуночи, когда он, наконец, выключил голограммы, смыл с рук чёрные разводы машинного масла и тёмные пятна запёкшейся крови, что всё ещё преследовали его даже на чистой коже. Лабораторию он не закрыл — это место стало символом его бегства, и запирать его сейчас казалось лицемерием. Он брел по длинным, тёмным коридорам башни, приглушённый свет ночной подсветки отбрасывал его длинную, искажённую тень на стены. Он был почти уверен, что Питер уже спит. Что лежит в их огромной кровати один, и эта мысль заставляла его сердце сжиматься от нового витка стыда. Он тихо нажал на ручку, дверь бесшумно подалась внутрь. Спальня была погружена в густой, бархатный мрак. И в центре этого мрака, на его, Тони, половине кровати, лежал Питер. Он сжался калачиком, обняв его, Тони, подушку, уткнувшись лицом в ткань, словно пытаясь уловить ускользающий запах. Сердце Тони сжалось так болезненно, что он на миг замер в дверях. Вот оно. Вот что я сделал. Заставил его искать утешения в бездушной подушке, пока я хоронился в лаборатории. Он неслышно закрыл дверь, подошёл к кровати и опустился на край матраса. Его вес заставил пружины тихо вздохнуть. Он замер, глядя на спящее лицо. Его мальчик… он так исхудал. Кожа, обычно залитая румянцем, была мертвенно-бледной, почти прозрачной, а мускулы, так тщательно выстроенные тренировками, словно усохли. Он был похож на существо, вышедшее из долгой зимней спячки — хрупкое, беззащитное. Тони медленно, почти с благоговением, протянул руку и коснулся ладонью его спутанных кудрей. Он провёл большим пальцем по его лбу, смахивая невидимую пыль, пытаясь таким немым прикосновением изгладить все те дни, когда его здесь не было. Питер вздрогнул от прикосновения, его веки затрепетали. Он медленно открыл глаза, долго и беспомощно моргая, привыкая к темноте. И когда взгляд его наконец сфокусировался на силуэте, сидящем на краю кровати, он не испугался, не отпрянул. Он просто тихо ахнул, и его руки сами потянулись к Тони, слабые, но настойчивые. Тони не заставил себя ждать. Он наклонился, обнял его, подхватил с поразительной для его состояния нежностью и усадил к себе на колени, прижимая к груди так крепко, будто хотел вдавить его внутрь, спрятать от всего мира, вернуть себе. — Прости, малыш, — его голос сорвался на низкий, сдавленный шёпот прямо в его волосы. — Мне столько нужно тебе сказать… Тишину комнаты нарушил лишь прерывистый, влажный вздох Питера, уткнувшегося лицом в шею Тони. Его пальцы вцепились в ткань его футболки, словно он боялся, что тот вот-вот исчезнет. — Я думал... ты не придёшь, — прошептал он, и голос его дрожал, звучал сипло и неуверенно. — Думал, ты так и будешь меня ненавидеть. Тони сжал его ещё крепче, закрыв глаза от накатившего стыда. — Ненавидеть? Боже, нет, малыш, нет... — он отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо, и больно кольнуло сердце от следов слёз на его щеках. — Я никогда не мог ненавидеть тебя. Я ненавидел себя. До потери пульса. Каждую секунду, пока ты лежал там. — Но это же я... я всё испортил, — Питер потупил взгляд, его пальцы всё так же судорожно сжимали ткань. — Я был самоуверенным идиотом. Думал, что мне всё нипочём. — Ты был жив, Паркер, — Тони мягко, но настойчиво приподнял его подбородок, заставляя встретиться взглядом. Его собственные глаза блестели в полумраке. — Ты дышишь, ты двигаешься, ты здесь. И это единственное, что имеет значение. А всё остальное... Протоколы, костюмы, алгоритмы... Это всё поправимо. Я всё поправлю. Обещаю. — Тони... — голос Питера снова дрогнул. — Я так испугался. Не за себя... А что ты... что ты меня... — Выбрось это из головы, — Тони резко, почти грубо провёл рукой по его волосам, но жест был полон такой нежности, что Питер расплакался снова, уже тихо, беззвучно. — Слушай меня и запомни раз и навсегда. Я тебя не брошу. Никогда. Даже если ты вдруг решишь в одиночку штурмовать корабль Таноса. Особенно тогда. Понял? Питер кивнул, и снова прижался к нему, на этот раз уже не в отчаянии, а в поисках укрытия, дома. — Мне так жаль, — выдохнул Тони, целуя его в висок. — Жаль, что не был рядом. Жаль, что заставил тебя проходить через это одному. Это больше не повторится. — Ладно, — прошептал Питер ему в грудь, и в его голосе наконец-то появились слабые нотки облегчения. — Просто... просто не уходи. Оставайся. — Никуда я не денусь, — Тони улёгся с ним на кровать, всё так же не отпуская. — Я здесь. Всё будет хорошо, паучок. Всё будет хорошо. На следующее утро они проснулись вместе, что было непривычно и странно блаженно для Питера. Он очнулся первым, разбуженный не кошмаром, а ровным, тёплым дыханием у своего виска. Лёгкий солнечный свет робко пробивался сквозь щели в шторах, выхватывая из полумрака знакомые черты. Тони спал — по-настоящему спал, а не забывался на пару часов в изнеможении. Его лицо, обычно заострённое напряжением и усталостью, сейчас было разглажено, безморщинно и удивительно спокойно. Такое можно было увидеть крайне редко. Чаще его сон был тревожным, прерывистым, и кошмары вырывали его из объятий забытья каждые несколько часов. Но сегодня он спал глубоко и ровно, словно младенец, доверчиво прижавшись к Питеру. Для Питера это был безмолвный, но красноречивый знак. Знак того, что Тони чувствовал себя в безопасности. Здесь. С ним. В полной уверенности, что его семья — вот она, рядом. На самом деле, когда Тони вошёл в комнату прошлой ночью, Питер не спал. Он лишь дремал в тревожной полудрёме, боясь открыть глаза. Его терзал жуткий, навязчивый страх: а что, если он откроет глаза и поймёт, что Тони всё-таки ушёл? Что его слова — лишь минутная слабость, а на самом деле он уже принял решение? Решение о том, что ему больше не нужен молодой, надоедливый пацан со своими проблемами, что лучше быть одному, как подобает старому, закалённому в боях волку-одиночке. Эта мысль сводила Питера с ума, заставляя сердце биться чаще, и он изо всех сил старался не шевелиться, притворяясь спящим, пока не почувствовал то самое, бережное прикосновение к своим волосам. А потом, когда он открыл глаза и увидел Тони перед собой, на него накатила новая, леденящая волна страха. Страха услышать правду, которая разрушит всё окончательно и бесповоротно. Ведь если Тони Старк что-то решал, он почти никогда не менял своего мнения, особенно когда дело касалось его личной жизни. Даже после вчерашнего разговора с Недом, после объятий, внутри всё сжималось от жуткого предчувствия. Но Тони сказал совершенно другое. И это «другое» было настолько искренним, таким облегчающим, что Питер смог, наконец, выдохнуть — по-настоящему, полной грудью, впервые за долгие дни. Даже рана, уже затянувшаяся, но ноющая изнутри глухой, назойливой болью, вдруг перестала так сильно ныть в присутствии Тони, который держал его в своих руках с такой осторожностью, словно это была не просто статуэтка, а самый хрупкий и бесценный артефакт в его жизни. Завтрак проходил в непривычно спокойной, почти домашней атмосфере. Солнечные лучи играли на столешнице из полированного камня, отражаясь в хромированных деталях кухни. Питер ковырял вилкой омлет, украдкой поглядывая на Тони, который с видом полного удовлетворения потягивал свой эспрессо. Тишина была комфортной, но Питер чувствовал, как внутри него зреет вопрос, который необходимо задать. Он боялся разрушить это хрупкое перемирие, но молчать было уже нельзя. Он откашлялся, положив вилку. —Тони... — начал он неуверенно. — Насчёт Неда... Тони медленно опустил чашку, его лицо стало чуть более собранным, но в глазах не вспыхнуло привычного раздражения. Он лишь внимательно посмотрел на Питера, давая ему продолжать. — Я... Я знаю, что он во многом виноват. И я не оправдываю его. Но... — Питер замолчал, подбирая слова. — Он сходит с ума от чувства вины. И я боюсь, что ты... что ты ненавидишь его также сильно, как самого себя. И что из-за этого... он больше никогда не сможет прийти сюда. Тони тяжело вздохнул, отодвинув чашку. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте читалась усталость, но не гнев. — Ненавидеть его? — он покачал головой. — Нет, Питер. Я не трачу эмоции на ненависть к подросткам, которые совершают глупости. Даже к тем, чьи глупости чуть не приводят к катастрофам. Он посмотрел прямо на Питера, и его взгляд стал твёрдым, но не жёстким. — Я злюсь. Да. Я в ярости от того, что он, обладая доступом к системам, которые могут убить, проявил такую безответственность. Злюсь, что ты, пошел на поводу у толпы. Но ненавидеть? Нет. Тони откинулся на спинку стула. — Он твой лучший друг. И он часть твоей жизни. Выковыривать его оттуда... это было бы жестоко и по-детски. И, честно говоря, — он тяжело вздохнул, — Если бы я начал ненавидеть каждого, кто из-за глупости или недосмотра подставлял тебя под удар... я бы остался в гордом одиночестве. И первым в этом списке был бы я сам. Питер слушал, затаив дыхание, и понемногу камень с его души начинал сдвигаться. — Так... так что это значит? — осторожно спросил он. — Это значит, — Тони взял снова свою чашку, — Что ему придётся пройти самый скучный и нудный инструктаж по технике безопасности из всех, что я когда-либо составлял. Возможно, не один. И я лично буду проверять его знания. Жёстко. — В его глазах мелькнула знакомая искорка. — Но дверь для него не закрыта. При условии, конечно, что он усвоит главное правило: эта башня и твой костюм— не площадка для его хакерских экспериментов. Понятно? Питер кивнул, и на его лице наконец-то расцвела настоящая, лёгкая улыбка. —Понятно. Спасибо. Я... я передам. — Да уж, передай, — буркнул Тони, но беззлобно. — И скажи, что если он хоть раз тронет что-то помимо микроволновки без моего прямого разрешения, я лично перепрограммирую все его лего-дроиды на исполнение макарены. Питер прижался к нему, и Тони на мгновение замер, позволив себе просто ощутить это — тепло, доверие, облегчение. Он грубовато похлопал парня по спине, скрывая под этой маской уязвимость. — Ладно, ладно, хватит липнуть, — буркнул он, но в его голосе не было ни капли раздражения. — Иди доедай свой омлет, а то остынет. Мне ещё один кофе сделай. Он поднялся, сделав вид, что его ждут неотложные дела у кофемашины, но его путь лежал мимо неё — прямо к голографическому проектору. Легким движением руки Тони вызвал в воздух сложную, многослойную схему. Это был протокол «Ходунки», но теперь он выглядел иначе — не просто защитный барьер, а целая экосистема безопасности. Тони взял в руки кружку, но не пил, а в задумчивости водил ею вдоль мерцающих линий кода, словно это был карандаш архитектора. — Пятница, увеличь секцию 4-Бета, — скомандовал он, и голограмма послушно развернулась, открыв сложнейший узел алгоритмов распознавания. — Внедри приоритетный протокол «Нетерпение». Любое внешнее вмешательство в систему безопасности, даже с верными кодами доступа, но исходящее не от меня или Питера, должно требовать двойного подтверждения — биометрического и голосового. И запустить сирену в моём кабинете. Не мелодию, а именно сирену, ту, что от утечки газа. Он прищурился, изучая ветвящиеся потоки данных. —И добавь сюда… да, вот сюда, фильтр распознавания паттернов поведения. Если Питер совершает действие, которое на 97.8% совпадает с его прошлыми… скажем так, «инициативами» с высоким уровнем риска, система не блокирует его, нет. Она сразу направляет уведомление мне. Со звуком. И скриншотом. И прогнозом возможных последствий. И… — он замолчал на секунду, — И предложением, как это можно сделать безопаснее. Чтобы не душить его порывы, а… направлять. Тони сделал глоток кофе, никогда не отводя взгляда от голограммы. Его пальцы парили в воздухе, внося поправки, добавляя новые уровни защиты, которые были не столько железобетонными стенами, сколько умной, гибкой сетью. — И самое главное, — его голос стал тише, почти заговорщицким. — Любая попытка полностью отключить «Ходунки»… пусть запускает не отключение, а протокол «Няня». Усиливает все мониторы жизнедеятельности, активирует скрытые дроны-наблюдатели и ставит на уши всех в радиусе мили. Но так, чтобы он этого не видел. Чтобы не чувствовал себя в клетке. Чтобы чувствовал себя… прикрытым. Он закончил, отпил последний глоток холодного кофе и с удовлетворением посмотрел на свою работу. Это был уже не просто протокол. Это было гиперопекающее, параноидальное, гениальное воплощение заботы, сплетённое из кода и страха.

***

Лифт бесшумно поднимался к пентхаусу, и Нед отчаянно теребил рукав своего свитера. — Питер, ты точно уверен, что мне можно? — его голос дрожал. — Мне всю ночь снилось, как мистер Старк скармливает мою коллекцию «Звёздных Войн» промышленному шредеру. — Абсолютно уверен! — Питер попытался звучать бодро, но его собственная уверенность была показной. — Он... почти не злится. Честно! Единственное, что он сказал: чтобы ты прошёл небольшой курс по технике безопасности... Лифт остановился, и двери раздвинулись. Нед успел сделать всего один шаг вперёд, как замер, словно вкопанный. Прямо перед ними, в центре минималистичной гостиной, стоял Тони Старк. Он был облачён в идеально сидящий тёмный костюм, но вместо галстука на шее небрежно болтались AR-очки. В руках он держал планшет, и его лицо было абсолютно бесстрастным, холодным, как титановая пластина. — Лидс, — произнёс он ровным, лишённым всяких эмоций голосом, от которого по спине Неда побежали мурашки. — Опоздал на сорок семь секунд. Учти это на будущее. Проходи. Садись. Он повернулся и прошёл в соседнюю комнату, даже не обернувшись, с абсолютной уверенностью, что его послушаются. Нед бросил Питеру панический взгляд, но тот лишь пожал плечами с выражением «я же предупреждал» и махнул рукой следовать за ним. Комната оказалась небольшой лекционной аудиторией, стилизованной под командный центр. В центре стоял один-единственный стул, а перед ним — гигантская голографическая панель. — Садись, — повторил Тони, указывая на стул. — Начинаем. Что последовало дальше, Нед будет помнить до конца своих дней как самый интенсивный, самый унизительный и самый глубокий опыт в своей жизни. Это была не лекция. Это был трёхчасовой допрос с пристрастием, пересыпанный кодами, протоколами, симуляциями взломов и физическими формулами, объясняющими, почему неверный алгоритм может превратить боевой костюм в консервную банку. Тони не кричал. Не злился. Он был леденяще спокоен и неумолим, как машина. Он заставлял Неда повторять каждое правило, отвечать на каверзные вопросы «С какой вероятностью отказ системы распознавания в условиях электромагнитного импульса приведёт к коллапсу системы жизнеобеспечения? Быстро!», решать задачи на время. Голограмма показывала ужасающие последствия малейшей ошибки: взрывы, перебои энергии, падающие города. Нед чувствовал, как его мозг буквально закипает. Питер сидел сбоку на диване и временами выглядел так, словно ему физически больно было это наблюдать. Когда Тони, наконец, выключил панель, в комнате повисла оглушительная тишина. Нед сидел, уставившись в пустоту, его глаза были стеклянными, а руки слегка дрожали. — Курс пройден, — констатировал Тони, снимая очки. — На минимально допустимом уровне. Я буду проводить внезапные проверки. Каждую неделю. Понятно? Нед лишь бессмысленно кивнул. — Хорошо. Можешь идти. Питер, задержишься на минуту. Нед поднялся с места, пошатываясь, как зомби, и побрёл к лифту, не прощаясь. Когда двери лифта закрылись, Тони повернулся к Питеру, и его строгое выражение лица наконец смягчилось. — Что, слишком жёстко? — спросил он, поднимая бровь. Питер выдохнул. —Я думал, он сейчас расплачется. Ты его, кажется, ментально покалечил. — Отлично, — Тони довольно ухмыльнулся. — Значит, урок усвоен. Идём, купим ему на вынос годовой запас того гадкого пузырькового чая, который он любит. Чтобы знал, что я не монстр. Просто... очень, очень бдительный будущий муж его лучшего друга.