Симбиот

Когда мы встретились впервые, я сидел и смотрел на него. Как на скульптуру или картину: будто в старом музее наук смотрел на устаревшего робота, пытаясь угадать, что он предпримет дальше. Музейные роботы, сидя на затертых стульях, повторяли одни и те же движения: вот он поднимает чашку, касается ее губами, опускает чашку на стол. Следом покачивает ногой, которую положил на другую. Потом смотрит на часы, на стол, в сторону, вниз. И все заново: чашка, губы, стол, нога, часы, стол, в сторону, вниз. Чашка, губы, стол... Я бы мог долго сидеть и смотреть на него: странная, немного вытянутая вперёд фигура засчёт длинного носа и длинных конечностей. Я смотрел на него, как смотрят на закат или шевеление листвы под мерное дыхание ветра. Потом он встал, вытянулся во весь завидный рост и исчез. Я даже глазом не повёл — продолжал смотреть вперёд. Будто за этим столиком продолжал сидеть робот, покачивая левой ногой в такт фоновой музыке; мужчина, касающийся тонкими губами фарфоровой чашки; мужчина, поглядывающий на старомодные часы на тонком и сильном запястье. Его образ, стройный, но мощный, преследовал меня несколько дней. Я был настолько влюбчив, что передал его черты паре моих подопечных. Настолько влюбчив, что не он один стал прототипом для моих творений, что теперь в большом количестве наполняли залы технологических музеев, выставок, личных коллекций и домашних собраний чудес современности. В доме на Брюгге можно было узнать как минимум пять прототипов в тринадцати моделях. Среди них были и девушки, и мужчины, и девушки с пенисами, и мужчины с завидной грудью и торчащими сосками. Иногда головы юношей были изменены до неузнаваемости и снабжены волчьей пастью и густой серо-розовой шерстью. У девушек часто можно было увидеть длинный и нежно загибающийся хвост. И модели «помладше» часто наделялись ушами (кошачьими, да! И не только), сдобренными мягким пушком, так приятно ложащимся в руку. Мастер, что учил меня ремеслу, всегда говорил: «Малыш, забудь об эстетике. Важно — что ты чувствуешь, когда касаешься материала». Он научил меня быть внимательным к составу резины, плотности искусственных костей, набору органов, натуральности шерсти, накладыванию изъянов. А что? Шрамы, родинки, веснушки, родимые пятна и маленькие недостатки часто становятся сексуальным дополнением. Поэтому наши модели всегда были уникальны. Даже та самая знаменитая линейка «лис», сошедшая с конвейера и разошедшееся десятками экземпляров, могла похвастаться уникальными метками: я лично запрограммировал случайные координаты отметин, чтобы каждый, абсолютно каждый владелец мог наслаждаться едва заметным различием в отблеске глаз, повороте головы, оттенком корней или кончиков волос. Такое небольшое усилие в угоду бренда и личного эго. Старик был против, но, о боги! Не этому ли ты меня учил? В то утро после утреннего кофе мне предстояло работать над новой линейкой симбиотов. Ожидаемо, каждая модель унаследовала тонкие сильные запястья и чуть вытянутый нос, темные прямые волосы разных оттенков и длинные конечности, изящные пальцы рук. Жаль, мне не удалось потрогать кожу и проверить жесткость волосков на предплечьях — пришлось использовать одну из заготовок, которую я сделал пару недель назад после посещения местной старомодной сауны. Я, словно Кусто, исследовал мир человеческих тел, незаметно касаясь людей в метро, случайно сталкиваясь с ними в тесных подземных пешеходных переходах, втягивая запах их волос и тел, изучая цепким взглядом форму ногтей и пальцев, запоминая особенно симпатичный разрез глаз и угол загиба ресниц. Я бы поставил сто кредитов на то, что у того невольного прототипа ресницы загнулись на 40 градусов, у самых кончиков. Мастер всегда был более консервативным и использовал стандартные лекала, не считая, конечно, декоративных элементов. Он говорил, что, как минимум, Да Винчи все уже давно придумал за нас. Зачем искать что-то еще? К тому же, клиент, как правило, хотел видеть идеальные формы без сюрпризов. В районе Ланкастер мы были самой популярной симбиотической мастерской. О чем можно было еще мечтать? "Тебе всегда мало, малыш", — любил говаривать он, когда я, еще юнцом, прибегал с целым мешком подержанных инструментов причудливой формы. Да, мне было мало. Я любил стандартные модели. Но еще больше любил тех девушек и юношей, которых видел на улице каждый день. С моей неприметной внешностью я мог исподтишка наблюдать за любым, проскальзывать в узкие двери подземки и смотреть, ощущать, запоминать и воплощать в своих работах. В Академии мне прочили карьеру какого-нибудь шпиона или специального агента — сейчас даже смешно вспоминать. В тот день, после четырех часов накладывания ресниц с сорокаградусными загибами кончиков, я уснул с мыслью о тонких и сильных запястьях.