Завязывай

— Не заставляй повторять меня ещё раз, Сатору. Услышанное не укладывается в голове, услышанное звучит полнейшим бредом, глупой ошибкой, слуховой галлюцинацией, да чем угодно, но не правдой. Сугуру не мог этого сделать. Тот Сугуру, которого знает Сатору, мог убить целую деревню. Но тот Сугуру, которого знает Сатору, не мог убить собственных родителей. Не мог с такой легкостью избавиться от того, что было дорого. (От родителей ли?) Слова клюют мозг с нарочитой силой, с чавканьем пережёвывая наполненные черепной коробки так шумно, что Сатору хочется закрыть уши. Хочется уйти. Сбежать. Пойти к Сугуру. Последнюю фразу приходится выкинуть, потому что никакого Сугуру теперь нет, потому что тот ушёл, возможно, ушёл куда раньше технического ухода, но Сатору знал. Сатору видел, что что-то не так, Сатору был, мать его, готов к этому, насколько вообще можно себя подготовить к чьему-либо уходу, насколько возможно отделиться от того, к чему пришит, от того, в кого впаянный. Яга бросает ещё пару фраз, которых за шумом выклевывания собственного мозга Сатору попросту не слышит, — плевать. И вот Яга уже отворачивается и уходит. Сатору остаётся один. Впервые по-настоящему. Сугуру всегда был где-то на подкорке мозга, где-то в районе тёплого сердца, был пристанищем, в которое возвращаешься уставшим, побитым, сломанным, которое принимает тебя любым, которое исцеляет все кровоточащие, незаживающие раны. Был спокойствием, был для Сатору домом, об ощущении которого тот может только догадываться — никогда не имел места, что можно таковым назвать. Был и просто чудесным мальчишкой, в которого Сатору планомерно вляпывался. Двух лет хватило, чтобы упасть с концами. Двух лет оказалось ничтожно мало, чтобы удержать. И Сатору не смог, вовремя не понял, вовремя не попросил остаться. Едва ли Сугуру послушался, — проносится меж чавканий в черепной коробке. Челюсть сжимается сильнее. Ногти впиваются в мягкую кожу ладоней. Почему-то этих одинаковых, бесконечных, но совершенно бесполезных вопросов, ответом на которые было лишь заученное «в порядке» недостаточно. Почему-то всегда холодных рук Сатору, все равно отчаянно, безнадёжно пытающихся чужое тело отогреть, и попыток светом своего ледяного взгляда чужой чернеющий исцелить, было смехотворно мало. И как так получилось, что шестиглазый Сатору остался напрочь слепым? Казалось, что пройдёт, что это не так значительно, что если Сугуру не говорит, то нужно подождать, и он сможет открыться. Дождался? Обезличенное, сломанное тело опускается на твёрдый, неровный пол комнаты и теряется в неровностях гладкой поверхности. Шумный, болезненный выдох вырывается из легких — Сатору бросает взгляд на дверцу шкафа, уже больше года то ли бесхозно, то ли символично стоящую около стены, на шкаф, в котором вещи заполонили полки в каком-то совершенно и никому не понятном порядке. Сугуру обещал его починить. Теперь чинить некому. Мысль оседает на глотке пеплом, — обжигает слизистую, — и Сатору хочется откашляться. Желательно, вместе с этим выкашлять по цепочке ещё и все органы, чтобы быстренько со всем закончить. Осознание происходящего до конца так и не приходит, ситуация все равно кажется полнейшим бредом. Шестиглазый Сатору продолжает выбирать оставаться слепым. Так ведь легче. Так проще. Чем понять, что того человека, которого ты знал, в которого влюблен, — его уже нет. Чем осознать, что жил окружённый ложью, приторно сладкой, растворяющейся на языке шоколадной конфетой, что за собой оставляет лишь мерзкое послевкусие излишней сладости. Сатору всегда любил сладкое. Отчаянный, горький смех начинает пузыриться в глотке — Сатору его сглатывает. Глаза начинает предательски жечь, и голову приходится поднять, приходится проморгать, чтобы набежавшую слабость скрыть, запрятать ее так далеко, так глубоко — до появления пустоты в груди. Пустоты всегда легче заполнять болью. Когда горечь бежит из глаз к глотке, когда слишком знакомо встаёт поперёк горла ножом — появляется ощущение фантомной боли. Пустоты начинают заполняться. Становится чуть легче. Даже если заполняются они лезвием ножа. Кровоточащей, незаживающей раной. Ощущение родного присутствия вошло в норму, и Сатору не ценил так, как мог бы. Кажется, всего, что делает Сатору, оказывается недостаточно. Даже звания сильнейшего, даже огромного количества силы, блядь, все равно не хватает, чтобы кого-то спасти. Не кого-то. Сугуру, — поправляет собственное сознание. Рассмеяться хочется сильнее. Как вообще справляться с тем, что остался один? Едва ли кто-то во всем гребанном мире сможет выискать хоть крупицу ответа, избегая банальных советов. Избегая способов отвлечься, дать себе прожить — оба заканчиваются ебейшим пиздецом. Оба никак с ситуацией не справляются. К тому же уход кого-то это так. Неизбежность жизни, сезонность бытия. Все люди когда-то уходят, это не должно быть так больно, особенно, когда подготавливал себя к этому месяцами. Когда знал — Сугуру целует, прощаясь. Когда понимал — те слова Сугуру о том, что это их утро последнее. Когда осознавал — скоро все кончится, закончатся все «мы», привычное «Сатору и Сугуру». Возможно, все закончилось ещё тогда, когда вместе с девчушкой умерло и что-то в Сугуру. Когда Сатору улавливал на месте привычно мягкого, тёплого взгляда лишь заострившийся, когда вместо спокойствия замечал лишь хмурые брови и вечно задумчивое лицо. Когда на место задумчивости пришло ни-че-го. Когда Сугуру стал чаще спать с Сатору, все ещё ничего не говоря, но оба понимали — страшно. Оба понимали — больно. Сатору и Сугуру для общения никогда не нужны были слова. Сатору и Сугуру общались душами. И их души отлично друг с другом стыковались. Когда Сатору прижимался во сне теснее, пытаясь отогреть чужое тело своим. После долгого, перманентного ощущения холода тепло всегда болезненно. Ну что ж. Попытки согреть не увенчались ни каплей успеха — вот такой из Сатору невъебенно херовый обогреватель. Возможно, попытки были настолько ужасны, что не возымели никакого эффекта, а может, отогреть можно только тех, кто готов перетерпеть болезненное покалывание, чтобы привыкнуть к теперь обжигающему ощущению на своих морозных ладонях, на своём ещё бьющемся, но ледяном сердце. Они всегда делились самым сокровенным: тем, что не скажешь никому другому, признаниями, горькими, но истинными словами, своим на кусочки разбитым прошлым. Сатору думает, что все сказанное было мелочью, что не сказал самого главного секрета. Он боится одиночества. Боится не оправдать собственные ожидания. Боится потерять Сугуру. Сатору на самом деле до жути многого боится. Сатору, возможно, слабак. Возможно, никогда и не был сильнейшим, может, им куда больше был как раз Сугуру. Но когда из тебя растят красивую, идеальную картинку, искусно припрятанного в рукаве туза, то со временем начинаешь считать себя исключительным. Со временем кажется обязательством — считать себя особенным. Быть особенным. А потом выходит так, что ты лишь первый среди равных. Что ты несомненно хорош, что все ещё сильнейший. Но все ещё не всесильный. И оправдывать свои ожидания — самая сложная работа на свете. И Сатору не справился. Не смог помочь, увидеть, разглядеть, понять, осознать, предвидеть, исправить. Не смог удержать. Сугуру не из тех, кого можно за привязанную к шее цепь удержать. Сатору не из тех, кто согласился бы Сугуру насильно возле себя удерживать. Кто смог бы цепь на чужую шею накинуть. Сатору всегда безволен, если дело касается Сугуру. Всегда был крутящейся собачкой, преданным, падким на ласку щенком. Это было приятно — чувствовать в своих волосах чужие крепкие тёплые руки. Длинные цепкие пальцы. Дверь отворяется с незнакомым для неё скрипом, — сегодня все кажется чужим, — и до ушей доносится приглушенное: — Ты как? — Как видишь, охуенно, — саркастично заключает Сатору, мгновенно заколачивая изрезанное лицо знакомой пришитой маской. Впивающиеся в ладони ногти заставляют не натягивать на себя костюм паяца. Оказывается, Арлекин теперь не костюм, теперь — вторая кожа. Блядь. — Да, я не должна была спрашивать, — тут же шепчет Сёко, добавляя чуть увереннее: — Комнату Сугуру оцепили, хотят все проверить. Сухие губы дёргает изломанной улыбкой, и Сатору даёт хриплому смешку вырваться наружу. Выходит паршиво. Даже жалко. Сёко все замечает. Конечно же, Сёко все замечает. Замечает всего на секунду, на мгновение, но распахнутые в болезненном жесте глаза, среагировавшие на упоминание одного лишь имени. Видит дергающуюся от резкого выдоха нижнюю губу. Тут же надетый слепок клоунского раскраса. Вшитый. Влитой. Замечает и то, что Сатору сидит на полу, зарывается бледным лицом в исхудалые руки, выглядывая из-под длинных пальцев. Видит горечь в холодных глазах, в глазах, заточенных ледниками, покрытых узорами мороза В глазах, в которых вместо узоров виднеются куски стекла. В глазах–стеклышках. И Сёко слышит пробивающийся сквозь поднятые в насмешке светлые брови, сквозь пришитую ухмылку хрип: — Пойдёшь со мной? Сёко хмурит брови, сжимает челюсть сильнее, потому что Сатору продолжает отыгрывать безразличие и насмешку, и это не то чтобы новость, это даже привычное, уже изученное. Но обычно это получалось куда искуснее. Сейчас насмешка и безразличие выглядят настолько фальшивым, искусственным, паршиво сыгранным, что это больно. И Сатору, должно быть, невыносимо больно, раз всегда искусный отыгрыш получается лживой комедией. А тот лишь изучено легкомысленно бросает: — Не думаю, что я оставлю там ещё больше улик, чем какая-нибудь испачканная простынь, валяющаяся в темном углу. Фраза кажется мерзкой, с язвительностью сказанной, даже оскорбительной по отношению к Сугуру и тому, что между этими двумя было, но Сёко никак не реагирует. Но Сёко молчит. Сатору, кидающийся грубыми фразами, — естество. Это привычное и изученное. Но Сатору, кидающийся грубыми фразами в сторону Сугуру, — неподдельный ужас. То, в каких отношениях были эти двое, не для кого новостью не являлось. Никто не озвучивал мысли вслух, но все понимали. Да и трудно было не понять, когда те буквально светились, находясь рядышком, когда Сатору никогда не было ночью в своей комнате, и на срочные задания его приходилось отрывать из чужих крепких объятий. Когда Сугуру смотрел своим мягким-мягким, таким тёплым-тёплым взглядом, — им бы столетние ледники отогревать, — а Сатору на этот взгляд только смущенно коротко улыбался. Ох. Сёко не успевает додумать, Сатору уже поднимается, хватает со стола ключи и проходит в коридор мимо стоящего в дверях силуэта, так ответа и не дожидаясь. И Сатору тут же открывает дверь своими ключами. На мгновение, на чертову секунду тело не слушается, цепенеет, стоя на пороге, будто в пол ногами впаянное. Сердце вдруг щемит. Болит. Секунда проходит, и приходится взять себя в руки, заставить сделать долбаный шаг в сторону стола, шкафа, кровати — плевать куда, лишь бы перестать выглядеть жалким в глазах стоящей сзади Сёко. Шаг. При виде наспех оставленных вещей, беспорядка на столе, при виде незаправленной кровати, в которой Сатору был этой ночью, был почти каждую гребаную ночь, что-то в груди обваливается. Шаг. Что-то стукается об кости и со звоном разбивается. Шаг. Сатору был здесь этим утром. Шаг. Комната все равно кажется незнакомой. Шаг. Сатору с силой дёргает дверцу шкафа, застывает ещё на секунду, прежде чем потянуться за знакомой толстовкой. Приходится себя остановить, чтобы не зарыться в неё носом. Выглядеть настолько жалким Сатору не может себе позволить, не при Сёко. Не перед кем, кроме Сугуру. И Сатору почти бездумно, через пелену на светлых глазах хватает ещё пару вещей, среди которых оказывается чёрная свободная водолазка, которую … таскал почти постоянно. Руки быстро оказываются забиты кучей вещей, Сатору не знает, зачем, не понимает, почему. Сатору вообще сегодня мало что понимает. Руки тянутся к заваленному вещами столу, и взгляд теряется в куче тетрадок, листков, каких-то книг — херня. Глаза пытаются зацепиться за что-то ещё, отловить хоть что-то, что может … отображать. Сознание не даёт имя озвучить. Даже в мыслях. Свободные пальцы тянут ящик в столе за ручку, выходит слишком сильно, будто совсем не выверено, будто в вечно искусном самоконтроле Сатору брешь. Будто внутри Сатору брешь. Дыра, оказывающаяся лишь пустотой, лишь заткнутая болью. И среди кучи вещей, среди обрывков листков, среди груды ручек, бинтов, сборников стихов, каких-то документов, Сатору обнаруживает. Блядь. Блядь. Блядь. Блядь. Взгляд цепляется за маленькую полупрозрачную папку, и Сатору цепенеет. Сёко не знает, что увидел Сатору, зато видит настоящий, неподдельный ужас в чужих стеклянных глазах. Видит, как брови съезжаются к переносице, как губы приоткрываются, как Сатору начинает тяжело дышать через рот, будто совсем позабыв, как правильно. И губы тут же захлопываются и поджимаются в тонкую линию, и брови вдруг хмурятся сильнее, и рука, обнимающая кучу одежды Сугуру, вдруг сжимается. Сёко не знает, что видит Сатору. А Сатору видит папку, со всеми его записками. Сугуру их, блядь, хранил. Все тупые послания, которые Сатору подкидывал на лекциях, все схематичные, ужасно выглядящие рисунки, все письма, которые Сатору так любил писать, все короткие комплименты-напоминания вроде «ты красивый» или «сегодня я не могу оторвать от тебя все шесть глаз». Сугуру, блядь, хранил. Сатору, замерший, в пол вросший, лишь ошарашено, испуганно смотрит на полупрозрачную папку. И тут же переводит взгляд на стоящую в дверях Сёко, а в ее глазах — сочувствие. В ее глазах — жалость. В ее глазах — боль. И Сатору поднимает светлые брови и тут же отворачивается, тут же взглядом убегает, а тот все равно оказывается пришитым к папке. — Он хранил все мои записки, — поясняет Сатору, и голос выходит сухим и надломленным, по швам рвущимся. Сёко ничего не отвечает, только выдыхает тяжело и хрипло, и Сатору оборачивается на неё ещё раз. А в ее глазах вновь — сочувствие. И в ее глазах вдруг — горечь. И неизменно — боль. И Сатору вдруг чувствует себя настолько уязвимым, настолько поломанным, до конца, до самого своего основания разрушенным, что хочется взвыть, хочется жалобно проскулить, и упасть на колени, и начать рыдать. И попросить: Только не смотри на меня так, Сёко. Хватит. Пожалуйста. Хватит. Но все становится хуже, потому что Сёко взгляд вниз отводит, и в глазах Сатору замечает вину. Сёко думает, что не должна была этого видеть. Видеть Сатору слабого-жалкого-до-самого-основания-разрушенного. Сатору, что никогда и не был сильнейшим. Годжо вдруг снова думается: его силы никогда не достаточно. И почему ее всегда чертовски мало, когда дело доходит до близких тебе людей? У Сатору было единственное ценное, единственное сокровище — Сугуру. И Сатору не смог защитить. Сатору не успел осознать, исправить. И теперь есть лишь Сугуру, которого Сатору знает, что вырезал всю деревню. Сугуру, которого Сатору помнит, что убил своих родителей. Сугуру, что хранил все записки Сатору. Блядь. И Сатору вдруг кажется, что нихера он Сугуру не знает.