И имя мне - Парадокс

Мы выскочили все вместе из участка, и уже была видна суета — все бежали, но, что приятно, организованными группами. Мужчины, даже рейдеры, прикрывая женщин и детей, вели их в убежища, стариков везли на заранее сделанных и розданных санях, на них же и пожитки. О том, что эвакуация идет по плану, мне говорили точки на радаре Пип-Боя и статус убежищ: желтый — «В Пути», значит еще идет эвакуация, а зеленый — «Готов!», значит убежище закрыто и готово к пережиданию. Не очень удачный вторник сегодня, однако, Буря пришла рано, а сирены и оповещения запустили ребята из метеослужбы, перед тем как сами ломанулись в укрытие. Буквально в последний момент. Впрочем, люди, которых заранее обучали, были очень даже готовы. И это станет первым кирпичиком в системе построения и реабилитации мира — общность. Над головой ревет сирена и слышится записанное извещение, кстати, спасибо за голос Пайпер и Келсу. И между завываниями ревунов слышно одно и то же повторяющееся сообщение женским м мужским голосом: — Внимание! Это не учение! Жители Содружества, проследуйте в убежища, эвакуация! Внимание! Это не учение! Жители Содружества, проследуйте в убежища, эвакуация! Пока мы быстрым шагом шли к станции, погода буквально менялась на глазах — наползла огромная туча, снижая уровень освещения до сумеречного, потихоньку усиливался ветер, от чего еще с утра шедший мелкий снег стал буквально хлестать, а температура поползла вниз. Да, это не тот уровень Горизонта Бури, но все равно, дрожь пробирала. Хэйлин шла позади Вильгельма, который придерживал ее за локоть, а сам, благодаря «наморднику» и очкам, мог, не щурясь, идти в нужном направлении. Миццы шел по левую руку от Джозефа, таща за собой сани с вещами, на которых покоились чемоданы с одеждой, пара ковров и одеял в чехлах, еда, чисто на всякий случай, пять огромных, двадцатилитровых бутыли с водой, оружие и ящики, в которых, как не трудно догадаться, патроны. Чемоданы были достаточно большие, ну такие чумоданчики, на колесиках, большие, с которыми раньше летали туристы. Риз бежал рядом с Медичи, эти двое довольно крепко сдружились, надо сказать, и они оба тащили такие же сани за собой. Лорд Боулз держался за правую руку паладина, в его возрасте так бегать было уже тяжело, но паладин держал его и помогал идти. Остальные, рыцари и скрипторы, таща за собой вещи, тоже не отставали от нас. Едва мы зашли все на станцию, прошла перекличка, которую вел Лорд Боулз. Эстер и Миццы помогли Вильгельму, сначала дали ему ингалятор, потом посадили, пока мужчина не отдышится. Риз и Медичи быстро распаковывали вещи, чтобы потом не теряться, где чьи. Сани ставили на подставку, складывая их, чтобы они занимали меньше места. Воду и еду в кладовую, которой служил оставшийся состав поезда, а одежду в шкафы, которые рядами выстроили на платформе. В след за нами на станцию влетели еще несколько человек, видать три семьи, судя по детям, которые прижимались к матерям. Но оно и не удивительно, мы тут организовали убежище минимум человек на сорок, если надо потеснимся, и влезет шестьдесят. Сюда тоже должны были приходить еще люди. — Мы еще кого-нибудь ждем? — спросил пожилой Лорд у забежавших и покрасневших от холода людей. — Да, за нами еще человек пятнадцать или двадцать бегут, пастырь Ротшильд и его люди, — пыхтя от отдышки после бега, пояснил фермер, опуская с лица шарф. — Когда вы их видели в последний раз? — Минут пять назад, возле церкви Юнионс-Хоуп, они несут раненых. — Твою ж мать, — вздохнув, я повернулась к парням, которые закончили с вещами, — Гэбриел, Гарт, Миццы, тут стоят десять комплектов Т-1000, ноги в руки и дуйте помогать. — Есть, — отозвались мои люди. — Много там раненых? — осведомился Риз, натягивая термокосюм, стоя за ширмой, пока ему помогал Гарт. — Это не столько раненые, сколько пожилые и дети, раненых там всего двое, — произнесла женщина, которая обустраивалась на новом месте и раскладывала вещи, попутно успокаивая своих сыновей. — Угу… Ладно, понял, принял. — А долго нам тут сидеть? — тихо осведомился у меня маленький, и явно напуганный мальчик, навскидку, лет пяти или семи. — Что ты малыш, совсем недолго, всего лишь двадцать дней, — тихо приободрил его Майкл. Но ребенок чуть обиженно надул щечки: — Целых двадцать дней… И я не малыш, меня зовут Денис! — Зато у нас есть мультики, книжки, раскраски и прочий досуг, — подбодрил Медичи ребенка, пока одевался. — Ты можешь выбрать любой мультик, вон там проектор, такая коробочка с глазом, и кассеты. — Что такое мультики? — удивленно спросил ребенок, глядя на меня. Вздохнув, я чуть улыбнулась, покачав головой, вставая и направляясь к проектору, достав коробку и развернув на стене перед скамейками и стульями большой экран: — О бедный искалеченный мир, дети даже мультики никогда не видели. Про что тебе история нравится больше? Может хочешь посмотреть про драконов, которых приручили викинги? Или про истории принцесс из сказок? А может про волшебников, рыцарей и подвиги? Про что ты хочешь историю? Ребенок задумался, почесав носик, а потом посмотрел на меня, воодушевленно выпалив: — Я хочу историю где кто-то маленький становится сильным, при этом оставаясь маленьким, как я! — Хм, — просмотрев голодиски-кассеты, в которых были большие пленки, я вытащила одну из категории «рыцари». — Тогда мы посмотрим про Десперо. Это мышонок, который очень хотел стать рыцарем, спасти принцессу и королевство. И он стал им, оставаясь всего лишь мышонком. Ребенок сначала не понял, что значит, будем смотреть. А пока он с удивлением наблюдал, я включила проектор и потушив свет возле экрана, посадила его в первый ряд. Проектор тихо застрекотал, начиная считывать и показывать ленту, а на белом полотнище появился логотип старой компании «Universal». Мальчик, открыв рот смотрел как на экране появляются титры, с нитками и иголками, короной, рыцарскими доспехами и прочим. А потом и вовсе аж приподнялся, когда на экране появились движущиеся картинки, море, корабль и чайка, и приятный голос рассказчицы, который тут же увлек малыша в просмотр мультфильма: — Давным-давно, жил-был на свете храбрый мышонок, который верил в благородство и справедливость и всегда говорил правду. Как оказалось, мама мальчика Дениса тоже заинтересовалась просмотром, и не одна она. Вскоре, мини кинотеатр заполнился людьми — Рыцарями и Скрипторами, включая Хэйлин, родителями мальчишек Дэниса и Оливера, их отцом, другими детьми и их родителями. Они увлеченно смотрели и слушали о чем же будет мультфильм. Одна девочка даже заулыбалась и ткнула пальчиком на экран, когда там показали одного из героев картины, крыса Раскуро, про которого заговорила рассказчица за кадром: — Нет, это не он… Это — крыса. А всякий, кто хоть что-нибудь знает, понимает, в чем разница между мышью и крысой. Ну во-первых, крысы ненавидят свет. Они всю жизнь проводят в темноте. Еще крысы очень бояться людей, они всегда дрожат и прячутся. Ну и говорить правду они тоже не в состоянии, поскольку, как всем известно… Крысы не умеют говорить. Оставив взрослых и детей смотреть мультфильм, который был нарисован в сотрудничестве с Диснеем, про мышонка, я пошла дальше обустраивать наше общее прибежище. Пока парни собирались, Джозеф и Майкл раскладывали припасы и одежду по полкам и шкафам. Мы сделали все возможное чтобы расширить станцию Гарвард, на которой мы сейчас находились. Это была четырех-путевая станция с промежуточной платформой посередине. Остатки трех составов поездов мы отогнали в откопанные тоннели. Когда Буря пройдет, мы расчистим метро и дальше, для безопасных проходов по тоннелям между станциями. А пока, три поезда, один встречный в сторону станции Чарльз, и два в сторону станции Портер, стали вместилищами. В одиноком поезде на Чарльз теперь была кладовая, а в поездах на Портер мы оборудовали комнаты, где могут спать дети, чтобы их не беспокоил шум, если взрослые засидятся допоздна. Сев на скамью, я вновь воззрилась на показатели эвакуации — аэропорт уже эвакуирован, пришло сообщение от Артура, что Братство уже внизу, как и их корабль. «Блуждающая Искра» улетела в стратосферу, пережидать бурю там. Убежища, одно за другим отчитывались, что они приняли своих людей и тоже закрываются ворота. Станции и старшие по станциям присылали сообщения об успешной эвакуации. За час Содружество опустело. Люди были в безопасности. Пайпер написала в личку, что она и Нат сейчас находятся на станции в Коммон Парке. Эта станция и ее убежище приняли самое большое количество людей. Более трех тысяч человек из центра. «Мэр» Даймонд Сити тоже отчитался об успешной эвакуации. Хэнкок отписался, что его люди тоже эвакуированы, Третий Рельс заполнен, но готов спокойно переждать, что пищи и воды в достатке. Он благодарил за помощь и уверял, что при всем своем распиздяйстве, жители Добрососедства прошли все двенадцать тренировочных эвакуаций и за отведенное время помогали Кройцерам в благоустройстве пары станций неподалеку от Добрососедства. Глядя на эти сообщения, я пролистала список. Три убежища все еще были на отметке «В Пути». К счастью, через двадцать минут, и они перешли на зеленый сигнал «Готов!». Пока люди смотрели мультик, а небольшой отряд спасателей пошел за остатком, я присела на перекур у вытяжки. Нечего при детях курить, поэтому курилка была оборудована отдельно. Вытяжка из нее вела в уцелевший тоннель до станции Портер. Мы поставили герметичную перекладину между тоннелем и небольшим помещением для курения, в вытяжке был вмонтирован вентилятор, который будет гнать дым от сигарет в пустоты тоннеля, а не на станцию. Так и запаха не будет, и лишний раз не будет отравлен канцерогенами и смолами от выдыхаемого сигаретного дыма воздух. Кстати воздух на станции «вторичен». Мы привезли копию устройства, который был в моем бункере, но уменьшенную. Называется эта хреновина GMMOC (Gas Mixing Machine for Oxygen Creation). Дословно — Газосмесительная машина для образования кислорода. Эта хреновина фильтрует воздух, удаляет двуокись углерода, которую мы выдыхаем, прогоняет и добавляет из баллонов дозированные порции газов, кислорода, азота, неона, водорода, аргона и так далее-далее, процентно тому, из чего состоит наш воздух, и закачивает этот коктейль обратно. По сути, все двадцать дней мы будем дышать практически одним и тем же кислородом. Выглядит эта хрень весьма внушительно. Майкл как раз проверял показатели этой машины, пока остальные были заняты просмотром мультфильма и дети не крутились у его ног, спрашивая: «Что? Куда? И зачем?». Генератор этот выглядел как огромная барокамера, к которой вели патрубки их двенадцати баллонов с газами. Каждый баллон, по расчетам наших физиков был на сто литров. Самыми большими, рассчитанные на сто тридцать два галлона, а это пятьсот литров, были баллоны с кислородом и азотом. Эта машина заполнила собой четвертую нишу в тоннеле, вместо четвертого состава. Из-за того, что газ в Глазе Бури — это крайне опасная субстанция, мы сделали все убежища герметичными настолько, что с поверхности не пройдет ни микрона газа. А это значит, что и кислорода не будет. Поэтому мы заранее строим и держим на складах сотни тысяч галлонов с газом и тысячи машин GMMOC. Это уже двенадцать лет спасает людей от Долгих Ночей и Слепящих Дней. Немного неожиданно рядом со мной чиркнула зажигалка. Вздрогнув и оторвавшись от чтения в Пип-Бое, я подняла глаза на Ван Зантена, который флегматично выпустил облачко дыма в вытяжку. Мужчина глянул на меня с легкой смешинкой в глазах: — Раньше я пережидал Бурю в Крепости, а сейчас на станции метро. Жизнь полна сюрпризов, правда, ваше высокопревосходительство, а? Хмыкнув, я затушила бычок и закурила новую сигарету: — Брат мой, раньше я пережидала бури, будучи кусочком льда в том Бункере, который стал Актагонской Крепостью. Потом я эту Бурю увидела во время экспедиции на Аляску. А сейчас… — Вы будете греться с тем мальчиком? Когда свадебка? Я несколько зависла, а потом заржала, слегка стукнув кулаком по плечу начальника безопасности: — Слышь, придурок, я старше этого мальчика на двести шестьдесят лет, негоже тетке моего возраста. — Ну может и старше, фактически, но физически — младше. Вздохнув, я слегка постучала лыбящегося, во все тридцать два зуба, голландца по лбу кулачком: — Балда, ты Густав. Мне было двадцать семь, когда я очнулась после эксперимента. Потом добавляй еще четыре, уже тридцать один. Потом сон и я проснулась в две тысячи двести семьдесят втором, потом еще четыре года, уже тридцать пять. Когда я встретилась с Джозефом через те четыре года, в две-двести семьдесят седьмом, мне было тридцать пять, а ему двадцать пять, как выяснилось. Сейчас мне уже сорок пять, а ему тридцать пять. Я старше Джозефа даже физически на десять лет. А фактически я старше его двести пятьдесят шесть лет. Голландец хмыкнул, и ткнул меня в плечо: — Но вы ведь получили ваше новое тело, а значит, физически, вашему телу всего лишь… Пощелкав языком и глядя в потолок, пока он считал, Ван Зантен поднял палец, щелкнув вальцами предварительно: — Девятнадцать лет. — Чего?! Я уже была готова при нем вновь пересчитать свои года, как Ван Зантен вдруг меня осадил: — Ну смотрите, вашему СТАРОМУ телу было не двадцать семь, а в процессе трансмолекулярного переноса использовали ваш мозг в НОВОМ, синтетическом теле. А это значит — что вы, по сути, «родились заново» и вам меньше, чем было. Да, мозгу вашему действительно сорок пять, а вот телу гораздо меньше. Ну вот значит считаем, вы очнулись в две тысячи семьдесят третьем в новом теле, это была ваш первый год, вашего тела. Потом четыре года до крионирования в две-семьдесят седьмом, потом еще пять в нашем времени, здесь, и еще десять, с две тысячи двести семьдесят седьмого по две тысячи восемьдесят седьмой. Четыре плюс пять — девять, плюс еще десять — девятнадцать. Так что вам физически двадцать лет, и получается, что паладин уже старше вас физически. Вот тут я зависла. Густав прав — тело-то новое. А значит этому телу действительно физически двадцать, а не сорок. Старое-то утилизировали, ибо временной парадокс в виде меня отсутствовал сорок лет, а значит, старое тело было не нужно, да и проект перестал существовать, уступив проекту Брома по крионированию. Тело осталось при мне новое. Отсчет времени для нового тела начинается с две тысячи семьдесят третьего. Ноль и год. Потом приостанавливается через четыре года во время криогенного сна, в семьдесят седьмом. Вновь начинается в двести семьдесят втором и продолжается сейчас, в восемьдесят восьмом. Все верно, в этом году мне физически двадцать, мозгу сорок шесть, а фактически двести девяносто два. Нихренасе парадокс… Вот точную мне кличку-тире-имя выбрали тогда ученые. Парадокс четыре раза. В возвращении из времени-пространства на сорок лет позже, являясь результатом несуществующего эксперимента. Парадокс с возрастом нового тела, при учете переноса мозга из старого в новое. Парадокс с возрастом этого мозга относительно нового тела и внутри этого тела. И парадокс с фактическим возрастом после двух экспериментов, что остановили время вокруг меня, но не отсчет для моего существования. Это капец как взрывает мозг — ты как бы живой и невредимый, но оба те эксперимента, по сути своей, время останавливали для тебя, а не для окружающего мира, а это физически не воздействовало на тело. А эта аксиома значила, что для тебя время пространственно не остановилось, и значит, что года в копилку возраста капать не преставали, при учете продолжения жизненных функций, которые в то же время парадоксально не менялись. То есть несовпадение физического с фактическим. Аксиомальный Парадокс. Ну пипец, аж снова закурить захотелось… Джозеф от безделья решил перебрать оружие. Он слегка повернул голову, когда я опустилась рядом с ним за стол. Он осторожно разбирал оптические линзы фокусировки, и попутно разглядывал инструменты, которые принесли с собой Миццы и Лорд Боулз. Тут был большой шкаф с пластиковыми ящичками, в которых были расфасованы запчасти — болты, шурупы, саморезы, гвозди, гайки и шайбы самых разных размеров, припой для пайки, мелкий лом меди, железа, олова, титана, серебра, золота, вольфрама и стали для пайки и заплаток. В ящиках побольше слева, с небольшим рисунком дерева, лежали столярные инструменты: Пилы, ножовки, лобзики, наждачная бумага разной зернистости, другой абразивный материал для шлифовки, молотки, гвоздодеры, зубила, фрезерные машинки и прочее. Во втором, с символом наковальни, лежали инструменты по металлу. Еще были запчасти, вроде готовых шарниров, еще там были подшипники, шестерни, зубчатые колеса, спицы, трубки, петли и так далее. Были провода и кабели для электроники, батарейки и батареи, как литиевые и цинковые, так и ядерные. Еще оптические детали для оружия и оптических инструментов, вроде увеличительных стекол, очков и так далее. Данс как раз ковырялся с оптикой. Пока остальные смотрели уже другой мультфильм, который выбрала девочка, которой понравилось название: «Кот в сапогах», он тихо скрипел болтами и фиксаторами в линзе. Он мельком взглянул на меня и тихо спросил: — Ты говорила, что по прогнозам, Буря будет длиться восемь дней, а не двадцать… Почему мы просидим дольше? — Потому, мой дорогой паладин, что ты прохлопал ушами то, что будет два вихря, они суммарно продляться шестнадцать дней, плюс еще четыре, пока не пройдут оба Горизонта Бури. И возможно нам тут сидеть целый месяц, ибо не забывай, бури приносят холод в минус пятьдесят, а то и шестьдесят. Будем как Лондон под бомбежкой в сорок первом. Данс, глянув на меня, отложил линзы и инструменты, подсев поближе: — Скажи, а почему ты так любишь то, что было триста сорок лет назад? Почему тебе так нравится период тысяча девятьсот сороковых? Ты так часто его вспоминаешь… Немного меланхолично вздохнув, я произнесла, двигая пальцами по столу оптические линзы в оправе: — Когда я была молодой, мода была немного другой. Мир сначала начал скакать семимильными шагами в одну сторону, сверхмодернизма, а потом вернулся в моду пятидесятых. Машины, музыка, платья… Но мне мил именно тот период, когда это все было новым, когда не было телевизоров, терминалов, когда не было… Когда все было теплым и ламповым, пахло гуталином для сапог, кофе, мылом и крахмалом для глажки… Когда мир оправился от войны и только-только становился нормальным. Ты представляешь, я ведь видела Ее Величество, Королеву Елизавету Вторую, Королеву Великобритании. А потом на трон взошел ее сын, Король Карл Третий, После него его сын, Уильям, Герцог Кебриджский, позже король Георг седьмой, потом уже его сын, Король Эдуард Пятый… А я знаю их династию еще с Королевы Елизаветы первой, то есть с тысяча шестисотых годов, когда были еще Тюдоры. Я знала имена президентов, начиная с Линкольна, помнишь, мы были с тобой в его мемориале? Джозеф немного улыбнулся, слушая меня. Он много раньше слушал мои рассказы о церемониях в Вестминстерском аббатстве, про свадьбы и похороны королевской знати. И хотя сам он, как ребенок и человек глубокого послевоенного периода, где нечего съесть и негде жить, считал, что монархии — это «декаданс», но ему было интересно. Про президентов он мало понимал, вернее он вообще не понимал триединство власти — Суд, Парламент, Президент. И лишь сейчас, когда мы вернули Триединство власти в Крепостях, он более или менее понимал и отдавал дань уважения этой системе. Но правда была в том, что наша система власти была не триединством, а Квинтет. Магистериум, Палата Лордов, Суд, Гестапо и Варги. Пять вертикалей, которые словно колонны держать на себе эту громадину. И без всяких «пятых колонн». У нас все строится на одной законной переменной, на незыблемости одного фактора — ценность жизни. А для хорошей жизни нужна пирамида Маслоу из пяти ступеней. Первая, базис потребностей физиологических — чтобы было что покушать, чтобы было что попить, кислород и сон. Вторая ступень, ступень потребностей глубоких когнитивных функций — потребность в безопасности, в уверенности о том, что первая ступень будет удовлетворена в полной мере и запасы не исчезнут, и самое главное, потребность в уверенности о надежности этой безопасности. Третья ступень средних когнитивных функций — потребность в социуме. То есть дружба, любовь, семья. Четвертая уже более сложная, это ступень, которая подразумевает потребность в признании. То есть, человек на этом уровне желает, чтобы его достижения были замечены и достойно оценены. Ну и пятая, потребность в саморазвитии. Причем в нашем случае, две последние ступени почему-то поменялись местами. То есть у нас сначала люди стремятся к саморазвитию, привнося свои труды и открытия, а уже потом желают, чтобы их вклад оценили. Когда я думаю о себе, то понимаю — я удовлетворила все ступени своей пирамиды, у меня полно вкусной еды, чистой воды, я могу дышать свободно и могу поспать там, где захочу. Мне не страшны Пустоши и их обитатели, ведь со мной всегда будут верные товарищи по Ордену. У меня есть друзья, которые поддержат меня, а я их. У меня есть достижения и их уважают и принимают. И я самореализуюсь, тем, что помогаю людям, получая пищу духовную. И я могу так сказать не только о себе, но о всех моих людях. У них так же будут еда, вкусная и питательная, вода, чистая, не отравленная, их будем защищать я и другие Кройцеры, они могу приносить свой вклад и учиться, и они могут саморазвиваться. Но сейчас, после разговора с Ван Зантеном, я понимаю, что часть моих потребностей никогда не была полна. Я никогда не чувствовала любви. Муж сбежал, Нэйт был как друг, а сердце и разум уперто твердят, что больше такую боль они переносить не хотят и не будут. Будто само тело поставило блок на любые химические проявления влюбленности. И единственный, к кому я чувствую искреннюю симпатию, это Данс. Я отлично отдаю себе отчет в том, что сам Джозеф — это юноша, которому жить и жить, а когда крякну я, я знать не могу. Может, мое синтетическое тело имеет срок эксплуатации как машина, а не как обычное тело? Может быть мне отведена лишь половина жизни человеческой? Зачем же я буду ломать парня рядом? Джозеф, глядя на меня, вдруг наклонился и осторожно поцеловал в щеку, обняв и прижав к себе. Вышло довольно крепко в плане объятий, аж хрустнул позвоночник, но вывернуться и посмотреть у меня бы и не вышло — он крепко стиснул меня, дыша куда то мне в изгиб шеи. Но это его действие вызвало у меня неадекватную реакцию — стало очень жарко, видать кровь хлынула к щекам, и я сейчас как редиска, красная. Но паладин ни разу, похоже, не шутил, он отпустил, и очень встревожено посмотрел на меня, держа руки на моих плечах: — Ты в порядке? — О, не обращай внимания, просто… Как сказать, ностальгия. Я ведь уже старая. — Ничего не старая, — фыркнул Данс, нахмурившись. — Ты выглядишь очень молодо! — Да… Молодо… Паладин вдруг сгреб меня и уволок в техническое помещение станции, подальше от чужих глаз: — Я не понимаю, что с тобой, ты же вроде… — Джозеф, — Вздохнув, мне пришлось сесть перед паладином и сцепить руки в замок, глядя на сцепленные пальцы. — Дорогой мой, я, когда мне было двадцать, думала, что вдруг мне природа отведет больше времени? Вдруг я останусь молодой чуть-чуть подольше. А в двадцать семь, я увидела на лбу морщины. И тогда я стала думать. Много думать. А потом смирилась — стволовые клетки не вечны, коллаген в клетках не вечен. И я буду стареть. Как все стареют. Но когда от меня ушел муж, я вдруг очень явственно ощутила, что я — старая развалина. Мне почти тридцать, и мои шансы встретить кого-то уже пятьдесят на пятьдесят. А потом эксперимент и бах. Пятьдесят лет как не бывало. Тело то новое, а мозгу на момент две тысячи семьдесят шестого, уже тридцать. Потом еще раз, бах, и я уже на сто девяносто лет впереди. Время шло, и вот, в две тысячи двести восемьдесят втором мне уже сорок. А сейчас моему мозгу уже сорок шесть. Я старуха. Да, тело внешне и физически — молодое, но восприятие у меня никак не юношеское. Данс, слушая меня, опустился вдруг на колено передо мной и мягко взял мои руки в свои: — Ты мне когда-то говорила, ребенок внутри тебя, это солнце, которому не стоит давать погаснуть. А ты даешь… — Данс, — не выдержав, я его слегка боднула в лоб, но так, чтобы не стукнуть и не причинить боли, от чего мы оба замерли, прислонившись лбами друг к дружке. — Дело не в возрасте моего мозга, а в том, что этот мозг давным-давно не ощущал смеси дофамина, серотонина, и эндорфина. — Что прости? — Любви. Гормонов, которые выделаются от этого чувства. Джозеф, замолчав, друг неуклюже ткнулся губами в мои, словно пытаясь доказать, что он меня любит. Жаль расстраивать мальчика, но любит он меня как некто, кого нельзя отнести в определенную категорию. Я ему и друг, и старшая сестра, и брат, и сват, и швец, и жнец, соратник, наставник, я для него нечто большее, чем друг, я ему словно кумир. В конце концов, он впечатлен был моими достижениями еще юношей, но… Нет, это не то. И я знаю, что он любит меня не в том смысле, как любил меня Нэйт. Но мне не нужна чужая любовь, мне нужно почувствовать свою, свою собственную. Бабочек, так называемых, в животе, волнения от встреч, когда адреналин разбегается по венам, когда мысли в голове возвышенные, а душе легко. Но увы, в последний раз я чувствовала все это когда была еще школьницей. И после этого влюбленности либо были невзаимными, либо просто пустыми. А разбившееся сердце может срастись криво. Оно становится холодным и жестким. От всего этого мое сердце видать так огрубело, что больше я этого и не почувствую, тем более, что возможно в новом теле таких функций и нет. Осадив, вернее даже оттолкнув парня, я произнесла, глядя в карие глаза напротив: — Джозеф Данс, не надо со мной так играть. Не надо делать что-то, чтобы угождать. Если ты хочешь чего-то, то делай это искренне. И потом, я говорила не о любви ко мне, я говорила, что Я не ощущаю этих гормонов. Суть проблемы в том, не в том, что меня не любят, а что мне бы хотелось любить кого-то, но я не могу. И это меня угнетает и заставляет задавать себе вопрос, а есть ли у меня сердце? Глядя на меня, паладин кивнул, но я заметила эту нотку. Нотку во взгляде — упрямство. Вот же черт, не стоило даже заикаться. Минутная слабость теперь обернется самыми настоящими проблемами. Тихо вздохнув, я его обняла, положив голову ему на плечо: — Прости, Джозеф, просто… Просто не надо мне в этом помогать. Всему свой срок. Данс только кивнул, приобняв меня и буркнув — Я не слишком силен в этом. Но помогу, чем смогу… Обещаю…