Иные

Сирены. Выстрелы. Крики. Грохоты. Ревы. Юноша пригибается и падает к колесам остановившейся перед ним машины, зажимая уши ладонями. Такой паники никогда не было, такого вообще никогда не было. Он чувствует, как за его дрожащее плечо хватается чья-то рука – рука его отца, крепко и до боли сжимающая, тянущая за собой куда-то вбок. Он клонится за ней, поднимается на ноги и бежит. Бежит за отцом, чья рука все еще крепко его держит. Он был оглушен и дезориентирован падающими рядом столбами, трясущимися машинами, брошенными посреди дороги с открытыми дверьми, и бегущими мимо них солдатами. Многие из них не вернулись к матерям в тот день. Только оружие осталось лежать зажатым в окровавленных пальцах. — Питер! — окликнули его со стороны. Это был женский голос с легкой хрипотцой, — Питер, взгляни на меня! Женщина схватила парня за щеки, останавливая как его, так и мужчину рядом с ним. — Мам?.. — отозвался Питер, фокусируя все свои чувства на ней, а не на происходящем вокруг. — Джессика, не время! — послышался мужской голос, — Нам надо идти, быстрее! — Милый, пошли, — Джессика подхватила сына под второй бок, помогая своему мужу удерживать его на ногах, а другой рукой подняла годовалого ребенка к груди. Им удалось прибиться к толпе паникующих граждан и туристов, которых заводили в ближайшее бомбоубежище, и переждать землетрясение там. Все сидели сгорбившись, пряча заплаканные лица, и не понимая, что ждать дальше. Многие из них решились своих родственников или друзей, затоптанных толпой или просто не попавших внутрь вместе с ними. Все были на нервах, со всех сторон доносились плачи и всхлипы, попытки что-то предпринять или узнать у военных, что произошло. Длинноволосая женщина сидела на бетонном полу, держа на руках совсем маленькую девочку, и между ней с Фредом – ее мужем, – сидел их сын. Питер медленно отходил от шока и истерики, но нарастающая головная боль заставляла его болезненно хмуриться. — Мне страшно, — наконец сказала Джессика. — Все обойдется, — ответил Фред, но уверенности в его голосе было вовсе недостаточно. — Не обойдется, — встрял парнишка, поджимая колени к груди теснее, — Я же… изначально был против этой поездки. Я знал. — Милый, у тебя часто бывают дежавю и плохие предчувствия… Мы же не можем верить каждому. — В этот раз стоило… — Питер! — вмешался отец, — Прекрати нагнетать. Это просто землетрясение. Переждем его и вернемся обратно. Не вернулись. Аэропорты были разрушены, улететь в Сиэтл было невозможно. Со временем группа, в которой оказалась семья Харрисов, стала некой дружиной – лагерем выживших, блуждающем в поисках припасов, как и десятки таких же отрядов. Сколько времени прошло с тех пор? Три месяца? Полгода? Год? Все уже сбились со счета. Стрелки наручных часов застряли в разных местах: у одного показывало 18:22, у второго – 13:46, а у третьего – 19:34. Люди начали сходить с ума, рвать на себе волосы и буянить – таких приходилось «ликвидировать», а бывшие фанатики даже перестали молиться перед сном – потеряли веру в божью милость. Отряды теряли одних за другими, но восстанавливали свои силы, присоединяясь к лагерям побольше. Никто не знает, откуда это пошло, но теперь среди уст выживших блуждает ложь. Говорят «на Севере, где солнце встает из-за деревьев и окрашивает небо в оттенки предстоящих сегодняшним днем возможностей, Матушка-природа оставила заросший город, до которого твари не добираются». И что вы думаете? Все повелись, обговаривая, какой дорогой пойдут во спасение. Людям свойственно во что-то верить, ведь лучше так, чем принять собственную смерть. Но были и те, кто предпочел жить последним днем, а не гнаться за разочарованием. Такие образовывали целые шайки, разрушающие все на своем пути и грабящие не только полицейские участки и давным-давно заброшенные военные базы в поисках оружия, но и невинных людей, решая их последней еды и воды. Питер помнит, как одна из таких свор напала на их обедневший отряд, как помнит и то, как к его виску приставили дуло травмата, приказывая вытрясти все из своего рюкзака. На землю полетели фонарики с еще живыми аккумуляторами, какие-то таблетки без названия и полупустые бутылки воды. В ответ издался усталый полустон, а где-то за спиной послышалось «У толстяка пусто», «У этой блондиночки тоже», «Черт, мы что, зря за ними шли? Гребанные бродяги…». Они все же ушли ни с чем, забрав с собой только пару пачек с солеными орешками, но все равно подстрелили нескольких человек, попытавшихся удрать. Кому-то попало в ногу, кому-то – в руку, но останавливаться и направлять все свои силы на помощь раненным было никак нельзя. Они лежали на земле, истекая кровью, и умоляли о спасении. — Мы же не можем так их оставить, мамуль? — начали спрашивать дети у своих матерей, хватаясь за испачканную ткань на их боках. Следом отозвался кто-то из толпы, протискиваясь сквозь остальных и выходя в центр с найденным револьвером. Детям закрыли глаза. Чужие мучения были закончены молча, на округу разнеслись только два хлопка от выстрелов, из-за которых с деревьев поднялись птицы. Шаг за шагом, смерть за смертью, надежда за надеждой. Так они и добрались из Энсенады до Лос-Анджелеса. Путь был далеким и непростым, они прошли через множество трудностей и тяжелых выборов, но в итоге потерпели поражение. Пожилой мужчина, занявший место главного в отряде после скорбной смерти предводителя, решил идти не только при дневном свете, но и под покровом ночи. Идея была не из лучших, ушастые твари обычно охотились под луной, и та ночь не стала для них исключением. Питер помнит, как на них напали. Помнит громкие ревы, крики, кровь, кишки, оторванные конечности и помнит, как поскользнулся и упал в воду, уносящую его куда-то прочь. Все воспоминания – туманные обрывки, а после того, как он приложился спиной о корягу – и вовсе тьма. Он очнулся выброшенным на берег, словно раненный дельфин, и были они в чем-то и правда схожи. Он долго не мог подняться с мокрой земли из-за пронзающей все тело боли. Вспомнив, что его семья осталась там и задумавшись, осталась ли она в живых вообще, он позволил горячим слезам покатиться по его алым щекам, выжигая на них мокрые дорожки. Желудок крутило. Пришлось вставать и искать не только еду, но и ночлег, ведь сколько бы часов Питер не бродил по лесу, он так и не смог найти того места, которое видел вчера последним. Место, где он впервые увидел «Иного», разрывающего людей, как кукол. Место, где в последний раз видел свою семью. Единственным безопасным на его взгляд местом оказалась заброшенная «Средняя Школа №14». Внутрь заходить он не решился, поэтому провел ночь в одном из школьных автобусов, стоящих на парковке в полной непригодности для езды. Эти ребята повидали куда больше кого-либо. Один бог знает, сколько «иных» прошло через это место, заглядывая в выключенные фары, как в испуганные глаза. Об одних мыслях об этом все тело покрывалось крупными мурашками, а на глазах вновь выступали слезы. Его мама, отец и сестренка где-то там… Они ведь справились? Убежали? Спаслись? Питер и сам не помнит, когда молился последний раз после того, как в порыве гнева и обиды показательно сорвал с шеи крестик прямо перед своим верующим дедом пару лет назад, но сейчас, лежа на задних протертых сидениях и укрываясь влажной курткой, он вымолвил пару невнятных слов, схожих с какой-то старой молитвой, которую он помнил «через слово». Так он и уснул – мокрый, замерзший, голодный и одним словом – жалкий. Разбудило его пение птиц, прыгающих по крыше автобуса, и яркие солнечные лучи, прожигающие закрытые веки чуть-ли не насквозь. Неприятное ощущение, но еще неприятнее был горький привкус на языке и сворачивающийся от голода живот. Нужно вставать и бороться за собственное выживание. С прискорбным мычанием он приподнялся на локти, не сразу вспоминая, где он вообще находится. От резко пришедшего осознания захотелось обратно закрыть глаза и завыть так громко, как только позволили бы его голосовые связки. Кричать до полной потери голоса так, будто какой-то громкий звук решит его всего, что беспокоит, всего, из-за чего хотелось перестать бороться и отчаяться, как сделало это большинство. Вдыхая полную грудь затхлого воздуха, он понимает, как трудно ему дышать в этой невыносимой духоте. Следовало бы скорее выбираться и отправляться на поиски хоть чего-нибудь, что смогло бы ему помочь. Например еды. Выглядывая на улицу через окна, он быстро отстраняется и опускается к полу, затаивая дыхание, и все-таки из его груди выбилось пару нервных толчков воздуха, что-то вроде оборванных вздохов и попыток вновь запастись кислородом. Из школы выходило пару мужчин с оружием и мешками для дичи на плечах. Кто знает, может, будь Питер не столь предусмотрительным, оказался бы в нем, словно подбитый заяц. Переждав, он еще раз просматривает все окрестности и только убедившись, что все чисто, он подходит к автобусным дверям, давит на них, протискивает пальцы между запачканной резиновой вставкой и тянет. Заедающие двери все-таки открылись, но стоит признать, Питер успел подумать, что застрял здесь. Он спустился со ступеньки и наконец-то насладился чистым воздухом, прохладным ветром и приятно пекущим солнцем. Только отойдя на пару километров он понял, что оставил куртку в автобусе, выругался и мысленно оговорил себя за такую невнимательность и забывчивость. Как он мог не взять ее? Но вся тревога и обида на самого себя ушла сразу же, как только он набрел на какую-то местную заправку с целыми полками консервов, сытных батончиков и напитков. Питер переступил порог и кинулся к стенду с газировкой, умирая от жажды, хоть и не был уверен, не истек ли ее срок годности. Да кого это сейчас волнует? Точно не его, и он обходит стеллаж, находит бутылку фанты и предвкушено открывает ее, наслаждаясь забытым шипением и первым глотком пощипывающей язык жидкости, как вдруг что-то у входа хрустит. Шатен отчетливо слышит чьи-то шаги и испуганно распахивает глаза. Неужели его преследовали? Или кому-то тоже нужна была еда? А может он слишком шумел, когда перевозбуждено бежал к любимому напитку? Он замирает, но, кажется, незнакомец уже услышал его. Шаги становятся тише и незаметнее, когда осколков разбитых окон на полу остается все меньше. Неожиданно со стороны на него направляют оружие, и он вздрагивает, откидывая бутылку газировки в сторону, и поднимает руки, когда пенящаяся лужа вылитой фанты стремительно подбирается к его обуви. — Какого хера ты тут притаился? Я же мог застрелить тебя, — забасил короткостриженный, осуждающе сверля в его лице дырку, — Ты тут один, или где-то здесь есть еще пару мальцов, решивших испытать мое терпение? — незнакомец недоверчиво огляделся, а в ответ ему послышалось немое шевеление губами и протяжное незаконченное "Я...".