Краткое пособие, как приручить лисицу.

- Ну давай, Люмин, скажи это. Тарталья тянет каждое слово. У него для таких махинаций есть по пять минут каждого утра. Когда они вдвоём только-только проснулись, когда Люмин всё ещё слишком сонная, и ему достаточно только руку аккуратно ей на живот положить, и будет считаться, что она «придавленная». Когда Тарталья может усмешливо наблюдать за солнечными зайчиками, которые по лицу Путешественницы гуляют и заставляют её жмуриться. А так как прекрасному лицу прекрасной Путешественницы не пристало зарабатывать морщины – Предвестник одним локтем упирается в свою подушку, подпирает расслабленной кистью лицо. Вторую же руку поднимает и укрывает тенью золотые глазки. Те открываются со сладко-сонной неохотой, но зато могут (конечно же аккуратно и «совсем-совсем незаметно») теперь также сладко-сонно гулять взглядом по выцветшим шрамам широкой бледной груди. - Давай, Люмин. Я жду. Тарталья тянет каждое слово. Люмин молчаливо отказывает. Не игнорирует, а как будто не слышит его, и была бы она каким-нибудь маленьким пушистым зверьком – точно демонстративно отпрыгнула бы, усевшись мордочкой в угол. Зато улыбается, и к руке, что служит для Предвестника опорой, лбом ластится. Тарталья обольщён, но (почти) неприступен. - Ну давай же, Люмин, - он чуть опускает голову, чтобы множественно целовать всё девичье лицо, заставляя улыбаться, ведь Люмин от такого всегда щекотно, и он об этом прекрасно знает, - моя Царевна, душа моя, свет мой, моя любимая девушка, моя Великая Путешественница, моё счастье, моя Луна, моё Солнце… - …Нет, Аякс. – о таком ответе он тоже знает заранее. Тарталья вообще давно знает о всех оттенках этого «нет». И это утреннее «нет» совсем не означает отказ. Это «нет» означает: поупрашивай меня ещё немного и поделай мне больше комплиментов. Тарталья совсем не против, только рад. У Люмин от таких утренних процедур хорошее настроение, иногда настолько, что она радует его после каким-нибудь особенным завтраком. Иногда просто улыбается почти всё то время, пока они не разойдутся по делам. Ему этого более, чем достаточно. В конце концов, они пусть семья и неназванная, но в их случае всё работает, как и у остальных. Счастливая жена – счастливая семья. - Моя милая, моя умница, моя драгоценная, - сегодня Тарталья заходит с козырей сразу, прекрасно зная, что это количество румянца на её мягких щёчках прямо пропорционально количеству приставок «моя», - моя красавица, моя мечта. Ты только посмотри, какие красивые у тебя волосы, какие замечательные у тебя реснички. Тарталья с ней порой возится так ласково, будто с самой изысканной куколкой. Такая куколка точно только одна, и как ему повезло, что она позволяет ему так дорожить ей. Он целует её взлохмаченную пшеничную чёлку, а следом ещё нежнее целует кончики глаз, точно попадая губами по влажным от зевков ресницам. - Хорошо, хорошо, - Люмин снова ластится, снова в нём пытается спрятаться то ли лбом, то ли всем лицом. Удаётся припрятать взгляд где-то в его плече, - я люблю тебя. Это – его точная победа в этой маленькой утренней битве. - Что-что? Прости, Царевна, я совсем тебя не расслышал. Так что ты сказала? Люмин от смущения вновь хмурится, но на этот раз поцелуи не разглаживают её лицо, и очень жаль. А ей ведь хотелось! Но Люмин в этой битве проиграла с треском, потому всё же отрывается от Тартальи сначала лицом, потом телом, садится, сладко потягиваясь в постели. Взгляд её теперь ясен, на лице аккуратная улыбка её пухлых губ. Смотрит она на него, чуть склонив в голову. - Я люблю тебя, Аякс. – говорит Люмин мягко. Достаточно громко, чтобы услышать в каждом уголке этой комнаты, и уж точно так, чтобы достигнуть чужих ушей. Она собирается с постели подняться, точно набравшись решимости, чтобы приготовить на завтрак что-то сытное и особенное, как снова оказывается аккуратно заваленной и от души зацелованной. Тарталья, если так подумать, всегда не беден на количество всего приятного, что только выдумывает его мозг, как комплимент Путешественнице. Когда у них день (как сейчас) проходит из коротких по времени поручений и мелких дел в Банке, они встречаются на улице в самый разгар дня. И несмотря на то, что виделись и разговаривали они от силы пару часов назад, он улыбается, стоит Люмин на улице завидеть, и радостно тянет: - Ой, здравствуйте! – он в точности начинает вокруг неё похаживать, завлекая и её аккуратно вокруг своей оси прокрутиться, чтобы взглядом за ним поспеть, - Куда вас сопроводить сегодня, моя дорогая? Он всегда рад видеть её, как будто до того такой возможности не было очень долго. Ещё мгновение, и тут же запрыгает на месте. Да и она тоже. Люмин на такой вопрос всегда отвечает ласково и любвеобильно: - Здравствуйте. Мы за вами куда угодно. – и в этом случае «мы» - это не она и Паймон, а она, её меч, её звонкий смех и её багаж любви к нему. Тарталье такой расклад очень нравится. В их маленькой группе Люмин всегда – самая главная, но ему нравится, как она передаёт ему бразды правления, если речь о их небольших вылазках. До их поездки в Сумеру осталось совсем немного, а потому сейчас, если они не отдыхают где-то под солнечными лучиками Ли Юэ, то просто собирают всего понемногу, что может пригодится в путешествии. Тарталья, хоть и Предвестник Фатуи, но теперь ещё и Авантюрист! Так что он относится к своим задачам со всей ответственностью! Он, полный решимости, предлагает ей вновь поохотиться на диких кабанов. Люмин только рада. Она уже и не помнит, откуда у неё вообще этот Мондштадтский рецепт мяса в сыре, но это блюдо у них уже давно встало на первое место в их личном рейтинге, а для него мяса нужно не мало. Кабаны водятся где-то стаями, где-то всего по паре: Тарталья не упускает из вида ни одного. Иногда его стрелы промахиваются, если двое кабанов ютятся рядом, и второй успевает заметить, как пал первый. Для Тартальи это - трагедия вселенского масштаба, которая сходит на нет только если Люмин утешительно поцелует его по щекам. А она его всегда целует. Иногда ему за раз удаётся вырезать всю поляну, но главное «Молодец!» достаётся Люмин, которая где-то позади смогла сразить одного кабана, но особо шустрого. Ей с мечом этим заниматься неудобно, но очень-очень хочется. Тарталья говорит, что она - лучшая охотница на Земле. В другие дни бывает, что Люмин сама предлагает им занятие. Точнее, она лишь единожды сказала: - Мне не хватает руды. – и Тарталья это запомнил. Вообще-то, он мог бы скупить для неё всю руду Ли Юэ. Если нужна особо свежая – он мог бы отправить с экспедицией отдельную группу своих подчинённых, и они бы ежедневно приносили понемногу. Но им нужно больше, и чтобы всё было добыто собственными руками. Или ногами. - Прости, Царевна. Горщик из меня так себе. – тянет Тарталья совсем-совсем виновато, когда за одну его демонстрацию каламбура «вода камень точит» удаётся и впрямь добыть лишь один кусок белого железа, в то время, как Люмин, грациозным прыжком и приземлением своих золотых каблучков добывает сразу три полуночных нефрита. - Не печалься, ты самый лучший. – вновь утешает она, и он почти-почти в это верит. Тарталья мог бы оправдаться тем, что Люмин доступна гео-сила, но всегда, когда они гуляют, вставки на её наряде искрят ярко-фиолетовым. - Я слышал, что у знаменитой Бэй Доу по всей карте Тейвата есть метки, где водятся эти нефриты. – заинтересованно подбирает он пару тёмных, но искрящихся камней. - Оу, в ней я совсем не сомневаюсь. А ты откуда об этом знаешь? - У меня тоже есть метки по всей карте Тейвата. – гордо лепечет он, и она почти-почти в это верит. Люмин скрупулёзно собирает всё, что даже в теории может понадобится. Когда-нибудь, потом. Побывав в Разломе единожды, она наткнулась на ранее для себя вид неизвестный. Потом узнала, что это – плесенники, и кочуют они как раз откуда-то из Сумеру. Они не агрессивны, их можно разглядеть поближе, и Люмин узнала, что они мило крутятся по воздуху, а ещё почти мяукают. Тарталья узнал, что их пыльца используется в лекарствах, и в Сумеру она продаётся. А ещё, так как Тарталья Люмин одну в Разлом ни за что больше не отпустит, то пришлось и ему заразиться скрупулёзностью. Периодически они стали спускаться в Разлом вместе, и вместе собирать пыльцу. И тут почти, как с дикими кабанами. У Тартальи, на удивление, с плесенниками иногда не ладится. Но Люмин всё равно его хвалит, по щекам целует, ещё бы по голове трепала – и точно задабривала лиса, по шёрстке гладя. После такого Тарталья, обычно, даже просто начинал стрелять, не наделяя стрелы водной силой. Люмин про себя всё ещё думает, где он вообще научился так пользоваться своим луком. Но в целом, это неважно, раз вылазки их всё равно заканчиваются подсчётом скромного количества ответственно добытой пыльцы. А ещё неловким смехом Тартальи, когда Люмин вновь ругает его за то, что он на месте стоять не способен. - Этот руинный молотильщик находится на таком расстоянии, что это не он нас беспокоит, а ты его. - Что же, на его месте я бы уже давно переехал. Люмин до сих пор загадку не разгадала, каким чудом поверженные механизмы вновь «оживают». Тарталья и рад, что оживают, Тарталье вообще никакие привалы не нужны, а механизмы – не плесенники, с механизмами можно бить крепко и больше, чем пару раз. По окончанию таких прогулок, стоит в город вернуться с добытым мясом, рудой и пыльцой, они обычно стоят где-нибудь в сторонке ото всех. Прощаются, будто вместе и не живут вовсе. - Значит, мне точно пора? – голосок Путешественницы едва тоскливый. Тарталья и сам печалится, но лишь потому, что не может отследить, когда Люмин стала так открыто любить время с ним, как и он любит время с ней. - Уже поздно, Царевна. Смотри, как уже темно. – он кивает вдаль, в самую линию горизонта. С Люмин совсем не замечаешь, как проходит весь день. - Хорошо. – не живи они вместе, и у Тартальи на это «хорошо» сердце кровью бы обливалось, - Только не задерживайся. - Я только заскочу в Банк ненадолго, и тут же вернусь. – снова ласково он её целует, в лоб, в щёки и губы. Снова вокруг неё захаживает, только уже самую малость устало, день у них, как и всегда, выдался самый-самый насыщенный. Она на это тут же сладко зевает прежде, чем кивнуть и прямо перед ним исчезнуть, чтобы вернуться домой. Тарталья тут же по своим делам последним спешит, уже совсем и неважным. Вообще уже мало, что важным может быть в его делах, и уж точно мало, что может показаться интересным, если никто его за промахи не утешает, и за подвиги – не хвалит. Так спешит он, конечно, лишь чтобы поскорее домой вернуться. Снова с Путешественницей встретиться, снова ей улыбнуться, и снова, только на этот раз уже почти прошептать: - Здравствуйте.