Часть Третья. Кинопоказ для одного зрителя.
12 июля 2022 г., 07:05
Примечания:
Тема главы: Metallica - One
https://youtu.be/QbBGsfY0H_I
POV: Юрий Корин
Вдох-выдох. Вдох-выдох. Цвета… Звуки…-давай ещё-пакет брать будете — иногда случается, что всё — план продаж на —***
Тишина. Сплошная тишина. Где я? Что случилось? Так, вопрос: а кто я? Я, я, — это…кто же, кто же? А, Ал-, Бо-, Ста, — нет, не то. Не то, всё не то. Соберись с мыслями, ща усё будет. Странно, я это слышал уже. Но от кого: мать, брат, друг, отец.Точно! Отец так говорил, да. Его зовут, или звали…да: Михаил. Да, Михаил. А я? Вспоминай, вспоминай, цепляй слова. «На севере диком»…Что за стихи? Причём тут Лермонтов, он Михаил Юрьевич! Юрьевич, Юрьевич, — стоп! Юрьевич! Поэт наоборот! Я вспомнил, как меня зовут: Юра. Что за? Нет, нет, нет: опять, опять хор. Остановитесь, прошу!***
Третье пробуждение было куда более осмысленным. Я помнил, кто я, никаких голосов тоже не услышал и даже немного ощущал себя. Твою же мать! Неужели успели откачать всё-таки? В жизни никогда наркоту не возьму, клянусь! И пить не буду. Нахер. Как только выздоровею, — вмажу этому уроду по морде. Но это не снимает вопроса о том, где я. И почему темно и тесно, как в банке. И почему я не знаю, где мои руки, где ноги, где моё тело. Где оно? Не знаю. Ничего не знаю. Тишина. Полная тишина. Блять, да что происходит-то?! Я что: кони двинул, а это, — последний глюк? А что тогда дальше? Не хочу, не хочу умирать, мне ещё тридцати ведь нет! Мест не видал сколько, девчонок не обнимал ещё сколько, жить не наскучило. А теперь, — всё? Аллес капут? Помер Юрец, и делу конец? Ну не может же всё вот так закончиться, ну не может! Я жить хочу, жить, слышите меня? Слышит ли меня кто-то? Ответьте. Передаю сигнал S-O-S по всем частотам. S-O-S, S-O-S…***
Удивительное дело. Вот бежал я, бежал куда-то по жизни, что-то делал, а что в конце? Непонятная чернота. И ничего вообще. Может, зря, всё-таки, не верил в то, что ад есть? Что воздастся потом за всё. Только ни котлов, ни серы нет, хотя, ад, наверное, это, как мама говорила: «для каждого свой». А пусто, потому что я пустой был? Да не, не: с чего мне таким быть? Я в свое удовольствие жил всегда, как съехал от родителей. А что: квартира с ремонтом, машина, парк с турничками рядом, до работы вообще пешком можно, — чем не рай? Чего хошь, — купить можно, никто не указ. Красота. А теперь всё. Всё закончилось. Только чернота осталась, вязкая, непроглядная. Хотя нет, кое-что ещё есть: воспоминания. Да, точно. Хоть отвлекусь немного, да и освежить их надо, иначе даже имя забуду потом. С чего начать бы? А начну со школы. Иной раз спросят вот: «а что ты весёлого про школу помнишь?» и ждут историй про уроки, приколы на переменах. А у нас самым запомнившимся был тот день, когда отовсюду канализационные стоки пошли. Из всех кранов, туалетов, — везде. Физичку нашу так окатило, что потом ей даже прозвище дали: «Брокар», как та фабрика, которая при царе духи делала. Ну, понятно, что всех сразу решили отпустить домой, мол, такая авария, пока устранят, санобработка, то да сё. А дело было в пятницу в самом начале дня. Ох, какие мы все счастливые были. Правда, потом узнал, что это случилось, потому что кто-то в коллектор канализационный на территории школы труп скинул. Он там за мусор зацепился и закупорил трубу. Но этому не очень удивлялись, о девяностых ещё кое-кто помнил. Папа даже иногда рассказывал, как за пару лет до меня улицу на три часа перекрыли, потому что бандита хоронили какого-то. Весело, в общем, было. Ещё вспоминается, когда в первый раз на «свиданку» пошёл. Пятый класс, май-месяц, я и Ленка Асмолова, через парту сидела. Два идиота наивных: насмотрелись на старших, ну и сами решили попробовать, «а как оно, на свиданки ходить»? Ну, решили, что в выходной пойдём. Пошли, на свою голову: опозорились взаимно так, что стыдно было в глаза друг другу неделю смотреть. Зато потом такие гордые шли по школе, мы на свидание сходили! Брат ржал с нас двоих, всё от родства открещивался в шутку потом. Я потом ему кроссы приклеил к полу, а то, как ржать, — это всегда свободен, а как советом помочь, когда попросишь, — так: «оттопал отсюда, занят я». Слава Богу, хоть с Ленкой потом наладились отношения. Зато в восьмом классе, — вот там да: там меня и отец, и Костя настраивали и тренировали, как будто я с Майком Тайсоном шёл драться. Всё обсуждали, всё проговаривали, как смотреть, как то, как сё, — делали «универсального солдата». И не сказать, что зря: нормальный поцелуй от Катьки и высказанное желание на ещё один раз были отличным результатом. И хорошо, что сразу они мне же и мозги промыли насчёт отношений, мол, любви искать не надо: останешься у разбитого корыта и без штанов. Я верить не хотел, но потом пришёл к этому, когда начал со стороны наблюдать за остальными пацанами из класса. А когда один дятел вообще с крыши прыгнул, когда его девка бросила, — вообще уверился. Потому и не заводил отношений надолго: пользоваться надо, а не страдать. Или может… Так, давай не будем. До чего же тут темно, всё-таки. Темней, чем когда глаза закроешь. И почему мне какие-то взгляды чудятся всё время, особенно в затылок? Воображение? Монстры из-под кровати, как в том мультике? Вот про темноту помню одно очень весёлое. Зимой дело было, кажется, как раз перед Новым годом. Да, точно: в католическое Рождество. Лежу, блин, и уснуть не могу никак, а дело в чём: страшно до жути просто в темноте. Вечно мерещится ерунда какая-то. Включил, в общем, свет, лежу, не трогаю никого, хоть и не спится. Слышу: в коридоре шаркает кто-то, дверь открывается, а там батя стоит. Спрашивает, мол, чего я не сплю, а сам к выключателю тянется. Про мой страх услышал и сказал: «Знаешь, не хочется мне под кровать к тебе заглядывать». Я его спросил, мол, а почему не хочешь, на что в ответ он состроил жуткую рожу и замогильным голосом сказал: «Так я не хочу потом штаны стирать», и захохотал своим сиплым смехом. Это ему было тогда смешно, и мне сейчас, а ты попробуй пятилетнему объясни, что под кроватью нет ничего! Даже если покажешь сам, — всё равно он не поверит. Мама всегда на этот его смех ворчала. Да и вообще поворчать любила. «Вот понапридумывали себе ерунды всякой: то в телефоне, то в компьютере сидите, — книжки читайте лучше!» — Это она про то, что мы трое часто то переписывались с кем-то, то музыку или какие-то подкасты слушали в наушниках, а то и книжки читали, правда, в электронном виде, естественно. Хах, а как однажды мы все втроём её пытались научить компьютером пользоваться, — это был цирк. Сначала она упиралась, мол: «жила как-то и дальше буду жить без этого всего», потом всё время придумывала себе какие-то отговорки. Наконец, получилось у нас её «в угол загнать»: все мы трое (я, батя и Костя) сели в выходной и начали объяснять. Спокойно, без нервов, без каких-то закидонов, всё по книжечке, водили её руку с мышкой, рассказывали, как на что нажимать. И каков итог? Через пятьдесят минут она не вытерпела, назвала нас «кнопкотыками криворукими» и пошла в очередной раз вещи перебирать. А на любые попытки возобновить уроки летело: «вот мне надо будет, — я это всё Ваше вот сама за день изучу. Без особо умных!» И попробуй возразить: получишь стократ, причём с железными аргументами. А как она в школе всех строила… После собраний народ говорил всегда: «Юр, твоя там так отжигала против очередной херни от завучей, что ей потом аплодировали.» Выбить для класса проектор, — она. Экскурсию организовать, — она. А когда на меня англичанка взъелась за то, что я к ней в ученики не пошёл, и вызвала родителей, пытаясь на меня всех собак повесить, — мать часа два сидела у директора, но потом эту мымру выпнули на все четыре стороны, до того она всю школу задолбала. Дома потом рассказывала, что директор в неё буквально уцепился, как в круг спасательный. Боевой человек она…была. Чахнуть начала сразу после моего поступления в универ, причём, сначала незаметно, но к курсу четвертому она всё раздражительней была, язвила чаще, или могла долго сама с собой говорить про то, «во что Вы меня превратили». А ты молчи и слушай. А потом и вовсе сгорела буквально за месяц. Хорошо хоть, если умер, всё-таки, то она убиваться не будет.***
Тьма вокруг была всё такой же непроглядной, как и, наверное, вчера. Ну, как, «вчера»: когда я последний раз перестал думать. «Человек всегда пытается определить всё понятными терминами, чтобы не сойти с ума», как говорил мой препод по философии, на которую из группы один я ходил, чтобы было, где поработать спокойно. Вот надо же: ничего не помню про ряды Фурье, а фраза эта будто в мозгу вырезана. Прикольный мужик он был; ещё любил про бездну и человека говорить, мол: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». И вот я, кажется, уже чувствую обратный взгляд. Жуткий, звериный. Я такой взгляд почувствовал, когда на меня кабан побежал раненный. Мы тогда с нашим дядей Васей на охоту поехали. Он младший батин брат, был кадровым военным, обе Чечни прошёл, а потом ушёл в егеря, от людей подальше. Но нас всегда привечал, любил очень, а на отца всегда с таким уважением смотрел, хотя тот всю жизнь токарем и автомехаником был. Вот, и, короче, пошли мы на охоту. Всё нормально, кабана подстрелили, он на снег лёг, а я, дурак, к нему иду: винтовка на плече, радостный такой. Вдруг вижу, — он на меня смотрит, даже не на меня, а прямо в глаза. И там у него такая ярость внутри была, такая злоба, что я просто встал, как загипнотизированный. Кабан вскочил, на меня несётся, — а я стою оцепеневший. Потом слева «бабах!», секача подкашивает, рылом в снег летит и тормозит где-то в метре от меня. А в глазах всё та же злоба. Оглядываюсь, — а папа с винтовкой дымящейся стоит, лицо ошалевшее и винтовка дымится чутка. Мне она ещё такой длинной показалась Батя потом, когда мы домой ехали мне так и сказал, что есть звери, которых надо без колебания, без сожаления бить. Сразу. Наповал. И что люди такие тоже есть. Навсегда запомнил. А машина-то какая у нас! «Нива», белая, как снег, салон овчиной укрыт, финтифлюшки, всякие понавешаны. А под капотом, — всё идеально, лучше, чем с завода. Батя её за члена семьи считал всегда, как к живой относился. Я её за это и прозвал «Самехада». А когда мне четырнадцать лет было, я в первый раз за руль сел и резко сцепление сбросил. Отец меня тогда в первый раз по морде ударил, а потом долго извинялся. Я со временем понял, что эта машина дорога для него. Все девяностые он на ней гонял, развозя картошку и всякие овощи с огорода на рынок и к нам домой, а после работы ещё и «бомбя» понемногу, лишь бы деньги заработать. Вот и получается, что своим долбоклюйством будто бы свою младшую сестренку у него на глазах ударил. А у меня, нет своего маленького сокровища. Как была для меня машина, так и осталась куском метала, который для того служит, чтобы на нем ездили. Но к «Ниве» я со всем уважением всегда относился. Она никогда нас не подводила, потому что батя за ней следил. Я думаю, после мамы и детей, она была на третьем месте в его жизни. …Помню, как он после ее смерти изменился. Незаметно, но изменился: вроде всё то же самое, но как-то натужно немного. Особенно, в первые пару месяцев. Выпало тогда так, что были длинные майские, и мы трое просто все дома сидели. Даже говорить друг с другом было тяжко. Всё равно бы скатилось к одному, точнее, к одной. И мерзко так всё время, будто у нас всех что-то из души вырвали. С мясом. Но он не спился, не оскотинился. Работает руками, порой на охоту или рыбалку ездит, по музеям начал ходить, как в своей юности. Он знал, ради чего ему жить нужно было: чтобы нам с Костей помочь встать на ноги. А я… Обдолбался и сдох, как собака. Просто, как конченный гондон. Папа… Прости меня.***
Я уже отчаялся. Всё, что есть вокруг, — тьма и тишина, тишина и тьма. Бесконечные, неизмеримые. Иногда я вижу что-то, но не могу понять, сон это или память. Вижу огонь, серые полосы, а затем, — много красного. Будто бы я вижу красным. Я не знаю, сколько я тут пробыл. Я не знал, где я, но в голове засело одно имя: Скотт. Не «скот», а именно «Скотт». Оно было из тех видений с красным, а вместе с именем был ещё и крик о помощи на английском. Больше ничего. Я не понимал, откуда это, да и не хотел думать над таким вопросом. Я мечтал только о том, чтобы это кончилось, чтоб хоть ясность какая-то была уже, наконец. Потому что я начал видеть какие-то безглазые лица с зашитыми ртами, тварь с трубой вместо нижней половины лица, какую-то ещё херь, и все они смотрели на меня, не отрываясь, с каждым разом становясь всё ближе. По чуть-чуть, самой капельке, — но ближе. И я не хотел, чтобы они сомкнули круг вокруг меня, впились своими челюстями без зубов, не заставили смотреть им в лицо. Если бы у меня сейчас были ноги, то я бы убежал. Были бы руки, — убил бы себя, лишь бы всё закончилось. Разбудите меня. Те, кто меня слышит: разбудите меня.***
Кажется, я сейчас начинаю подходить к той черте, где мне всё равно. Наплевать. Пофиг. Если честно, то я уже сомневаюсь в том, что есть реальность, а что является бредом. Может, я на самом деле и не жил никогда? Не учился, не находил работу, не пошёл на тот грёбаный корпоратив, а на самом деле мне это снилось? Может, я вообще, — плод чьей-то фантазии? Нет, ну есть же теории, что окружающий нас мир живёт, пока мы его видим и пока мы его считаем реальным. Всякие мультивселенные там, параллельные миры, ещё белиберда какая. И где-то про меня снимают кино, или я снимаюсь. Было бы здорово. Только вот «соседи» мои теперь совсем уж близко стоят, где-то в метре от меня. Но курить не просят, не кидаются, а просто смотреть продолжают. Я тоже. Может, несколько дней уже так стоим, друг друга вблизи изучаем, только я вот стараюсь не отворачиваться, иначе совсем вплотную встанут. Хотя, может, оно того стоит?..
