Impediment

Будь с ней, Персефона,

Все то, чем я мог бы не быть;

Положи ее голову себе на колено.

Она, которая была такой гордой и дикой,

Легкомысленной, высокомерной и свободной,

Она, которая не нуждалась во мне,

Это маленький одинокий ребенок

Затерянный в аду, — Персефона,

Положи ее голову себе на колено;

Скажите ей: «Моя дорогая, моя дорогая,

Здесь не так страшно»

---

Два года назад Все, кто встречался с ним, говорили, что Хисын был похож на ангела. Сам Хисын довольно скептически относился к точности этого описания; чаще всего он не чувствовал себя очень ангельски. Но если люди хотели видеть его таким, он не собирался жаловаться. Хисын, возможно, и был ангелом, однако он не был святым. Если в нем и был какой-то недостаток, который он мог полностью признать, так это то, что он не мог извиниться. Он был не из тех людей, которые извиняются словами; это было что-то вроде гордости. Но он показал бы, что сожалеет другими способами, своими действиями. И таким образом, он вел себя так, чтобы гарантировать, что ему никогда больше не придется извиняться за то же самое.

—

Это было утро понедельника, когда Хисын решил не идти в школу. Это было не то, что он делал часто, но он хотел еще немного порепетировать перед собранием клуба позже в тот же день. Поэтому он сказал, что заболел, отвез Сону, а потом поехал в танцевальную студию. Он прогонял их хореографию с утра до вечера, и к тому времени, когда он закончил, он был измотан и раздражителен. И, может быть, это то, что сделало его позже. Когда Джей споткнулся в третий раз за день, Хисын не удержался и огрызнулся. — Ты вообще тренировался на этой неделе? Щеки Джея потемнели от унижения, но, как всегда, он старался изо всех сил. — Так жаль, что ты робот без выходных, но ты не можешь ожидать, что все будут такими же, как ты. — Хисын открыл рот, чтобы отрицать это, но Джей не закончил. — Я знаю, ты просто видишь во мне кого-то, над кем можно посмеяться, объект всех твоих шуток, но у меня тоже есть предел, как и у всех остальных, — выплюнул он, его голос был полон жара. У Хисын отвисла челюсть. — Джей, это не— Рот мальчика горько скривился, когда он посмотрел вниз на ногу, которая рухнула под ним. — Знаешь, есть вещи поважнее практики, — сказал он, а затем Джей выбежал из студии. Чонвон опустил глаза и быстро последовал за ним. Джейк и Хисын остались смотреть друг на друга в ошеломленном молчании.

—

Позже тем же вечером он сидел напротив Сону, ковыряясь в своей еде. Дошло до того, что мать Сону была помещена в больницу для постоянного ухода, и поэтому мальчик питался и оставался на ночь у Хисына чаще, чем переступал порог собственного дома. — Как прошла танцевальная тренировка? — спросил Сону. Хисын хмыкнул, что Сону воспринял как одобрение, чтобы сменить тему на разглагольствования о своем собственном дне. — Сегодня я чуть не расстался с жизнью, — объявил он. Хисын что-то напевал, на самом деле не слушая. Он бездумно помешивал лапшу палочками для еды. — Я спускался по лестнице во время чтения, когда какой-то идиот подумал, что было бы забавно подставить мне подножку, — сердито рассказывал он. Голова Хисына вскинулась. — Что?! Видя, что он, наконец, завладел его вниманием, Сону оживленно болтал дальше. — Да, но, к счастью, Джей-хен оказался рядом и поймал меня. — Он надулся. — Однако он поскользнулся и подвернул лодыжку. Мне так плохо. Хисын моргнул. — Что ты сказал? — Джей вывихнул лодыжку, спасая меня от неминуемой смерти. Палочки для еды со звоном упали на стол. Хисын уставился на них сверху вниз. — Ты ранен? — Казалось, он не мог придумать, что еще сказать. Сону посмотрел на него, как на идиота. — Нет, хен, — медленно сказал он. — Я не ранен. Джей-хен вывихнул лодыжку. Хисын нахмурился, глядя на стол. — На чем я остановился? — Тренировка. Хисын медленно кивнул, принимая это во внимание. Он прочистил горло. — Сону-я. — Да? — Ты думаешь, я плохо умею извиняться? Сону сморщил нос, сбитый с толку внезапным вопросом. — Я не знаю, хен. Ты никогда не делал ничего такого, за что тебе нужно было бы извиняться передо мной. — Он ухмыльнулся. — Ты ангел. Что ж, это совсем не помогло.

—

Дверь открыла миссис Пак. Она улыбалась ему, как всегда, так что Джей, должно быть, не рассказал ей, что произошло. Или он так и сделал, и она все равно улыбнулась ему. Она, вероятно, так и сделала бы. — Джей вывихнул лодыжку, — объявил Хисын. — Да, он это сделал, — смущенно ответила она. — Я здесь, чтобы перевязать ее. — Понятно, — сказала она, улыбаясь маленькой пластиковой коробочке в его руках. Она помахала ему рукой. Когда Джей открыл дверь своей комнаты и увидел стоящего там Хисына, он не улыбнулся ему, как его мать. — Чего ты хочешь? — осторожно спросил он. — Я здесь, чтобы перевязать твою лодыжку. — Джей посмотрел на Хисына, затем на аптечку первой помощи, которую он сжимал в руках. Наконец, он отступил в сторону. Джей подошел, чтобы сесть на край его кровати, и Хисын нерешительно опустился на колени на пол рядом с ним. Буквально на коленях прошу прощения, невесело подумал он. — Я слышал от Сону, что произошло. — Он не сводил глаз со своих рук, медленно разворачивая марлю. Джей кивнул. Хисын сделал паузу, затем поднял ногу Джея к себе на колени. — Говорят, лучшее лекарство в мире — это смех. Смех исцеляет. Джей прищурился на него и склонил голову набок, как бы спрашивая: — Что ты пытаешься сказать? Я хотел бы задать себе тот же вопрос, подумал он про себя. Хисын не умел извиняться. Это была самая легкая вещь в мире — признаться самому себе в своих проступках. Самым трудным было признать их вслух. И самым трудным в мире было признаться в них человеку, которому он причинил зло. — Никто не смеется над тобой, Джей, — сказал он наконец. Несколько мгновений он держал голову опущенной, теребя марлю, а затем поднял глаза. Джей на мгновение задержал на нем взгляд, улыбнулся, а затем рассмеялся. — Тогда продолжай заживление, — сказал он, подталкивая ногой повязку в руках Хисына. Поэтому Хисын перевязал ему лодыжку. И это было все.

---

Настоящее: 20-е апреля — Ты хочешь, чтобы я что теперь? — Это мой день рождения, — сказал Джей с легким предупреждением в голосе. — Ты не можешь мне отказать. Хисын уставился на него. Его друг, наконец, потерял самообладание. — Я не единственный, кому ты должен читать нотации. Я сомневаюсь, что Ники тоже слишком хочет видеть меня. Джей вздохнул. — Иногда ты действительно бываешь идиотом. — Я бы обиделся, но эти слова, исходящие из твоих уст, звучат слишком иронично. — Просто иди, Хи. Не будь таким трудным. Хисын не думал, что он был тем, с кем было трудно, но Джей обналичил свой подарок на день рождения, так что он мало что мог сделать. Хисын постучал в дверь дома Ники. Он покосился на адрес, который записал для него Джей, чтобы убедиться, что он в нужном месте. Окна были темными, а трава во дворе сильно разрослась. Все выглядело так, словно там уже много лет никто не жил. Дверь распахнулась, и Хисын уставился на мужчину, который, откровенно говоря, выглядел бездомным. Он нахмурился и снова взглянул на адрес. Неужели Джей привел его в заброшенный дом? Был ли это скваттер? — Чего ты хочешь, — проворчал мужчина. Его лицо было покрыто щетиной, а в волосах пробивалась седина. Резкий запах алкоголя волнами исходил от него, и Хисын изо всех сил пытался вдохнуть через рот. — Э-э… Я здесь, чтобы забрать Ники. На день рождения Джея? — Джей. — Мужчина тупо уставился на него. — Да, — неуверенно сказал Хисын. — Друг Ники, Джей. Мы идем куда-нибудь поужинать. Я в нужном доме? — Друзья, — усмехнулся мужчина. — Ты имеешь в виду, что вы студенты колледжа, которые вертятся вокруг него из жалости? Хисын нахмурился. Тогда он был не в том месте. Но о чем, черт возьми, говорил этот человек? — Я не понимаю, — сказал он категорично. — Если мы околачиваемся вокруг него, это потому, что мы хотим, чтобы он был рядом. Мы не делаем это их жалости. Яростное выражение появилось на лице мужчины, и он открыл рот, как будто собирался начать кричать. — Хисын-хен, что ты здесь делаешь? Ники появилась в дверном проеме, прячась прямо за этим человеком — его отцом? Его глаза были прикованы к земле, игнорируя отчаянные попытки Хисына поймать его взгляд. — Джей послал меня забрать тебя, — холодно сказал он. Однако холодность в его голосе была направлена не на Ники. — Будут ли какие-то проблемы? — Он с вызовом поднял взгляд. Мужчина мгновение оценивал его, прежде чем с ворчанием отвернуться. — Тогда иди, — сказал он в сторону Ники. — Похоже, что твоя компания была запрошена. Я надеюсь, что ты сможешь продержаться в своей голове хотя бы одну ночь. Он бросил на Хисына еще один неприязненный взгляд, прежде чем исчезнуть где-то в доме. Ники по-прежнему не смотрел на него. — Тебе не нужно было приходить. — Да, но я это сделал, — честно сказал Хисын. Если бы он этого не сделал, Джей бы измучил его до смерти. — Я мог бы поехать на автобусе. Хисын фыркнул. — У Джея, похоже, внезапно развилось сильное отвращение к общественному транспорту. Говорит, что это проклято. Я никогда не пойму этого мальчика, — сказал он, пожимая плечами. — Но он дал мне денег на бензин, так что я отвезу тебя. — Я понимаю, — сказал Ники, звуча почти разочарованно. Хисын внимательно посмотрел на него, затем мягко взял его за руку и повел к улице, где была припаркована его машина. Он хотел как можно быстрее увести себя и Ники из этого дома. Как только они уселись в машину, Хисын начал свое расследование. — Это был твой отец? Ники неопределенно пожал плечами. — Думаю, да. — Ты так думаешь? — Он не тот отец, с которым я вырос, — вздохнул Ники. — Но люди меняются, когда все идет наперекосяк. — Почему он так сказал? О том, что мы жалеем тебя. Ники горько рассмеялся. — Это правда, не так ли? — Я никогда не жалел тебя, — твердо сказал Хисын. — Нет, я думаю, что нет, — сказал Ники с задумчивой улыбкой. — Если бы ты жалел меня, ты бы остался. — В его голосе не было обиды или вины, но Хисын все еще чувствовал, как вспыхивают старые раны. Месяцы не разговаривали, не видели друг друга, и все же всего за долю секунды все всплыло на поверхность, как будто снова стало свежим и свежим. — Боже, Ники, я же говорил тебе, что в тот день у нас была чрезвычайная ситуация… — Это не то, что я имел в виду. — Ники глубоко вздохнул. — Я имел в виду после. — Я знаю, что, вероятно, не заслужил этого. И я знаю, что ты ставишь Сону превыше всего остального. Но три года, хен. Три года мы были друзьями, и это даже не дало мне второго шанса. — Он казался усталым, разбитым. Хисын уставился на него, потеряв дар речи. Он почувствовал, как что-то горькое поднимается в его груди, но это горькое чувство было направлено не на Ники. Это было по отношению к самому себе. — Ты просто выбросил меня, как будто это ничего не значило. Ты даже не дал мне извиниться. Ты обращался со мной так, как будто я был… — Взгляд Ники метнулся к темному, бездушному дому. — Как будто я был монстром. Обращались ли с Ники как с незваным гостем в его собственном доме? Неужели так Хисын обращался с ним? Он почувствовал тошноту. — В тот день у меня не было возможности объясниться. Нет никаких оправданий тому, что я сказал, но… я просто был так зол. И одинок. Я думал, что всего на какое-то время, всего на несколько дней, я больше не буду одинок. И я не видел Сону несколько недель, и я скучал по нему, и я скучал по тебе. Даже когда ты был там, даже когда я разговаривал с тобой, я мог сказать, что твои мысли были где-то в другом месте. — Ники сделал паузу, переводя дыхание, когда Хисын посмотрел на него широко раскрытыми глазами. — Я мог бы сказать, что ты беспокоился о Сону, и хен, я знаю, что ты заботишься о нем больше, чем кто-либо другой. Но, — Ники сглотнул. — Разве ты не мог бы побеспокоиться и за меня тоже? Разве ты не можешь… — его голос дрогнул. — Разве ты не можешь заботиться и обо мне тоже? Хисын был не из тех людей, которые извиняются словами. Он посмотрел на дрожащего мальчика перед собой, которого он избегал, не потрудившись задуматься о причинах его действий. Который нуждался в ком-то, на кого можно было бы опереться, но был неправильно понят всеми. Который ничего так не хотел, как внимания Хисына, его одобрения, его присутствия, и ничего не получил взамен. Хисын был не из тех людей, которые извиняются словами. Он потянулся вперед и притянул Ники в свои объятия. Он крепко обнял его, и долгое время они просто сидели так, их груди поднимались и опускались в унисон. А потом он сказал, — Мне жаль.