Обезьяний грипп

«Садись в автомобиль», ответил я. «Ты не можешь звонить по этому номеру».        «Почему?»        «Влезай – и захлопни дверь».           Она влезла и захлопнула дверь. Старик-гаражист улыбнулся ей лучезарно. Мы вымахнули на дорогу. «Почему я не могу позвонить маме, если хочу?» «Потому», сказал я, «что твоя мать умерла».

Коля отложил книгу. Верная подруга, прошедшая с ним невесть сколько кругов ада. Безымянный кусок целлюлозы и смазанной типографической краски: мертвый и молчаливый. Но зато преданный. Никогда не бросит, упорядочит мысли, сублимировав их в выдуманную историю – плод очередного больного разума. Но с ним спокойнее. Жизнь на несколько минут наполняется смыслом. Никогда не будешь одинок, если под рукой есть хорошее чтиво. Несовершеннолетняя девчушка с шоколадного цвета косичками, с веснушками и некогда зелеными, затертыми и посеревшими глазами, в летнем полупрозрачном платьице, через которое видны ее округлые груди, коварно улыбалась с помятой засаленной обложки. Она напоминала актрису бездарного русского порно начала двухтысячных, снятого на мыльницу в подвалах Москвы. Пресная, слащавая до омерзения развратница, какой ее видел Гумберт и какой ненавидел создатель и если бы увидел, то добровольно бы спрыгнул с того склона. Коля прищурился, разглядывая ее дистрофичные формы. Он и в жизни наблюдал подобные экземпляры – так сказать, своих коллег, ну или сестер по несчастью. Кому, как угодно. Длинные худые ноги, облаченные в красные сапоги и сетчатые колготки. Дерматит, выступающие ребра. Желтые зубы, гнилое дыхание, почти безуспешно скрываемое фруктовой жвачкой. Усталый флегматичный взгляд. Обломанные ногти. Цена их – пятьсот рублей за час. Начинали вообще со ста семидесяти пяти. Клиентура – барыги, пьяницы, бывшие заключенные, потные дальнобойщики. Дерьмо для дерьма. Соответствующе качеству продукта. Иногда везло на приятелей Бражникова, но об этой знаменательной личности позже. Коля затушил сигарету и бросил окурок в окно. Он битый час сидел на перекошенном подоконнике, нервозно мотыляя ногами в ожидании звонка. Периодически отвлекался от чтения и переводил взгляд на открывавшийся изо окна впечатляющий вид. Мозаичная стена почти что упиралась ему в лицо. Каждый раз, томясь здесь в вязком ожидании, он находил особое удовольствие в том, чтобы изучать ее. Смаковал по миллиметрам, выучив наизусть все трещины, пробоины от осыпавшейся известки, контуры пестрых граффити, мог по памяти рассказать накаляканные на ней маты. Больше остальных он лелеял небольшое, тщательно выведенное капсом слово «пидор», символично – голубым цветом. Милое сердцу, ставшее родным, замеченное им еще в день, когда он отправился на самый первый заказ. В этом же провонявшем дешевым пойлом и плесенью мотеле. Пидор, педик, петух, гомосек – с тех пор его часто называли этими и синонимичными им словами. С настолько регулярной периодичностью, что в один момент он стал воспринимать их как комплименты и если не слышал нечто подобное в свой адрес, неосознанно сомневался в положительных намерениях партнера. Дошло до того, что он стал отожествлять их с призванием и причиной своего истинного пребывания в мире. Однажды ему показалась забавной идея попросить вместо эпитафии начиркать на могиле что-нибудь в духе: «Это очко будут помнить даже после смерти». «Сатана! Поприветствуй свою новую лучшую давалку», ну или «Жизнь выебала его жестче всех остальных». Пока что он остановился на последней. Но сомнения по поводу доступности понимания фраз терзали его неустанно. Они вышли слишком локальными и могли произвести нужный эффект только на посвященных. Но сейчас он был сосредоточен совсем на другом. И даже облюбленное слово, выделяющееся из кучи постмодернистского искусства уличных художников, прошло сквозь него, не удостоившись осмысления. Огромное впечатление произвел на него один из ключевых и, вместе с тем, наиболее бьющих по мозгам, моментов «Лолиты». «… твоя мать умерла…» Его мать тоже умерла. Если задуматься, не так уж давно. Он уже успел мельком пробежаться по следующей странице, где описывалось, как мучительно горевала Ло. С ним подобное не случилось. Трагедия наведалась, когда ему исполнилось десять. На похоронах Коля не чувствовал ничего, что отображалось на его каменном невозмутимом лице. Он стоял с букетом тюльпанов, одетый в классический костюм: неплохой, но очевидно намного меньше его самого. Рубашка с закатанными рукавами, темно-синяя жилетка и клетчатые брюки отчего-то придавали его виду особую мрачность. Несмотря на это, детские Колины глаза, без того наивные и не обремененные большим опытом, излучали свет. Он недоумевал, озираясь по сторонам на собравшихся, причитающих, льющих слезы, сожалеющих и без конца твердящих, какой замечательной была покойница, какие вкусные пекла пироги, как чисто пела «Катюшу», и как несправедливо, что умерла в самом рассвете сил. А Коля искренне не понимал их, смотрел как на идиотов. Во время отпевания даже стал улыбаться. Но тут же опомнился, уловив на себе косой взгляд какого-то старика в пальто, которого видел впервые. Для него эти призрачные очертания в продолговатом гробу, накрытые тонкой тканью, не были чем-то значимым и священным. Руки. Белое, как скатерть, лицо. Струящиеся по плечам, иссиня-черные волосы, контрастирующее со всем остальным – белоснежным. Полупрозрачное платье. Затвердевшие соски. Облезший на ногтях лак. Части некогда пылающего жизнью организма, ослабшие и охладевшие, ставшие не более чем, кусками сырого мяса. За столько лет она даже ни разу ему не приснилась, как это обычно бывает у некоторых людей с их близкими покойниками. И не мерещилась первое время в лицах прохожих, как в третьесортном французском романе. Ничего из этого. Будто ее вовсе не существовало.

– Шлюха – твоя маманя была. Трахалась много, вот и подохла. Первые слова Колиного отца, после семилетней пропасти между ними. Признаться честно, в них была доля правды. Карина действительно трахалась много и часто. Причем, с разными мужчинами. Но он ее не винил. К тому моменту они с отцом были официально разведены. Злился лишь на то, что порой мать не заботилась о конфиденциальности, и он невольно становился свидетелем сего непотребства. Он осуждал ее, когда еще был ребенком, не понимая досконально всей сути. Кто ж мог подумать, что поговорка про яблоню и яблоко себя оправдает? Коля, что называется, «пошел по ее стопам». Правда, в отличии от Карины, не слишком получал от этого удовольствие. Долгожданный звонок разрушил окутавшую его пелену флэшбеков. – Алло. – Он приехал. Номер 152. Пятый этаж. Дверь открыта. Заходи, не стучась. Только обожди минут пятнадцать. Он хочет обмыться после дороги. Упоминание душа Колю порадовало. Не всегда выпадает такой приятный бонус. Но кое-чем он был возмущен. – Обожди? Еще? Я и так тут два часа торчу. Может мне еще с точностью до секунд отсчитать, когда к нему можно будет войти? – Если захочет, будешь отсчитывать, во сколько ты должен кончить. Ты знаешь мою политику – клиент всегда прав. Для меня это не пустой звук. А пререкания оставь при себе и займи свой рот делом. Не забывай, кто откопал тебя из дерьма. Коля некоторое время молчал, потупив голову и не слишком результативно пытаясь унять разбушевавшийся гнев. – Как скажешь, папочка, - проскрежетал он, до рези в костяшках сжав кулаки. Он как наяву видел самодовольную улыбку Бражникова, медленно растягивающуюся от одной обвисшей брылы к другой. – Мудило! – выругался Коля, как только в трубке послышались гудки. Конечно, он не стал ждать. Несмотря на бедственность своего положения, он по-прежнему знал себе цену и хранил внутри остатки гордости, закопав их так глубоко, как это возможно, но позволяя им выплескиваться в моменты, сопровождаемые негативными чувствами. Он злобно схватил «Лолиту», безалаберно запихал ее в перекинутую через плечо сумку и агрессивной походкой направился к лифту. Когда указательный палец коснулся выпуклой кнопки, и раздолбанная коробка поползла вверх, у Коли здорово закружилась голова. Похоже не стоило начинать день с вина за сто пятьдесят рублей, купленного в обшарпанном продуктовом. Учитывая, что за последние несколько дней в его организм не поступало ничего, кроме воды и сигаретного дыма. Номер находился в конце коридора. Коля иронично подумал, что его клиенты часто селились в номерах, расположенных подобным образом. Интересно, есть ли в этом неосознанный мотив? Желание запрятать куда подальше свои грязные секретики? Скрип паркета, застланного вонючим отсыревшим ковром, действовал на него успокаивающе и отдавался странным теплом в груди. Он зашел, как было велено: уверенно и без стука, словно в собственные владения. Отчего даже непроизвольно смутился. Обстановка комнаты выглядела довольно типично для таких заведений. Нельзя сказать, что все, находящееся здесь было плохого качества, скорее древнее и неопрятное: стеклянный столик, с жирными пятнами, кругами от кружек кофе, покрытый внушительным слоем пыли; посеревшие, некогда белоснежные занавеси; кровать, вроде и прибранная, но с неаккуратно сложенным одеялом, подушками, облаченными в проеденные молью наволочки; на стене – выцветшая картина с весенним пейзажем, купленная за копейки в ближайшем переулке. Из-за двери в ванную, совмещенную с туалетом, с весьма оригинальным рисунком писающего мальчика, слышался шум воды. Как и предполагалось, жилец еще не закончил приготовления к встрече. Коля прошел в спальню, скинул на пол рюкзак и устроился в кресле-качалке у окна. Он стал тщательно изучать окружающие предметы, особое внимание уделяя тем, что принадлежали въехавшему. По самым ярким из них можно с большим интересом составить мысленный портрет. Например, наткнувшись взглядом на выглаженное пальто на вешалке, можно сделать вывод о сильно выраженной педантичности. Ботинки из натуральной кожи в прихожей и золотые часы на комоде свидетельствовали об уровне достатка. Но если у него столь близкие отношения с деньгами, зачем он остановился в таком третьесортном месте? Вопрос озадачивающий. Помимо этого, была другая деталь, куда хлеще ставящая в ступор. Сначала Коле показалось, что те мажорские часики лежали на подставке. Но стоило ему изменить ракурс воззрения, приподнявшись на руках и взглянув на них как бы сверху, он тут же понял, что ошибался. Своеобразной платформой им служила маленькая толстая книжка болотного цвета, с крестом на обложке. Коля мигом вспомнил, где натыкался на нечто похожее – когда ходил на всякие барахолки, почти задаром покупая классические произведения в старых попользованных изданиях. На одной из таких он и обзавелся почти что своей уже любимой историей про педофила-эмигранта и лишенную детства тринадцатилетнюю американскую проныру в розовых очках. Коля нервно подпрыгнул на месте, когда раздался хлопок, механически повернул голову и тревожно посмотрел в сторону ванной. Мужчина стоял в узком коридоре, разделявшем прихожую и спальню. Он был полностью голый. На правом плече весело полотенце, на левом – одежда. Когда он скинул и то и другое на кровать, картина прояснилась: среди груды вещей выделялась черная ряса с блестящей на воротнике оторочкой. Коля нервно расхохотался. Клиент округлил глаза. – Ты уже здесь? – спросил он безо всякой претензии, лениво шевеля пересохшими губами. – Как видишь, - процедил Коля. Недовольство по-прежнему стесняло грудь. Он тем временем во всю сверял предполагаемый образ с реальным. Трудно судить о человеке, когда он раздет. В такие моменты все одинаковые и различаются лишь природными данным. Ну или результатом усердного труда над собой, чего явно нельзя было сказать о представшем перед Колей индивиде. Тот был бледным, щуплым, с выпирающими ребрами, впалым животом и непонятной сыпью по всему телу. Под грудью, покрытой пучками вьющихся серебристых волос, виднелись обвисшие складки кожи. Заказчик определенно достиг преклонного возраста, о чем говорили многочисленные морщины на скулистом лице, преимущественно – на лбу и в области глаз, а также седая копна волос с объемной бородой. – Извини… Я не знал… Предупредил же… что чуть позже… - он спохватился, засмущался, инстинктивно подогнув колени и обхватив плечи обеими руками. Коля быстро утратил к нему интерес, переведя взгляд куда-то в сторону и со скучающим видом постукивая пальцами по подлокотнику кресла. – Сейчас... Трусы… - засуетился мужчина. – Зачем? Снимешь ведь все равно. Но он, кажется, не услышал, мигом залез под кровать и достал потрепанный чемодан, судя по всему, повидавший немало городов на своем веку. Расстегнул, откинул назад верхнюю часть и вспотевшими от волнения ладонями стал перебирать свои пожитки. А как закончил, вернулся к гостю в клетчатых серых семейках. Пока он стоял к Коле спиной, тот отметил, что свисающая кожа красовалась у него и под лопатками: рыхлые складки как коржи наслаивались одна на другую. Раздался стук стекла. Перед глазами, ненадолго выпавшего из реальности, Коли, словно из неоткуда возникла полная темно-красной жидкости прозрачная бутылка, так уверенно поставленная на стол, что ножки его содрогнулись. «Ну конечно, кагор», - мысленно усмехнулся Коля. Только сейчас он заметил массивный деревянный крест, висевший на веревочке на шее незнакомца, так низко, что доставал ему почти до паха. – Не гниет от воды? – с совершенно непринужденным видом поинтересовался парень. Клиент опешил. Пребывая в тревожной растерянности, он лишь спустя некоторое время сумел воспринять и осмыслить колкость. Мужчина невесело усмехнулся. Было очевидно, что он не мог до конца расслабиться, поэтому думал и говорил только о том, что просчитал заранее, опасаясь вогнать себя в еще больший тупик. – Как твое имя? – спросил он в ответ на неудачную шутку, и пока что это была самая уверенная его фраза. При этом он не прекращая вертел в руках алкоголь, словно понятия не имея, что с ним делать. – Коля. – Это… твое настоящее имя? – Ну да, - Коля искренне не понимал, что его так удивило. – Просто… я хотел сказать… подобные тебе люди обычно… используют очень пошлые псевдонимы. Впервые вижу, чтобы кто-нибудь из твоих работал под своим именем. – А я впервые трахаюсь со священником. Вот так и бывает. Но, погоди, ты и раньше пользовался такими услугами? – Нет, нет же, - он лихорадочно замотал головой, - Я бы никогда. Просто Бражников – мой давний приятель. И во всех рассказах о своих… пх… подопечных называл их Камиллами, Инессами… «Монах и сутенер, интересно, на почве каких интересов они сошлись?», - злобно усмехнулся про себя Коля. – Ты прав, – нагло перебил он собеседника, продолжая, - Таких большинство. Но есть и те, кто не прячется за дерьмовыми прозвищами. Им не от кого скрываться и нечего терять. Проституция стала неотъемлемой частью их жизни, если не заменила жизнь полностью. Коля не слишком уповал на ответную реакцию и даже не стал вслушиваться в сказанное следом. Он был безумно доволен поэтизмом, с которым ему удалось произнести свою речь. – Что насчет тебя? – спросил он чуть позже, когда мания величия поутихла. – А? Мужчина все еще казался потерянным, гипнотизируя бутылку в своих руках, по всей видимости, предполагая, что открыться она должна силой мысли. – Тебя как зовут? – раздраженно пояснил Коля. – А, это… Евросий. – Чего? – парень не сдержался от смеха. – Это шутка такая? – Нет, - нахмурил брови священник, отчего на лице его вспыхнула внезапная суровость, - Это православное имя. Родители назвали в честь деда. Он тоже был послушником божиим. Помню, как, когда я маленький был, читал мне перед сном Библию. Светлейший человек. Покой ему и царство небесное! Коля притих. Ему вдруг стало неловко. Да и по поведению клиента было заметно, что он серьезно оскорбился. Он с такой лютой ненавистью глянул на злосчастный кагор, что казалось решился разбить его к черту. На долю секунды Коля ощутил сильное волнение за себя, которое очень быстро прошло. Почему- то он подсознательно сделал вывод, что Евросий (ахахах, ну реально же конченное имя) из тех людей, которые не способны представлять хоть какую-нибудь угрозу. Наконец-то справившись с приступом тупости (похоже, гнев его отрезвил), мужчина додумался вернуться к чемодану в надежде отыскать штопор. Но потерпев неудачу, обреченно обратился к Коле: – Ты будешь пить? Да. Только сейчас. После продолжительного топтания на месте, словно столь мучительное неудобство помимо неприязни доставляло ему ничуть не меньшее наслаждение. Типичный Коля отреагировал бы следующим образом: дал положительный ответ, а потом бы безучастно наблюдал за тем, как Евросий мучается с пробкой, ибо опыта у него немного. Дождался бы момента, когда тот, воткнув поглубже штопор, проворачивая его со всем скопившемся недовольством, откупорил сосуд Сатаны и разлил вино по бокалам. Только тогда бы он произнес свое надменное: «Спасибо, я не хочу». Но что-то переменилось в нем. Он сам не знал, что именно и чем это было вызвано. Но оно охладило разгоряченный пыл. – Нет, - вяло произнес он, явно чувствуя себя не в своей тарелке и не скрывая угрызений совести. Заметив это, Евросий просветлел. – Когда-то я тоже был таким, - начал он с прежней робостью, - Гордым и своенравным. Насмешливым, что хуже всего. Будь чист душой, и после смерти обретешь мир и покой. Все знают эту простую мудрость, но не каждый в силах ей следовать. Такие как ты и как я в твои годы, просто не понимают, что истина уже сокрыта внутри них и надо всего-то дать волю свету. А гордыня, высокомерие – прямой путь в Преисподнюю. – А похоть? Мужчина сдал позиции, и Коля вновь ощутил безнаказанность. В этот раз Евросий не вышел из себя, лишь жалостливо затряс губой и отвернулся. Коля резко встал с кресла. – Давай начнем. Ты же не за треп заплатил. «Надеюсь, мне не придется перед началом спеть ему Аве Марию». Заказчик кивнул, направившись к кровати. Причем, в этот момент он изо всех сил пытался не встретиться с Колей взглядом. Устроился на спине, раскрывшись звездочкой, как бы говоря: я весь твой, делай, что хочешь. Коля, как обычно, не стал заморачиваться насчет предварительного соблазнения – всех этих пресловутых танцев и телодвижений. Он вам не дорогостоящая шмара, а камазная проститутка. Немедля снял с себя всю одежду и приступил к делу. В тот же момент его прошиб озноб, что было достаточно странно, учитывая наличие плотно закрытых окон и давящую на виски духоту. Но отвлекшись на переживания (пхп) Евросия, он вновь отпустил ситуацию и забрался к нему, нависнув сверху, опершись руками о спинку кровати. Прикасаться к его губам у Коли не было ни малейшего желания, поэтому он начал с груди, лаская языком старческие соски. Священник громко охнул, томно прикрыв глаза, и в тоже мгновение Коля ощутил возникшее под ним напряжение – в оттопырившихся трусах. Это его слегка озадачило. – Серьезно? Уже? – сбивчиво прошептал парень. – Только не говори, что ты девственник. – Нет, конечно нет. По залившимся краской щекам стало ясно – не лжет. Коля прыснул. «А колечка-то на пальце нет, содомит». Пошло как по технологичке: медленно, нежно, спускаясь все ниже, по истощенному долголетием животу, минуя волны отвратительных складок, ибо Коля на полном серьезе боялся выблеваться на высокоуважаемого клиента. Достигнув пупка с застрявшими в нем комками грязи, затем паха и наконец уже вовсю изнывающего от перевозбуждения члена, сначала аккуратно сминая его сквозь плотную ткань, обсасывая, по-прежнему не вызволяя из заточения. И лишь вдоволь насладившись мучениями святоши, Коля приступил к главному. Опять же, максимально растягивая мгновения, медля и выводя Евросия из себя, вынуждая биться в нетерпеливых конвульсиях, изнывать от желания. Когда Коля наконец приспускает семейки, налитый кровью агрегат буквально ударяет его по лицу. Коля механически отстраняется, всячески скрывая исказившее лицо отвращение. Снова тянет, замечая взбухшую у виска Евросия вену, продолжает дразнить, доводя мужчину до критической точки. Он внимательно рассматривает инструмент, с которым предстоит иметь дело, чего не успел при первом с ним знакомстве. Небольшой, даже совсем мелкий. С плотно прилегающей к головке сморщенной кожицей. Не фимоз, как выяснилось в итоге. С ним всегда тяжелее работать, и встречаешь его не так редко, как можно было подумать. Как и предполагалось, волосы на лобке тоже седые. Торчат во все стороны, как взъерошенная львиная грива. Коля наклонился и обхватил пенис губами. Начал с плавных движений, постепенно ускоряясь, прибегнув к излюбленной методике. Отдать должное, небольшой размер позволил все задуманное. Судя по сбивчивому дыханию и расслабленным мышцам Евросия, выходило у него неплохо. Вдруг священник взял одну из свободно лежащих рук Коли и поднесся к губам, стал судорожно целовать. Парень нисколько не смутился, продолжая делать то, что и раньше. Евросий неожиданно задрожал всем телом. Коля резко отпрянул, услышав всхлипы. Он недоумевающе уставился на мужчину. И как каждый, кто печется о профессионализме и качестве своей работе, Коля подумал, что сделал что-то неправильно. – Что? Что случилось? – не унимался он. Мужчина рыдал навзрыд. – Господи! – завопил он. – Пощади мою гнилую черную душу! Избави меня от дьявола, что засел внутри! Помоги! Прости меня! Я каюсь, истинно каюсь! У Коли перед глазами все поплыло. Ему казалось, он видит не клиента, а кого-то другого, каким-то фантастическим образом за мгновение занявшего его место или вселившегося в него, как бес, о котором тот отчаянно кричал. – Уничтожь! Накажи меня! Не хочу жить с таким грехом! Убей! Убей! Избавь. – Да какого… – Миленькие… маленькие… я так виноват, - задыхался Евросий. – Детки, детки, совсем ребятушки. – Д-д-детки? – язык не слушался Колю, зубы стучали. – Да, в школе воскресной, маленькие совсем. Кожа у них такая же, как у тебя, нежная, ручки миниатюрные. А глазки… глазки чистые, безвинные, не видавшие ничего плохого. И я… я… преступник! Злодей! Распять меня мало. Думал о них, вожделел. Чтобы эти же малыши губками своими, как ты сейчас… Так хотелось к стенке прижать и взять, воспользоваться слабым созданием. Ангелочки! А я обидеть, опозорить хотел! Стыд мне и смертная казнь за мысли греховные. Да я же убийцы хуже! Он еще что-то лепетал сквозь слезы, но Коля не разобрал. Чего он хочет добиться? Сострадания? Но я пришел предоставить услугу, и ничего большего. Исключительно партнерские отношения. В психологи не нанимался. С этими мыслями он, перевернувшись, спрыгнул с кровати. Метнулся к рюкзаку, достал смазку, презервативы, а когда вернулся назад, приняв ту же позу, заткнул сумасшедшему рот ладонью. Евросий вытаращил глаза от неожиданности, но попыток помешать не предпринял. Тогда Коля забрался повыше и оседлал его. «Быть может, прозвучит утрировано, но иногда мне на полном серьезе кажется, что вся моя жизнь, с самого момента рождения – нескончаемый круговорот дерьма, и даже если попытаться счистить его ершиком, частички кала прилипнут к нему и будут преследовать меня до конца дней». «Вы знаете хотя бы одну проститутку, закончившую хорошо? Ну, помимо Джулии Робертс. Я напрямую коснулся этого и всего за несколько месяцев узнал из неофициальной статистики нашего общего папочки, что большинство из них не доживает и до пятидесяти. Звучит логично, учитывая распространенность ЗППП и полнейшую неадекватность некоторых клиентов, порой граничащую с психопатией. Несчастных случаев хоть отбавляй, и с чего это я вдруг твердо решил, что со мной ничего такого не произойдет? Что я какой-то особенный и моя жизнь наполнена неподдающимся судьбе драматизмом. Мог бы я представить пару лет назад, что буду торговать своим телом? Кто ж знал, что бытующая среди не самых удачливых одиннадцатиклассников шутка про трассу может оказаться вполне правдивой». Бессонница сводила с ума. Мысли – скользкие улитки – копошились в голове, ползая, словно в замедленной съемке, извиваясь и сплетаясь друг с другом длинными глазами-антеннами. Да и храп спящего рядом мужика вносил свою лепту. Самоудовлетворился, ублюдок. Исполнил давнишнюю мечту. Коля не знал, сколько времени, но судя по беспросветной тьме за окном, стояла глухая ночь. За этот заказ он получит три с половиной тысячи, все остальные шестьдесят процентов достанутся Бражникову. И это при всей его симпатии к маленькому продажному гомику. Хоть где-то Коле повезло. В один момент Коле до боли осточертела компания обмякшего тела, и не вытерпев, он вскочил с постели, да так рефлекторно, словно опустил руку в кипяток. По грохоту понял, что нечаянно скинул что-то с тумбочки. Он взволнованно обратил взор на спящего, но тот по-прежнему прибывал в глубоко бессознательном состоянии, издавая звуки легшего в спячку медведя. На секунду встрепенулся, по всей видимости, уловив что-то сквозь завесу реальности, но в следующее мгновение перевернулся на другой бок, и страх отступил. Коля вздохнул с облегчением и даже ощутил прилив радости, заметив, что тот перестал храпеть. Он сходил в туалет, стараясь передвигаться бесшумно, а по возвращении устроился в кресле, надеясь, что таким образом шансы на сон увеличатся. Но нет, попытка также не обвенчалась успехом. И снотворное, как назло, кончилось. Коля лениво поднялся, преодолевая слабость и головную боль, наощупь отыскал рюкзак и вынув из него пачку сигарет, отправился на балкон. Ночь действительно была тихая. Мотель стоял на окраине, и шум суетливого города не достигал его. Как в немом кино. Не слышно даже лая собак или стрекота сверчков. Словно перед войной. Почему-то у Коли возникла именно такая ассоциация. По крайней мере, здесь, на последнем этаже, кроме стены соседнего дома, можно было разглядеть мерцающие вдалеке огни небоскребов, наполовину заслоненные колыхаемыми ветром деревьями. Хоть какое-то разнообразие. В купе с ними, холодным свечением звезд и тусклыми фонарями, округа обрастала каким-никаким освещением. Так что, Коля не опалил себе пальцы, зажигая сигареты. Он курил, наслаждался эксклюзивным видом, продолжая размышлять на тему своей никчемной жизни. «С чего все началось? Должна же быть отправная точка. Никто не рождается грязным. Куда уходят корни? От какого семени они тянутся? Может, повлиял этот случай, или тот. А что, если все они оказали комплексное воздействие? В этом есть смысл, не правда ли?» Внезапно поток мыслей круто изменил направление. Коля с чего-то решил, что стоит уделить внимание Евросию. Ему всего один раз до этого дня доводилось иметь дело со священниками. Его мать, никогда не будучи набожной (он не был уверен насчет атеизма, но ни разу не слышал, чтобы она хоть что-то упоминала про религию) однажды позвала батюшку из местной церквушки поселения, в котором они тогда жили, освятить дом. При чем, воспроизводя это событие в памяти, Коля никак не мог отыскать причину такого нетипичного для нее решения. Признаться, его мать была специфической женщиной. Во всех смыслах. Его, шестилетнего, весь этот процесс позабавил. Батюшка, монотонно читая тексты на неведомом языке, обрызгивал мебель и стены святой водой. Затем его, мать. Наибольшее впечатление на маленького Колю произвел ладан, и идущий от него сладковатый дым. Он тут же припомнил кальян, который видел в гостях у маминых друзей. Все эти обряды казались ему дивным представлением. Цирком, и не более. Шоу, которые по пятницам часами смотрел по телевизору. Но выразить открыто эмоции не посмел, ибо мать относилась к этому крайне серьезно. А он больше всего на свете боялся ее огорчить. Затем его настоятельно попросили выйти, и он мигом исполнил. Но не смог удержаться от любопытства и не подслушать. Приложив ухо к захлопнутой двери, он уловил пронзительный плач и с ужасной тревогой осознал, что он принадлежал Карине. Она что-то сбивчивого шептала, а батюшка снисходительно отвечал. Но Коля ничего не смог разобрать, так тихо она говорила. Да, он четко слышал слова святого отца, но без контекста они звучали бессмысленно. Когда мать пошла провожать священнослужителя, Коля засмотрелся на оставшееся в зале, на побеленной стене, водяные пятна. На следующий день, когда они исчезли, он окончательно убедился в том, что в произошедшем не было никакого смысла.