И имя мне - Парадокс

Звон об уцелевший асфальт тысяч подков… Механизированные лошади хрипят и ржут, вскидывая голову и жуя трензели, из пасти у них уже капает вспененный медицинский гель... Войско двух Орденов, на огромных, облаченных в броню лошадях, двигалось через руины Вашингтона. Люди в силовой броне сжимают в руках оружие, древки пик, которые служат флагштоками для флагов, что гордо реют на древках и развиваются, хлопая как крылья летучих мышей. Лошади в полной боевой готовности, как и их всадники. Пять тысяч воинов, солдаты Братства и солдаты Ордена сгрудились у моста Рузвельта. Мы остановили лошадей, глядя на орду по ту сторону Потомака. Бой обещает быть тяжелым – на другом берегу уже стояли рядами солдаты Анклава, ожидая нас, и их было тоже не меньше трех или четырех тысяч, а над ними нарезали круги их Винтокрылы. Что же, на нашей стороне Назгулы, которые грозно оглашали округу своим верещанием, летая на крылатых «тварях», которых смастерили наши инженеры буквально за месяц до битвы. Получилось, конечно, не то, что в фильме, но драконоподобная тварина размером с бомбардировщик и размахом крыла в целых 18 метров, это стоящее зрелище. Глядя на это, слыша рев тварей и визги назгулов, я только повернулась к Оуэну и кивнула. Пора. Седой мужчина, облаченный в броню Ордена, но с нашивками Братства, кивнул в ответ и вынул из ножен цвайхандер, от чего со всех сторон послышался лязг вытаскиваемых мечей и беспорядочные щелчки затворов оружия. Всадники готовы. Они уже держат оружие наизготовку. Тишину перед схваткой разбавляет хлопанье флагов на пиках, прикрепленных к седлам, ржание и фырканье панцерпфердов, ропот среди солдат и тихие переговоры. Оценив, сколько врагов ожидает нашу армию, Оуэн, развернув своего серого в яблоках коня, понесся перед шеренгой кавалерии, раздавая указы другим старейшинам: — Генри, веди своих на левый фланг! — Северное Братство, левый фланг! — Гарт, поведешь своих направо, едва пересечете реку, Роберт, Николас, ваши с нашими поедут в центре, сразу как пересечем мост! Парадокс, вы прикрываете! Вперед! Вперед! И не страшитесь их! Пока Старейшины распределяли свои силы, Оуэн, вдохновленный речью Теодена Роханского, после прочтения саги Властелин Колец и просмотра фильма, проехал перед рядами солдат, как моих, так и своих, выкрикивая почти тоже самое, что и Король Рохана перед битвой на пеленнорских полях: — В Бой, в бой, солдаты двух Братств! Ружья ломайте, броню крушите! День сечи! День славы! Вперед навстречу заре! В ответ на довольно громкую речь, всадники выставили вперед алебарды, мечи и свои ружья, а солдаты Анклава, стройным маршем вышли вперед, напротив, нацелив на нас свое плазменное оружие. В этот момент Лайонс проехал перед рядами всадников, задевая мечом выставленное оружие: — В бой! В Бой! Последний бой этого мира! На смерть! Ему скандировал в ответ хор тысяч голосов: — На Смерть!!! — На смерть! — На Смерть!!! — Смерть! — Смерть!!! Тысячи голосов огласили Вашингтон, люди вскидывали оружие, кони уже вставали на дыбы, и когда зазвучала тысяча рогов, вся конница сорвалась с места. Анклав явно не ожидал такого – в рядах врага поселилась сумятица, люди на знали как реагировать на несущуюся на них конницу. Они пытались стрелять, но люди и лошади, даже с ранами у первых, продолжали свой галоп на них. И вот, буквально за минуту, первые ряды солдат в силовой броне были буквально смыты волной механических лошадей. Слышался лязг металла, когда цвайхандеры рубили силовую броню и стрельба… Земля тряслась, как наши груди, мешались в кучу, кони, люди, и залпы тысячи орудий слились в один протяжный вой… Когда мы преодолели половину квартала, и во время того, как я рубила Цвайхандером очередного солдата Анклава, в мою сторону понесся еще один с весьма разъяренным воплем, в силовой броне и уже поднимающий плазменный карабин чтобы выстрелить…

***

Вздрогнув я резко села, пытаясь найти рядом с собой свой меч. Но оглядевшись, пару раз глубоко вздохнула, падая обратно на подушки. Сон. Это лишь сон о былом. Однако вместо привычного простора, рядом со мной кто-то еще был. Повернув голову, я заметила Джозефа, который очень внимательно смотрел на меня: — Плохой сон? — Скорее воспоминание, которое превратилось в сон. Буркнув, я свернулась комочком у груди паладина, вдыхая привычный запах – кофе с карамелью и корицей. Неповторимый запах самого Данса. Причем его запах менялся, сколько я его помню – сначала, от него, как и от многих пахло затхлостью, пылью и потом. Потом, когда я отмыла мальчишек, Катлера и Данса, прорезался его настоящий запах – молоко и печенье. Такое печенье, вот как овсяное с шоколадной крошкой, сладкий, но ненавязчивый запах. Причем по моим наблюдениям, молоком пахнет от всех, кто еще не вырос, или еще растет – до двадцати пяти, у многих сохраняется этот молочный запах. От кого-то пахнет йогуртом, от кого-то кефирчиком или напитками на молочной сыворотке, от кого-то просто именно самим молоком. Но самый нежный молочный запах был именно у Данса. Нежнее него был только запах у Дэвида – йогурт с ягодами. Но оно и неудивительно, у всех малышей до пяти лет, запах просто обалдеть какой нежный. А потом, при смене рациона, он стал пахнуть яблоками с корицей. Ну и вот, прорезался его новый запах от пристрастия к сладкому – кофе с карамелью и неизменной корицей. — И что за воспоминание? — раздался все еще осиплый голос мужчины у меня над макушкой. — Последнее сражение с Анклавом. Вздохнув, я уткнулась носом в основание шеи паладина, проворчав, и кладя попутно руку Данса на бугристый шрам под ключицей: — Даже сувенир остался. — Ты участвовала в той битве, я помню. Но меня не пустил паладин Криг. Слыша знакомые нотки в голосе парня, который задумчиво водил подушечками пальцев, не задевая ногтями бугорки шрама, оставленные плазмой, до меня дошло. Криг ведь был наставником Джозефа. И о его смерти, да еще всего через неделю после окончательной битвы, наверняка дошли до его ушей. А Данс дорожит наставниками, это заметно по тому, как он относится ко мне, Лорду Боулзу или Веронике, его наставнице из крепости, которая скончалась от бича человечества два года назад – ВИЧ. Как мы не бились, как бы ни старались, но болезнь, которая унесла жизнь моей мамы, которая уносила и уносит сотни жизней, кажется, так и останется неизлечимой. Ее не берут ни одна из двадцати трех сывороток, которые мы смогли изобрести, пока изучали неизлечимо больных. А ведь Розенкрейцеры смогли найти подходящую сыворотку для лечения Лейкемии, Менингита, Диабета, и Псориаза. Черт, да Розалия и Бените нашли лекарство от Прогерии, Болезни Крона и даже от Альцгеймера, который считался неизлечимым. Оказалось, что СВК вполне справляется с Альцгеймером и многими другими мелкоклеточными и генетическими болезнями, а если к ним мы прибавляли взятые заранее генетические материалы, то все, можно полностью излечить эту гадость или предотвратить ее возникновение в будущем. Почти все так лечилось, кроме уж совсем поврежденных цепей ДНК. И единственное что мы не смогли вылечить и даже подобраться хотя бы к теоретическому варианту решения – ВИЧ. Многие клеймят наш Орден, мол, да у вас просто утопическое общество. На такое всегда хотелось только смеяться – утопия лишь для тех, кто видел это со стороны и не жил в наших Крепостях или городах. Внутри все те же проблемы – ленивые, но очень хитроделанные ребята, которые промышляли мошенничеством, коррупция, простой бандитизм, который так и не выветрился у людей из их мозгов. Чтобы построить хотя бы нормальное общество, надо чтобы родилось и умерло еще поколений пять. И каждый раз, с пеленок, доносить для юных человечков, что жизнь непроста, бывает ужасной, несправедливой. Но ты живешь в обществе, и если общество консолидировано вокруг цели жить лучше, если поддерживать друг друга, то жизнь будет проще, хоть и не без трудностей. Хотя, врать не буду, я и сама довольно изолированный и самостоятельный человек. Я давно привыкла к тому, что мои проблемы только мои, мне трудно просить о помощи, я всегда стремлюсь решать все сама. Да даже сейчас, я пытаюсь выжать максимум из всех, кого нахожу, чтобы Орден не был вынужден просить помощи. Из раздумий меня выдернул Джозеф, который навис надо мной и немного хмуро смотрел на меня сверху вниз: — Я бы дорого дал за возможность залезть тебе в голову и посмотреть, о чем ты думаешь. Ты иногда так резко замолкаешь, что мне даже интересно, что там у тебя в подкорке. — На мысли не смотрят, а слушают, если вдаваться в подробности… — И о чем на этот раз? — довольно резко прервал меня паладин. — О прошлом, настоящем, грядущем. О том, что наш Орден считают автократической утопией. О том, что люди Ордена лишены грехов и пороков… О тебе, в конце концов. — Обо мне? — Да. Ты ведь… Был учеником Крига. На этом моменте Данс заметно помрачнел. Да, зря я это ляпнула. Но совладав с собой, Данс вдруг осторожно притянул меня к себе и зарылся носом в мои волосы, щекоча дыханием шею, где-то за ухом: — Да, я знаю, что он погиб в бою за базу ВВС Адамс. Когда мне сообщили об этом, у меня словно земля из-под ног ушла. Он всегда был со мной строг, выделял меня из всех новобранцев, гонял до схода седьмого пота и пока не затрещат кости. Мне было грустно и больно, что я так и не узнал, от чего. У меня ведь даже шанса спросить не было. Но… Выше него всегда для меня была ты. Ты всегда была для меня первым и самым главным учителем. — Только вот сейчас между нами творится то, что уже не назовешь ни дружбой, ни отношениями между учеников и учителем. — Верно, — голос паладина прозвучал немного лукаво. — А ты все еще не понимаешь? — Братан, — вывернувшись, я уже пригвоздила за запястья Джозефа к матрасу, хмурясь. — Я, честно говоря, не понимаю вообще нихрена. То ты краснеешь как девственница от простого чмока в щеку, то довольно нагло жмякаешь меня, то ведешь себя так будто я почтенная бабушка, то напротив, чуть ли не сам лезешь обниматься. Смени либо тактику, либо в лоб мне скажи, в чем проблема. Я, знаешь ли, не догадливая, не люблю этого вот фарса и недосказанностей. Однако Данс решил меня сначала «оглушить», а потом добить: — Разве не ясно? Ты мне нравилась с первого дня… Тогда еще, на рынке, когда ты впервые проявила ко мне заботу и ласку, которой я был лишен. Но ты всегда была для меня непостижимым авторитетом, который выше для меня даже больше, чем старейшина Братства. Ты наставляла меня, никогда не давала опустить руки. Я был готов вставать раз за разом, только чтобы услышать твою похвалу… В этот раз Данс уже намеренно воспользовался своим преимуществом в силе и размерах, меняя нас местами обратно, и на сей раз, уже удерживая меня, видать, чтобы я не смылась: — Ты сказала, что давно не ощущала любви. Но я ее ощущаю и не забывал последние десять лет. Любовь к тебе. Но я не умею ее выражать. Я читал беллетристику, я помню все книги, которые прочел в Актагонской библиотеке. Но стоило мне начать подступаться к тебе, ты словно вода ускользала сквозь мои пальцы. На тебя… Не очень работают эти книжные приемы… Фыркнув, я закатила глаза, прикрыв веки: — О милосердный Цин, так вот в чем дело... — Взглянув на растерявшегося мужчину, я тихо вздохнула. — Боги праведные, Джозеф, книги – это метафора, зачастую приукрашенная. И если хочешь знать, я не поклонница дешевой «рамАнтичности» из этих книг. И я устала каждому пытаться рассказать, что такое романтика. Это не цветоськи и бабоськи, это не песни и серенады под окном. Это не дешевые приемы типа поцелуев на закате. Это неосязаемое. Это действия, нежность, которую ты даришь и берешь. Это не попытка сделать все как по учебнику, это тонкая импровизация, начало которой должны давать чувства. — Чувства к тебе, — словно заканчивая за меня, произнес немного задумчиво Джозеф. Вздохнув, я честно решила расставить для него все точки над «и»: — Ты знаешь, почему я не чувствую любви? — Нет, ты мне не говорила. — Из-за своего прошлого. Меня очень часто предавали. Друзья, родственники, те в кого я имела неосторожность влюбиться. Последнее предательство имело для меня очень болезненные последствия. Представь себе, что ты влюбился. Что ты буквально вырвал и отдал человеку свое нутро, все, без остатка. Но он с тобой решил не делиться. Что ты помогал, вытягивал человека из всего, из болезней, из депрессии, ты буквально посвящаешь себя ему. Помог выбраться ему из страшной и очень опасной болезни, поддерживал его на каждом шагу к выздоровлению. А он, выздоровев, просто говорит тебе, что все, все, что ты сделал, не имело значения. Что он тебя больше не любит, да и не любил. Что ты просто был ему удобен. И уходит к другой, называя ее более красивой, умной и женственной. После этого я сломалась. Ведь он бросил меня в самый тяжелый момент – когда умерла моя мама. Ты не представляешь, какой это был ад для меня. Когда ты вроде бы свободен, когда у тебя больше нет сдерживающих факторов, но ты заперт. Заперт внутри своей головы. Ты ищешь пятый угол, мечешься, тебе больно чуть ли не физически, а слезы не помогают эту боль облегчить. И все вокруг говорят, что тебе на самом-то деле не одной плохо, или плохо, но не так чтобы сильно. Что у всех свои проблемы. После этого я замкнулась. Закрыла свое сердце на семь замков, задавила чувства, дисциплинировала свой ум. Чтобы больше никто и никогда не смог даже кончиком пальца дотянуться до моего нутра. Я перестала верить, что меня можно любить. А значит, и мне любить не обязательно… Но сильнее того было именно чувство, что не любят меня, что никто не способен полюбить меня за просто так. Что нужно быть лучше. Всегда и во всем. Вытерев неожиданно набежавшие слезы из уголков глаз, я вздохнула, вновь задавливая свой порыв и продолжая, глядя куда-то в сторону, просто потому, что не хочу смотреть в глаза Дансу и видеть в них осуждение: — Поэтому я не могу тебе ответить. Просто потому, что я не хочу вновь испытывать боль. А я ее уж поверь, натерпелась сполна. На этом моменте я повернулась и наконец, решительно посмотрела в глаза мужчине напротив. Но он не выглядел ни злым, ни опечаленным, скорее полным некой уверенности: — А я не собираюсь извиваться у тебя в ногах и словами пытаться доказать. Единственное чему ты меня научила – доказывать все делом, а не словом. От такого заявления я даже поперхнулась, но вздохнув, кивнула: — Ладно, так и быть. Но учти одно – предашь меня, и уже не скроешься, ни на земле, ни под ней, ни в море. — Не планирую, — неожиданно мурлыкнул Данс, нахально ухмыльнувшись и отпуская меня. Сев на кровати я буркнула, растерев запястья: — Планы не всегда имеют свойство сбываться. — А я приложу силы, — фыркнул в ответ Джозеф. Вздохнув, когда мы оба одевались, я проворчала, потирая ушибленную спину: — Ладно, упертый барашек, с тобой спорить бесполезно, как и с Медичи. — Именно. А где тут уборная? Выйдя на станцию, я указала Дансу на переоборудованную уборную. И пока мы на пару умывались, тем временем сам Джозеф преспокойно чистил зубы и подстригал отросшую щетину, склонившись над раковиной. А я подметила одну мелочь, которую раньше не отмечала в поведении паладина – он стал немного более открытым. Стал больше улыбаться, стал больше проявлять эмоций, стал… Теплее, что ли? Неужели не врет? Но верить на слово я больше никому не верю. Даже своим самым близким подчиненным. Любой может воткнуть тебе нож в спину. Поэтому мое доверие у подчиненных нарабатывается годами. И потерять мое доверие, это значит стать мишенью для Назгулов. На станции царила миролюбивая суета – Миццы постепенно учил самых маленьких детей, от четырех до семи лет, давая им дошкольную программу, а Лорд Боулз вел второй урок для ребят постарше, и, судя по графитовой доске, на которой он объяснял самые простые уравнения, это был урок математики. Дети на станции были в диапазоне от трех до десяти лет. Многие из них никогда не был в школе, так что эти двое заполняли пробелы в их образовании. Данс ушел завтракать, а мне в глотку кусок как обычно не лез. Сев в курилке с кружкой кофе, я даже не дернулась, когда напротив меня сел Ван Зантен и внимательно взглянул мне в глаза, приподняв бровь, словно бы ожидая объяснений. Фыркнув, я только затянулась: — Чего ожидаешь? Что я разрыдаюсь и начну как маленькая девочка, пуская сопли пузырями, сетовать на что-то? — Просто не понимаю, ваше высокопревосходительство. Я же вижу, между вами с этим паладином есть то самое чувство. Но вы словно однополярные магниты, не желаете делать шаг. Вздохнув, я перекину ногу на ногу и буркнула, попутно отпивая кофе: — Я не верю никому на слово. Ты и сам знаешь это. И я не буду поступаться своим принципом. Это дорого мне обходится, а сейчас, когда нравы грубее, границы морали попраны, а законы уступили примитивному праву сильнейшего, так тем более нельзя ослаблять бдительности. — А если он уйдет? Не захочет доказывать очевидное. Вы будете сильнее с таким человеком рядом. — Ну и пусть. Я не держу его в заложниках, мальчик взрослый, сам волен решать. А на счет последнего, Густав, я уже пятнадцать лет тяну лямку Ордена на своих плечах. Не без вашей помощи, но это я вытаскивала вас из дерьмища нищенского образа жизни. Не хочу хвастать, но очевидное скажу – без моего вклада, ты бы и дальше сходил с ума, Вильгельм бы умер, как и многие ученые, что не приспособлены к нынешней жизни. И рисковать Орденом, жизнями, ради иллюзии? Уж прости, но всеми вами я дорожу больше, чем собой. Выдохнув и совладав с непонятно откуда взявшимся раздражением, я потерла плечо. Нервное. Всегда так делаю когда начинаю раздражаться. Голландец только вздохнул: — А я бы не упустил шанса. — Ну иди, он свободен, — я насмешливо хмыкнула. — Попробуй свои силы на этом стальном болванчике, у которого всегда морда со знаком «стоп-кирпич». Густав хмыкнул улыбнувшись: — На чужое не зарюсь, ваше высокопревосходительство. Затянувшись горьким табаком от сигареты, я стряхнула пепел и, глядя на поднимающуюся струйку дыма, пробормотала: — Не стоит вам всем так беспокоиться обо мне и моей личной жизни. Я и раньше справлялась в одиночку, с чего бы теперь перестану? Старею я теперь втрое медленнее, метаболизм лучше, органы крепче. — Да мы просто не хотим видеть вас такой разбитой, — вдруг резко сменил тон на спокойный и серьезный Густав. — Орден вас любит. В конце концов, вы дали нам новую жизнь, о которой многие и не мечтали. И лично мне, как человеку с обостренным чувством справедливости обидно, что у вас так все… скудно… — Какой изящный способ сказать «тебе в пору собирать сорок кошек», — гыгкнув, я вновь затянулась. Но Ван Зантен только немного улыбнулся, туша свою сигарету, которую курил во время нашего диалога: — И все же… Мне обидно видеть, когда вы так близко к тому, чего желает ваше сердце, вы начинаете добровольно это отталкивать от себя. И вы так делаете уже не первый раз. Но… С этим юношей, по моим меркам, у вас все шло хорошо, я видел искру которую не видел в вас с самого момента как я стал Кройцером. А теперь, вы отступаете. Вздохнув и нахмурившись, я резко встала: — Не пытайся понять необъятной бездны моей души, Густав. Знаешь, как говорится? Если слишком долго смотреть в бездну, бездна взглянет в тебя. — Ой, напугали ежа голой жопой, я в эту бездну уже семь лет смотрю, — фыркнул насмешливо голландец, хитро щурясь как лис. — И все же, я настаиваю, чтобы вы дали мальчику шанс. Мальчик хороший. А как у него с семьей? А вот тут я зависла капитально, Густаву даже пришлось пощелкать у меня перед мордой пальцами: — Земля, прием, космонавт? Есть контакт или антенну настроить? Кое-как собрав извилины в кучу, я подняла глаза на Ван Зантена: — Слушай, да я вот в душе не ебу че у него с родней. Нашла я его уже самостоятельным, и про родителей он вообще не заикался. Где они, че они. Такое ощущение, что он сам по себе такой появился. Переглянувшись, мы синхронно друг другу кивнули, говоря хором очевидное: — Если нет, значит надо найти.

***

На станции, когда я вышла после голландца, парни занимались тренировкой, в частности с ними был Данс, Медичи и Риз, а малышня сегодня предпочла раскраски. Уроки Боулз и Миццы уже провели, закончили, ну еще бы, мы трындели с Зантеном почти полтора часа, придумывая как найти потеряшек родителей паладина. Так что дети были свободны. Но я, вспомнив, что сегодня, да и завтра, да и весь месяц не увижу наружи, тихонько ушла к себе. Изоляция изоляцией, а работу никто не отменял. Тем паче, что сегодня у меня ее просто хоть жопой поглощай. Сев, и поставив на стол пепельницу, я включила компьютер, постепенно читая и маркируя важные отчеты. Ребята из бригады Эрнеста Люмена, нашего главного метеоролога, прислали аж семь отчетов о состоянии Бури и температурном диапазоне. Фигасе они продуктивные. В убежищах пока было тихо. Единственные кто прислали отчеты, были Гвен Макнамара, из убежища восемьдесят один, Тесак, и Валентайн которые взяли на себя роли смотрителей на станции и в убежище под Бостон Коммон, и Лойд Перрез, из убежища семьдесят пять. Гвен написала что благодаря нашей работе их убежище стало больше и теперь можно не только дать добро на рождение большего количества детей, но еще что они хотят еще расшириться, если конечно я дам добро. Что же, от чего нет? Одобрю. Лойд писал, что ему удалось прям в последнюю калитку спасти еще одну семью и теперь их немного больше, но зато это доброе дело. Мне импонировал этот рейдер. Несколько наивный и очень «пластичный» он легко поддался идеалам Ордена. Причем, как бы противно мне не было это признавать, но… пропаганде. Что ж, надо признавать очевидное. Мерный стук по клавишам, сигаретный дым, пиво, я даже не замечала, как тянется время. Печатать становилось труднее – алкоголь туманил голову, а выпила я уже прилично – двадцать банок. Раньше мне бы и трех хватило, а сейчас… Синтетическое тело было идеальным как внешне, внутренне, и убить его так просто было нельзя. И был прикол теперь в том, что я в легкую могу играть в литрбол, при этом просыпаться без похмелья или тяжести в почках и жжении в печени – ведь для того, чтобы почувствовать хотя бы легкое опьянение, мне нужно было выпить до трех литровых бутылок водки. А двадцать пляшек пивасика, крепостью всего в двенадцать процентов, явно недостаточно. Есть легкий туман, но не более. Я помню, как ради эксперимента, мы решили на спор в лаборатории с учеными проверить возможности нового тела, еще тогда, в семьдесят шестом, за год до конца. Итого, если я правильно помню, мне удалось выдуть двенадцать бутылок водки и при этом не чувствовать себя прям в умат, на меня не подействовали стандартные дозы психотропов и не вызвали зависимости. Да кстати, это было интересно – наркотические вещества практически перестали действовать на меня. Хотя это странно – мозг то прежний. Но факт остался, даже ЛСД и героин не вызвали ничего, кроме онемения слизистых и легкого головокружения. Еще новое тело было способно на довольно долгий бег, выносливость мне видимо выкручивали на максимум. Задержать дыхание я теперь могла только на пять минут. Разумеется, это гораздо больше, чем обычный человек, но и последствия куда как болезненнее. А вот синяки, переломы и прочее это все было как у обычного человека. Сейчас, когда я буквально раздумывала об этом чуде генной инженерии, мне в голову заполз очень навязчивый и каверзный вопросец – это что за извращенец делал это тело? Наверняка мужик. Причем еще и сексист. Ибо блин, мерки с моего прежнего тела снимали, а получила я вовсе не то, чем должна была бы быть. Не, у меня и раньше грудь была пышной, даже на животе не всегда было удобно спать, но теперь, это вообще стало театром абсурда, ведь мне сделали грудь размера H, а была у меня твердая D, и то, потому, что я была пышечкой. Не, не толстушкой, а пышечкой. Были широкие бедра, широкая грудная клетка с большой грудью, широкие плечи и большие ноги, в плане обхвата. Похудей я со своих семидесяти кило обратно на пятьдесят пять, то и грудь бы стала размером С, но была D. То есть с пятого, я перескочила на размер семь или девять. Это, на секундочку, офигеть насколько большие буфера. Мне теперь было архи сложно не просто лежать, иногда и стоять. То есть либо мне нарочно так сделали, либо, что вероятнее, хотели потешить некое «женское самолюбие». Ну охренеть ребята, особенно если учесть что я теперь вынуждена спать изворачиваясь в самые разные загагулины, чтобы куда-то эти два шарика жира удобно пристроить. И ведь не сдуешь теперь, ведь это не импланты, а как бы «природный» жирок. И пластика в Крепостях только-только начала реинкарнироваться, врачи еще не научились косметической пластической хирургии. И хрен с ним, что когда я переодевалась в домашнее, все взгляды были именно туда от мужской аудитории, это ладно, можно и не обращать внимания. Так мля, мне белье было трудно искать. Приходится краснеть и заказывать. И ладно, ну сделали и сделали, фиг с ним, но… на обхват бедер ведь тоже не поскупились. Я выгляжу иногда сама для себя как надувная кукла из секс-шопа. Хорошо еще ноги не сильно худенькие. Да, я была пухляшкой, мечтала сгладить эту неровность подкожного жирка, именуемого в простонародии целлюлит, хотя к целлюлиту это не имело отношения. Но блять, не так чтобы стать настолько… карикатурной. Хорошо еще одежной можно было скрыть это, но вчера Данс буквально увидел это, и до меня лишь сейчас дошло, насколько это не привлекательно. То есть, лицо реально сделали кукольным, но тут я обеими лапами за, мне очень понравился результат, который я увидела в зеркале в первый раз. Не буду врать, любая девушка мечтает о таком милом личике. А тут тебе, буквально на халяву, дарят такое. Что, отказываться? Говорить, нет, делайте как было, со всем что мне не нравится? Ха, увольте, я – слишком эгоистичная барышня для такого. Эти большие глаза в обрамлении пушистых ресниц, причем оставили мой природный, карий цвет глаз, а не сделали их, простихоспади, лиловыми. Веснушки, мой личный фетиш, ибо они ну прям очень мне нравились, но свои были очень бледными. А тут шикарная россыпь рыженьких веселых веснушек, да еще и на всем теле, ну прелесть ведь! Изящная шея, без этих «венериных» колец, хорошие не оттопыренные ушки, волосы без секущихся концов, которые были моей головной болью всю жизнь. Да еще и цвет, о котором я мечтала всю жизнь, перекрашивая свои, темно русые – платиновый блонд. А носик? Как я в свое время мечтала немного уменьшить себе пипку, а тут сразу сделали милый и хороший носик, слегка вздернутый с узким кончиком, прямо вот чудо как хорошо. Да еще и с ровной перегородкой, а это отдельный кайф – больше нет этих страданий от забившейся одной ноздри при простуде. Губы, пухленькие, симметричные. Да, я всю жизнь тоже хотела сделать губы чу-чуточку пухлее. Не прям надуть такие шарики, а немного выровнять их, сделать симметричными, а рот сам чуть шире. И ведь на новом лице сделали. И зубы. Боже, это, наверное, головная боль всех людей – зубы. А тут буквально весь набор, все тридцать два, а не двадцать семь как было у меня. И все ровные, четкие, беленькие, без сколов и трещин и без возможности возникновения кариеса. Прямо таки голливудская улыбка! Боже, ортодонту я тогда дифирамбы пела, наверное, полгода. Больше не было кариеса, сломанного верхнего моляра, который мне жить не давал, кривого резца снизу и пробелов в верхних пятерках сверху и одной снизу, дырки от которых скрывали импланты. Всегда мечтала о хороших зубах, но генетика – штука злая. Что там еще сделали? Ах да, теперь прощай россыпь угрей и прыщей, на новом теле их не будет. Наверняка любой мечтал избавиться от этой проблемы – сменил рацион? Привет прыщи. Переехал? И снова здравствуйте. Сменил средства по уходу? Привет-привет. О боги, теперь это было чистым удовольствием, касаться своего лица без этой гадости. И никаких тебе черных точек, прыщиков, бороздок от них. Это прям замечательно. Но тело… Боги праведные, словно у одного здания сменился архитектор. Сверху широкая грудная клетка, на которую налепили эти два арбуза, снизу тонкая талия. Причем хорошо еще, что талия не шестьдесят, а девяносто, а то я чую, сломалась бы я пополам. И снизу широкие бедра и пухлые ножки. Не, ножки вышли милыми, мне прям нравится, особенно то, что коленки теперь аккуратные и нет этой извечной проблемы с врастанием ногтя на больших пальцах. Но… черт… Остальное это жесть… Я даже встала у зеркала, снимая попутно все кроме колгот и свитера. Невольно касаясь груди, и проводя руками по животу, вздохнула. Мне повезло сменить тело, я по идее должна была бы быть благодарна. Но не за тело, которое годится только в протитутошную. И кому пришло только это в голову? Это было противно. И еще не известно, пользовали ли это тело… Как-то в раз стало омерзительно, что это тело, пока я сама была в гибернации для пересадки, могли использовать извращенцы. Фу. Но… Если подумать, я и сама им не пользовалась в полной мере. Ни разу с момента пробуждения в старом комплексе и до сего дня, у меня не было мужчин. Даже Нейту я позволяла спать с другими. Мне, от чего-то, было не по себе даже от мысли с кем-то сблизиться. А сейчас такие мыслишки стали закрадываться в голову все чаще. Врать себе я не привыкла, потому и признаю сейчас, глядя в зеркало – нравится мне этот черт. Но… Этот внутренний барьер словно оттаскивает назад. Я старше, причем во много раз, и плевать, что говорил Ван Зантен на мой счет. Я его наставник, и учила его еще тогда, когда он был вообще зеленозадым юнцом. Да в конце концов, я не могу ему просто взять и доверится, а секс без любви на одной животной похоти? Это как то фу. Я люблю его по своему, Данс мне дорог. Дороже многих надо признать. Но… Пока не в том смысле, как надо. Да я могу шалить с ним, жамкать, дурачиться, в конце концов, он мне это позволяет. Но мне нужно больше времени. Мне нужно видеть в нем мужчину, а не прежнего юнца. А я все еще вижу в нем того же наивного мальчишку, который доверчиво жался ко мне и лез под руки как котенок, которого никогда никто не гладил. Пока я раздумывала, то даже как-то не заметила, что позади меня скрипнула дверь. А вот после аж подпрыгнула, когда сзади раздался голос Хэйлин: — Нашла что-то интересное? — Тьфу, ядрен батон, напугала… Стучать не учили? — Прости, — невинно улыбнулась мне скриптор, присаживаясь на мою кровать. — Ну-у-у так… От чего ты так себя разглядываешь? — А сама не видишь? Эстер долго разглядывала меня и с моего молчаливого согласия враща меня так и эдак, но после лишь пожала плечами: — Ничего такого не вижу. — То есть тебя не смущает моя грудная клетка и бедра, между которыми талия которая должна быть несколько больше. Но на мое удивление Эстер только закатила глаза и немного хихикнула: — Раньше тебя не волновало, как ты выглядишь, а тут раз, и стало, с чего бы-ы-ы? Немного покраснев, я буркнула, отпивая из бутылки пива и ставя ее обратно: — Не, дело не в этом. Просто… Раньше, я, почти что, двадцать четыре на семь была в своем костюме и плаще. А тут взглянула и поняла что выгляжу… мягко говоря искусственно. — Но ведь тело как ты сама говорила не твое, а синта. — Да но, блин, с меня брали мерки, фотографировали, чтобы даже шрамы повторить. А в итоге от меня остался только цвет глаз. Ни одного моего шрама не осталось, даже того что был над коленом. А мне он был дорог как память. Меня стерли, по сути то. Хэйлин хмыкнула, глядя на меня, и усадила рядом с собой: — Мне кажется, что ты забываешь свои же слова. Неважна внешность, а то, что внутри. Вздохнув, я произнесла то, что немного заставило ее задуматься: — Внешность моя меня не волнует и сейчас в том плане, что я ищу в ней минусы. Мне не нравится то, что из меня сделали. Знаешь, у всех девушек старого мира была такая причуда – кудрявые волосы выпрямить, прямые завить, глаза не того цвета, волосы. Я тоже этим болела, но потом вдруг осознала, что нет идеала. Нет, и не будет, ибо вкусы разные. Но когда я очнулась и взглянула на себя в зеркале после трансплантации мозга, меня будто током ударили. Кто-то абсолютно без вкуса и чувства меры попытался напихать в это тело все самые пошлые и стереотипные вещи. И теперь я даже скучаю по временам, когда у меня были неровные губы и шрамы. Эстер вдруг улыбнулась и выдала чуть смеясь: — Да это и сейчас проблема, все хотят быть красивее. — Я не хочу, — пожав плечами, я еще раз придирчиво осмотрела себя в отражении. — Хочу уменьшить эти формы до человеческих, а остальное и так норм. Как там пелось в старом фильме? Ах да: Погляжу я на себя, сам себе я – отрада. Не косой, и не рябой, а такой как надо! Эстер улыбнулась, обняв меня и положив голову мне на плечо: — Знаешь, наверное, лишь с тобой я могу вот так просто поболтать о чем-то женском. В братстве это не приветствуется. Глядя на нее, я тихо вздохнула и спросила, все же Хэйлин единственная кто вызывает у меня доверие: — Скажи, какие сны тебе снятся? — Мне? Обычные, иногда странные… А что? — Мне снятся кошмары. Воспоминания, которые превращаются в кошмары, или самопроизвольные кошмары. И я не сразу просыпаюсь. Я просыпаюсь во сне, следует новый кошмар, а потом еще раз и только на пятый или четвертый раз я все же возвращаюсь в реальность. Эстер, глядя на меня, заметила, наверное, что-то – на ее лице отразилась тревога. Но что она увидела во мне, или же в целом, мне не ясно. Мне просто хотелось кому-то рассказать о своих многоступенчатых кошмарах: — И каждый раз последовательность одна и та же: Сначала мой старый дом и рутина, которая превращается в нечто страшное, например меня кто-то пытается догнать или поймать, а я прячусь, потом второй сон, в котором либо падаю, либо бегу, и третий это уже реальное воспоминание о прошлом, что становится явью. Былые сражения, или неудачи. Но сегодня все было… Иначе. Один кошмар без ложных пробуждений. Задумавшись, скриптор протянула, теребя рукав своего нового свитера: — Многоступенчатые сны – это не норма. Обычно, человек который так спит, не высыпается в полной мере… — А комары, по твоему, это норма? — хмыкнув, я погладила ее по плечу. — Ладно, не заморачивайся. Это просто сны. Они о прошлом, а его не вернуть. Надо смотреть в будущее. Скриптор лишь вздохнула, глядя на мое отражение, и все же протянула мне плащ, видимо с которым и пришла: — Вот собственно. Тебе передал Майкл… Взяв вещь в руки, я ощутила привычный запах и хмыкнула, улыбнувшись одним уголком рта: — Я знаю, чей он. Это плащ Вильгельма. — Что? Откуда? Подняв вещь, я поднесла плащ к лицу Хэйлин: — Запах. Чувствуешь? Принюхавшись, она удивленно взглянула на меня, вздернув бровку, я же пояснила: — Вильгельм – жуткий скряга в плане старых своих вещей. Он никогда не выбрасывает их, предпочитая отдавать. Этот плащ для него узковат, так что видать отдал мне, в угоду не расточения. Посмеявшись, мы с Хэйлин разбрелись, мне все же еще предстояло работать, а у нее был урок у наших медиков… Но мерное постукивание по клавишам было бесцеремонно прервано – кое-кто видать решил пересмотреть мой рабочий план. На мои плечи легли теплые руки, а до моего обоняния донесся запах. Кофе с карамелью и корицей…