Слепой недопёсок

POV: Юрий Корин

      Вначале был свет. Не слово, а свет: яркий и заполняющий всё вокруг. Я умер, всё-таки, или это меня откачать успели и я в больнице очухался? Да какая разница: я вырвался оттуда! Вырвался! Есть, есть, теперь жить будем,.аргх! Чёрт, голова болит-то как, будто обручами стянули. Подожди, Юр: если болит, то, значит, есть, чему болеть. Значит, что точно выжил. Спасли меня, видимо, хотя я шагов уже не слышал никаких. Что-то устал я на свет смотреть, спать. Спать хочется.

***

      Опять проснулся, опять свет. Что-то напоминает мне эта ситуация, только в обратную сторону. Хотя, сейчас уже не так болит голова. Да, определённо, легче сейчас. И свет уже делится на пятна, причём цветные. И они движутся. В больнице, значит. Да, больнице. Что-то в горле мешается, будто бы мокрота, как при простуде. О, одно пятно поближе стало. Да, определённо, врач: халат, лицо вон овальное, черное что-то ещё, — волосы или усы. Говорить пытается, а мне оно, как музыка у соседей через стенку, — гулко и неразборчиво. Моргнуть попробовать, что ли, что мол, «нихт ферштейн» пока? Ну-ка, ну-ка, давай Юра, пробуем… Есть! Моргнул целых два раза. Пятно зашевелилось и отодвинулось и приблизилось к зеленоватому пятну. Видимо, после отравления ещё на организм осложнения дало. А если глаза закрыть и просто лежать и слушать, то, может, что-то и услышу.       Хм, бормотание сплошное, не разобрать так сразу. Но почему-то есть крайне явное ощущение того, что говорят на знакомом языке, но не на родном. Меня что, куда-то за границу отправили, или просто врач — не русский? Не, у меня в поликлинике был участковый врач — узбек, так что этим не удивишь. Однако, немного это странно. Хотя, если я в Склифе какой, — то ничего удивительного. Практиканты какие-нибудь, из Африки или Вьетнама. Да, пускай так пока. Практиканты в Склифе, просто практиканты. И я дома, в России. Ведь дома же?

***

      Я так просыпался несколько раз ещё до тех пор, пока картинка в глазах не стала напоминать чуть расфокусированную камеру. При этом голова была всё ясней и ясней с каждым разом, и всё чётче и чётче слышалась речь. И она была английской. Не с акцентом «а-ля Мутко», не просто с нашим и каким-то азиатским, а настоящим таким американским, прямо как в кино. Это я что, — в Америке или Англии очутился? Да не, у бати денег бы на заграничное лечение не хватило. А если шеф? Тоже бред: частной русской клиники я от него мог ждать. Но даже он не настолько богат. Лады, хоть не китайский и не жопанский. Английский я, хоть немного, но умею. Так что через силу напрягал все остатки навыков, какие у меня есть, чтобы понять, о чём толкуют.       И одна странная вещь ещё была: мне всё казалось слишком большим. Увеличенным раза в полтора точно. Глупость какая-то, наверное, от лекарств. Но лежал я долго, а размеры не менялись, оставаясь больше нормальных для человека моей комплекции. И доктора с медсестрами и медбратьями продолжали говорить по-английски. Так что, скорее всего, я и правда за границей оказался каким-то чудным образом. Хм, сколько там ребят в группе шутили про «завести трактор» и съебаться? И где они теперь все, а? А я тут, кажись, даже в Америке в самой, и меня тут лечат. Интересно судьба выверты делает: кто стремился, — всем облом, а я попал, хотя мне и у нас нормально всегда было. Не жаловался, а минусы везде есть.       Опа, медсестра ко мне идёт. — Well, boy, let’s move yaself a bit — так, а чего она меня «мальчиком» назвала? Ей лет меньше, чем мне! И почему она… Вашу мать: это не всё больше, — это я меньше стал! Вон, до спинки кровати не достаю ногами. Мне что, — ампутировали их? Что? Они целые? Я что, ребенок? Задыхаюсь, мне плохо. Пятна пошли перед глазами, разъедая картинку, как кинопленку. В темноту, быстрей туда, быстрей. Это просто кошмар, и темнота сейчас спасёт меня от него.

***

      Увы, но это был не кошмар. Я реально уменьшился. Точнее, попал в пацана лет семи, который пережил авиакатастрофу и ударился башкой обо что-то при падении. А это значит одну простую истину: я умер. Умер и попал в Ад. Причем, ад изощрённый: если бы я очнулся стариком, было бы не так обидно быть прикованным к кровати и дышать через трубку у себя в горле. А тут, — шкет, которому только в футбол с друзьями гонять и мультики смотреть, лежит и пошевелить ничем не может. Да, да, я ещё и не могу ни рукой, ни ногой подвигать. Неужели это за то, что я себя вёл так по-мудацки, а? Ответьте мне, ну кто-нибудь, ответьте!       А если я не в Аду, то тогда ещё хуже получается: я пацана убил. Да, я здесь, а он умер. Воспоминаний никаких от него не осталось, только имя одно: Скотт. Видать, его я и слышал, когда в темноте был, да, точно его. Молодец, Юра, даже тут сумел поднасрать ближнему своему. С другой стороны, не факт, что он бы вообще выжил и в сознание пришёл, — легко был бы овощем до конца дней. Хотя, моё положение не особо лучше: телевизор с возможностью некоторого общения посредством моргания. Зато и английский сам собой начал постепенно подтягиваться по методу «полного погружения в среду», а то первое время трудно было разобрать, что они там бормочут. Не так понятно, как в кино каком-нибудь или сериальчике, но более-менее сносно.       Из их разговоров между собой и со мной, где я отвечал кивками или морганием постепенно сложилась некая картина: мне семь лет, точнее, будет семь лет в конце августа, а сейчас июль тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, потому что пара санитаров говорила о вышедших из Афганистана «красных». Нахожусь же я в детском госпитале в городе Омаха, штат Небраска. То есть, я не только в Америке, а ещё и в прошлом, лет на тридцать с лишним назад. Чудесно, екарный бабай. Но ещё смог узнать имя, которым кличут это тело: Скотт Саммерс. Знакомое оно какое-то, не пойму никак, где его ещё слышал.       На этом приятное закончилось, потому что я узнал состояние тела. Тяжёлая черепно-мозговая травма, кома на четыре недели, а теперь ещё и потеря подвижности рук и ног. И возможные проблемы с речью в будущем, так как дырка в горле хорошей дикции не способствует. Кажется, это всё-таки Ад. Так, а ну, соберись, тряпка! Ты жив, жив, слышишь! Пофиг, как зато жив и даже в сознании, а это значит, что мы — короли. И мы возьмём мир за яйца!

***

      Взять не получилось. Точнее, взяли за яйца меня.       После того, как врачи-садисты признали, что я более-менее способен на самостоятельное дыхание и рецидивов не будет, мне удалили трубку из горла и оставили заживать. Со мной пытались говорить, но я только мотал головой, что не готов. Страшно было, что поврежу чего-нибудь, пока не зарастет совсем. В итоге, я еще недели полторы молчал и задавался вопросом, откуда у этой тушки деньги на такую палату? Это тебе же не Родина с фиговой, но бесплатной медициной. Хотя, она потому и фиговая, что бесплатная. Шеф всегда говорил: «частник лучше государственного, а моё, — лучше нашего». Тут доллАры платить надо, а то, что меня лечат вполне себе прилично, говорит о том, что денег у покойных родителей этого Скотта было достаточно, по крайней мере, на страховку нормальную. Во, доктор пришёл, сейчас опять будет уговаривать поговорить. — Здравствуй, Скотт! Ну что, твое горлышко зажило? — он ухмыльнулся в свои реально шикарные усы. Я кивнул: как я увидел в зеркальце, когда мне снимали всю эту дребедень, там уже всё зарубцевалось. — Отлично, тогда давай попробуем заставить его вспомнить, как произносить звуки. Скажи: «А», — Но в ответ у меня вышло только бульканье какое-то напополам с хрипом. Чёрт, как же стыдно! Как же противно себя таким беспомощным ощущать, что даже произнести ничего не могу. А врач всё улыбался только. — Давай-давай, у тебя получается! — И лыбу давит фирменную. Не, вот этого никогда у янки не понимал: «дежурная улыбка». Вроде, мелочь, а неприятно. Так, надо собраться с силами и ещё попробовать. — .ы.ххх.А-а. — есть! Вышло! Усач тоже рад. — Молодец! А теперь, ещё разок попробуй! — Попробовал ещё, а потом мы полчаса сидели и учились заново звуки произносить. В итоге, «А» и даже «О» мне поддались, вот только надо было буквально заставлять челюсти и губы двигаться, чтобы они начали запоминать положения при произнесении. Называется: «младенец-экспириенс, режим максимальный». Ладно, раз пошёл прогресс, значит, будем жить. Решаем проблемы по мере поступления, а заодно и стараемся не думать о том, где я и почему. Не до этого. Совсем не до этого.

***

      За недели две каждодневных занятий получилось освоить весь алфавит. Так что можно пробовать и общаться, хоть и с заиканиями. И открылась новая проблема: учил я тушку английской речи, а вот когда один попытался русские звуки, то меня ждал облом полный: нефига не вышло. Так что начал еще отдельно и их тренировать, но максимально незаметно, чтобы никто не засёк из местных, — мне лишних ушей не надо.       Заодно я начал пытаться хоть немного пробовать шевелить пальцами, потому что врачи сказали, что само оно не пройдёт. И вот это было настоящей пыткой: каждый раз, из часа в час, как вода камень точит, думать о том, как я шевелю сначала фалангой, потом двумя, потом всем пальцем. Отдыхаешь, и по новой начинай, пока из сил не выбьешься. И это был один палец, а их целых двадцать, а они ещё и на ногах и руках крепятся, которыми тоже надо вновь учиться шевелить.       Иногда не хотелось этого ничего, а просто смотреть в потолок и запоминать каждую трещинку, каждое пятно. И не думать ни о чём, создав вакуум в башке, как сразу после сна. Останавливало от этого одно: я жить хочу, жить, а не пялиться в «незнакомый потолок»! Умер, да, погано умер, а может, и продолжаю там умирать, но тут-то я жив и мне говорят: «пацан, давай лечиться, у тебя шансы есть все», а я буду ныть? Да батя бы мне такого леща прописал за нытье, что я бы потом с этой кровати на Луну улетел! А потому продолжаем: по капле, через силу, через «не хочу». Потому что никто не сделает, кроме тебя. Хочешь быть королём, — сначала мужиком стань, а мужик берёт и делает, а не сопли развозит. Мужик не сдаётся, сдаются квартиры и шлюхи!       А теперь, — шевели двумя пальцами.

***

      Через ещё недели две таких занятий ко мне опять пришёл врач, которого я продолжал называть просто «сэр», хотя и знал имя. Просто его бы я точно говорил минут пять, а так, — «сэр» и «сэр». В этот раз, правда, он мне принес миску с супом, ложку и подносик для поедания в кровати. — Итак, Скотт, ты уже можешь двигать руками и шевелить ногами, так что теперь перейдём к кое-чему посложнее. — И опять улыбнулся своей этой лыбой. Ну не нравится мне это в янки, хоть убей. — К-к-к ч-чему, с-сэр? — Блин, как же я ещё заикаюсь и торможу. Хорошо, что взгляд осмысленный, а то бы подумали, что тронулся на почве травмы. А может, и подумали, да не сказали. — Будем учиться есть сами. А для этого мы возьмём наш тренажер «обеденный сервиз — 2000». — Сказав это, он поставил передо мной столик с ложкой, а сам аккуратно сел рядом. Так, тут ничего сложного нет: берёшь и берёшь ложку, простите меня, мои учителя русского, за тавтологию. Поднимаем руку… Вот же дерьмо собачье! А ну, соберись. Давай, Юра: протяни руку и возьми! Для тебя нет ничего сложного. Ложка опять шлепнулась на одеяло. Да работай ты, сволочь! Ещё раз! Я тяну руку, я её тяну. Я приближаю к ложке. Если жизнь, — это лошадь, то её обязанность, — пнуть упавшего короля…ну, то есть лягнуть. За то, что не смог её удержать. И это справедливо! А потому король должен быть сильней своей лошади. Давай Юра!       *Шлеп! *       Да хрен тебе, ложка! Я смогу и возьму тебя. Потому что у меня есть яйца! Вот возьму и возьму! Подобное словоблудие, помогает отвлечься, от дерьмовости ситуации. И сосредоточиться на взятии чёртовой ложки. Дерьмо! Она опять упала.       Нет. Не отступлюсь. Я возьму тебя. И не прекращу пытаться, пока не сделаю это! Я здесь король, а не ты! Я! Шевелись, отросток! Так, вот так, сюда, а теперь бери. Бери её, тварь! Я опускаю ладонь, обхватываю пальцами ручку и заставляю себя сжать кулак. Ходуном ходит, но хрен с ней. Да! Поднимаю руку! Сейчас моё тело, — непослушная лошадь. Она желает скинуть меня, желает лягнуть, размозжить голову. Поддамся, — лежать мне овощем до конца времен и просрать второй шанс. Но мой инстинкт, моя воля к жизни и к победе не дают мне сломаться. И я не отпущу поводьев. Я капитан на этом корабле. Моё место, — у штурвала судьбы. И я не из тех, кто плывёт по течению. И мой инстинкт сильней, чем у непослушной лошади.       Ложка трясётся, но пальцы держат крепко. Ленивое тело, я сделал тебя. Теперь, ты станешь моим инструментом, как и должно быть! Забавно: раньше мне никогда не было трудно. Всё было очень легко и чуть ли не плыло в руки. Но сейчас, сейчас я ощущаю восторг. Дикий восторг, восторг ребёнка, увидевшего первый снег в своей жизни. Мой триумф над своей слабостью.

***

      Вскоре меня решили попробовать поставить на ноги, несмотря на не самые хорошие прогнозы. Но мой умоляюще-угрожающий взор сломал усача и тот решил попробовать восстановить подвижность нижних конечностей. Блин, да я даже на костылях готов ходить, только ходить, а не лежать. Держали бы только руки нормально.       А так, если ебнусь, — то ебнусь. Не, тут, конечно, сзади есть санитар, который подхватит, но он может и не успеть. Так что, Юрок, как тот китаёза пизданул: «Упади тысячу раз, чтобы поднять тысячу первый?» Да хрен там кто этих узкоглазых разберёт. Хотя, может, ему виднее. Но желания падать тысячу раз у меня нет. Десяток мы ещё потерпеть можем, тут уж не попишешь ничего. Санитар кивнул и поднял меня за подмышки из инвалидной коляски. Так, теперь беремся за брусья. Руки трясутся, но ничего: им тоже нагрузка нужна.       Вспомнился момент, как Зараки свой банкай пробудил. Его Рецу до костей растворяла своим, а после лечила. Вот он натерпелся. А он, — не чета всем: пёр, как танк напролом всегда. А я что? Пидор, что ли? Ну, ебнусь? Как там он говорил: «раны — это плата за удовольствие битвы?» Вот и моя тряска с синяками, — плата за то, что ходить смогу. Жизнь дана мне не для прозябания, не для изнашивания тела, но для развития духа. В этом теле. В этом мире!       Делаю первый шаг!       Блять! Не идут ноги! Значит, нужно, как минимум, стоять. Главное не сдаваться. До упора. Юра. Ты не сдашься и не отступил, потому что отступать уже некуда. Мёртвым ты уже стал однажды, и есть одна вещь страшнее смерти: жить подобно мертвецу. Причём, который не поднялся зомби, а лежит поленом.       Интересно, а те твари смогли всё-таки меня достать там, в темноте? Вот ещё вопрос: а кто это были? Мои какие-то страхи, грехи? Может, галюны? А может, и правда, — демоны? А может, меня в ад затащили? Похуй! Не отвлекайся, иначе ебнешься. Ты уже стоишь Юра. А боялся, что овощем станешь, и с ними опять на встречу отправишься. А теперь, — аккуратненько и бережно переставляем ногу.       Вот движется бедро, выносится вперёд, теперь колено, — колено, я сказал! — вот, вот так. Наступил. Трясёт меня, но я это сделал. Сделал нахуй! Ебать вас всех конём! Врачи-садисты, пидорасы-провокаторы! Я сделал это! Первый шаг, моей новой жизни! Аж гордость берет. Переношу вес. Аккуратно, на левую ногу. Чтобы не ебнуться. Давай! Давай! Давай! И я уже стою на левой! Теперь подтягиваем правую. Не хочет. Подкашивается и санитар меня подхватывает. Я бросил на него взгляд: ставь обратно. Я не дам лошади размозжить мне голову. Я её сам на дыбы подниму, по своей воле.       Блин, но тяжко, очень тяжко, аж отдышаться хочется и не лезть больше.       А ведь это тоже страх. Обратная сторона моего инстинкта выживания. Моей воли к жизни. Страх, что если не сделаю. Будет хуже. Он порождает решимость.       Так, тогда переводим дух и заново. Бедро — колено — стопа — топ. Выдохнул и вдохнул. Повторяем с другой ногой. Поставил. А меня капитально так трясёт. Но это победа. Победа над собой, над своей слабостью, над своим телом. Но больше всего меня радует победа над врачами-садистами. Что там они говорили, про то, что у меня проблема с ногами? Мол, вряд ли смогу ходить? А вот сто хуев им в рот. И колокол на шею. Прямо церковный такой, чугунный! Пошел же. А я не только пойду, — я побегу. Побегу так далеко, что не найдете.       А теперь перенёс вес на правую. Подвожу левую. Бедро, колено, ступня. Усилие воли. Встала, мерзавка.       Я мужик! Воин! Доминатор! Обладатель алмазных яиц! И легендарный король! Хотя нет, я, — Император.       «Тому, кто победил себя, внешний враг не страшен». Так тоже, какой-то пиздец мудрый китаёз пизданул. И охуенно пизданул. Я теперь этой всей китайской хуйней, охуенно себя подстегиваю. И это охуенно работает. Лучше любого мата.       И как оно только в памяти всплывает-то, ведь читал всё, не знамо когда, от нехуй делать. Ибо особо по китайской хуйне и боевым искусствам никогда не угарал, да и из жопанской, только аниме иногда смотрел, да в Devil May Cry рубал. Ну, ещё пара игр и комиксы всякие амерские с мультами.       Хотя, что интересное заметил: у амеров спайдер силушку от укуса паука получил, Халк, — от радиации. Мутанты рождаются такими, Супермен тоже родился. А Капитан Америка? Кто он без своей сыворотки? Дрищ полуживой! Тьфу. Даже я с прошлой жизни его бы с одного удара пришиб! Так что там из всех значимых только Бетмен да Каратель всю жизнь тренировались, чтобы на уровне быть, ну и Тони Старк ещё обычный чел, хотя там тоже — сынок богатых родителей, но все свои примочки сам мастерил. У жопанцев же главный герой ебашит до упора, как канонный Наруто, куда ни глянь. А уж Сон Гоку вообще всю жизнь был на грани жизни и смерти в процессе тренировок. Но у саянов от рождения нет верхней планки: они там с Бирусом колошматились (правда тот не вспотел), но полвселенной расхуярили к чертям собачьим. В Бличе Рыжий вообще помер в буквальном смысле для того, чтобы ту козявку спасти. И в хлорке прикол был ещё интересный: «хочешь силы, неважно, для чего, — пойми себя и победи себя».       Вот этим и занимаюсь! Шаг! И сука, ебаный урод, — опять ноги подкосились! Да сколько, блядь, можно-то? А мы встанем. Опять встанем и будем делать. Бедро — колено –ступня — шаг. Бедро — колено — ступня — шаг.

***

      Тадам! Тот день настал! Усатый свинтус опять лыбится во все тридцать два. Сука! Я тебе не Сакура-чан. Хотя, если притащишь мне веник, то вполне могу дать по морде! Я теперь хожу с двумя тростями, но хожу. Скоро уже одну буду пользовать. — О, Скотт! Ты семимильными шагами идёшь на поправку! — Либо ты конченный долбоёб, либо полнейший кретин. Или просто дикий уебок, который кайф ловит от того, что издевается надо мной. Блять! Как же заебало. Чувствую себя, пегасом: «О! Этот конь! Он летает!» Да ну это нахрен! Я даже в мыслях такого наполнения слов восторгом и восхищением не могу воссоздать. Хотя, я же в теле шкета семилетнего, потому он так и ведёт себя со мной. Но задолбал уже, что просто сил нет. Ему с таким талантом нужно быть или актёром, или клоуном. — С-спас-сибо, с-сэр. А когда м-меня выпишут? — Твою же налево, как же заебало это заикание. Вроде, и говорить чаще пытаюсь, даже нашёл англо-русский словарь на общей полочке и начал слова проговаривать, а в итоге, — всё равно «плёнку зажёвываю», как видик. — Через две недели, Скотт. К тому времени ты, судя по нашей динамике, сможешь восстановить ноги достаточно, чтобы трость была не нужна — Благодаря моей динамике. Кретин: это я тут рву задницу на британский флаг. — Эт-то отличная н-новость, с-сэр. Н-но… К-куда м-меня отправят? — Нью-Йорк, Нью-Йорк! Прекрасное Большое Яблоко! С нами связались из приюта Святого Петра, где ты и будешь жить. — Т-так д-далеко? — Парам-пам-пам, поздравляю, Юрка! Достижение, блять, получено: «Приютская Крыса». Начнёшь новую жизнь с приюта. Так сказать, стартовая точка. — О, не беспокойся, Скотт. Хоть путь и не близкий, зато это место, славится хорошей репутацией. Конечно, оно не сможет заменить вам родителей! Но все равно, это весьма и весьма приятное место! — Кретин! Такие вещи не говорят с дебильной лыбой! Наруто ты наш усатый пиндосского разлива. Блять, где сочувствие к сироте какое-то, а? Ёпт, тут со стороны же если посмотреть, то пацан семи лет всю семью потерял, месяц в коме и несколько месяцев восстанавливался, удила до крови закусив, а ты лыбишься! Или этот хуй так мне настроение поднимает? Сказочный долбоёб, как тебя из медвуза-то выпустили? Или тут, как на исторической Родине: можно диплом в переходе купить?       Долбаеб, блять, продолжает пиздеть. Делаю умное лицо и киваю, потихонечку усваивая новые знания. Что же надеюсь, в этой стране, не-не-не в этом мире не все такие кретины, как мой доктор.       Пригород. Свежий воздух. Мягкий умеренный климат. Много зелени. Может тебе нужно было в коммерческий идти? Точно нет. В коммерческий набирают людей от ста двадцати и выше. Чтобы те могли прощупать клиента, узнать, что ему нужно, пристыковать с товаром и совершить гарантированную продажу. Ну, по крайней мере, так в серьёзных фирмах.       О! Тебе на базар нужно идти. Там тебе самое место!       Образование? Да ваше образование никуда не годится, иначе бы не было бы раздачи «зелёных карточек» иностранным специалистам в таком объёме. У нас из группы звали двоих, только вот они отказаться решили. Боялись, что наебалово будет, и их там за любой чих за яйца возьмут покрепче нашего. — Ну, как тебе, Скотт? И правда, весьма приятное место? Ты так не думаешь? — Да! Охуеннее не куда! Прям сиротский рай! — Посмотрим. Н-надо всё, с-своими глазами у-увидеть. — В таком случае, Скотт, я удалюсь. Желаю тебе, и дальше, идти на поправку, теми же темпами. — И тебе, долбаеб идти на хуй. — Х.хо…рошего…дня…сэр. — Кивок и попиздохал оттуда. Ну и якорь тебе в сраку, век бы тебя не видеть. А мы продолжаем переходить с четырех ног на две, потому что за тебя, Юр, это никто не сделает.