Обезьяний грипп

Она уходила почти каждую ночь. Громко хлопала дверь, в сенях гасла лампочка, а во дворе раздавался стук калитки. Коля оставался один в пустом доме, объятый тьмой и пугающими фантазиями. Ему было восемь. Не лучший возраст для такого увлекательного времяпрепровождения. Обычно, это случалось по выходным, а с тех пор, как мать уволили с завода, вылазки стали практически ежедневными. Многое в их жизни переменилось. За столом все чаще появлялась любопытная гостья – граненая бутылка сибирской водки. Она наведывалась и раньше, но всего месяц назад – исключительно по вечерам, скромно стояла в уголке, не особо привлекая к себе внимание. Вскоре наглость ее возросла, и она могла без стука заявиться в любое время. И располагалась теперь не где-нибудь, а в самом центре стола, словно главное блюдо. Он достаточно быстро научился вычислять «эти дни». Опознавательным маячком служила одна фраза, произносимая матерью за ужином, как бы невзначай, между словом. Тебе стоит лечь сегодня пораньше. В этот момент у него в голове что-то щелкало. Он никогда не смел возражать, ведь все просьбы матери носили добровольно-принудительный характер: будь умницей – сделай, что говорят, не сделаешь - тебе же хуже. Так что, в десятом часу он уже вовсю претворялся спящим. Иногда ему действительно удавалось уснуть, и тогда он мысленно благодарил небеса за проявленное великодушие. Хуже всего – очнуться посреди ночи, услышав вой ветра и увидев мерцание фонарей за окном. Или же совсем не сомкнуть глаз. Горький ком подкатывает к горлу, и все, что остается – дожидаться утра, ее возвращения. Чтобы, услышав те же вечерние звуки, только в обратном порядке, со спокойной душой погрузиться в сон. Беспомощность. Брошенность. Вот, что ощущаешь во все эти тянущиеся как резина, нескончаемые часы. Движение начиналось около одиннадцати. В тишине раздавался протяжный скрип. Мать приотворяла дверь и, шаркая подошвами тапочек, пробиралась в комнату сына, к шкафу с вещами (единственному во всем доме). Аккуратно перевернувшись, не на секунду не утрачивая бдительность, слегка приподняв веки, Коля наблюдал за тем, как она переодевалась. Как мелькали в полутьме белоснежные лямки лифчика. Он был отличным актером: мать всегда слепо верила Колиным имитациям. Случаи, когда его, как говориться, «палили» были спровоцированы его собственными промахами, а не ее наблюдательностью. Однажды он до того себя накрутил, что не сдержался и выпалил: – Мам, ты куда? Копошение в полках с одеждой приостановилось. Коля слышал, как бешено стучит его сердце. – По делам, - последовал сухой ответ, что означало: «Закрой рот. Тебя это не касается». – И почему ты все еще не спишь? Коля долго гневался на себя из-за того случая. Он презирал свою импульсивность и легкомыслие. Но больше всего – свое непослушание. В тот момент он четко осознал, как часто и нагло обманывал мать. Отвратительно. Уровень доверия к нему значительно снизился. Карина почти не разговаривала с Колей, не узнавала, как у него дела в школе, а спрашивала только что-нибудь из крайней необходимости. Пара слов, не более. Холодных, вынужденных. От них в животе неприятно скручивалось. Коля не находил себе места, молясь, чтобы эта пытка как можно скорее кончилась. Несколько раз просил прощение, стыдливо потупив голову и стараясь звучать максимально искренне. Стал дольше сидеть за уроками. Усерднее учиться, приносить хорошие отметки. Но все без толку. Ничто не могло заставить растаять эту холодную глыбу льда, в которую превратилось ее лицо. И как это обычно случалось, все изменилось в один миг. Вернувшись с занятий, Коля с удивлением застал мать в более чем великолепном расположении духа. Она была взбудоражена до предела, носилась из комнаты в комнату, расспрашивала сына о всякой ерунде и, тут же, не дожидаясь ответа, переводила тему, воодушевленно лепеча о своем. По числу нарезаемых ею салатов и купленному в двойном количестве алкоголю, не трудно было догадаться, в чем заключалась причина столь сильной Карининой радости. Правда окончательно обнаружилась, когда ближе к вечеру раздался стрекот дверного звонка. Карина рванула открывать, снося все на своем пути. На пороге стояли ее давнишние подруги – Лида и Настя. Обе прибывали в игривом настроении, словно дети, только что пришедшие на недавно отремонтированную площадку. – Проходите, гости дорогие! – Карина театрально раскланялась. – Здравствуй, золотце. – Что, покуролесим сегодня? Последовал эстафетный обмен поцелуями. Коля в полной (если не в двойной) мере разделял их радость. Впервые за долгое время ему удастся спокойно уснуть. Мать останется дома. С ним. Не отправится неизвестно куда, обрекая его на растерзание собственным мыслям. И пусть шумит со своими клушами, включит на всю радио, будет орать свой пьяный бред. Все, что угодно – лишь бы здесь, а не где-нибудь. Он завернется в одеяло, прислонит вспотевший лоб к холодной стене, а адский шум, доносящийся с кухни послужит для него колыбельной. Коля медленно провалится в пелену сна под завывания старенького магнитофона. «Ветер с моря дул…» «Ветер с моря…» Слова песни проникали под кожу инъекцией, растекались по венам и обволакивая, уносили прочь от тревог и переживаний. Нет войны на планете, где Маленький Принц наконец встретился с розой. Они вдвоем. Одни, невзирая на присутствие треклятых собутыльниц-подруг. Их визги и топот. Коля чувствовал, как мать обнимает его. И пускай это всего лишь плод разгоряченной фантазии, но никогда прежде он не был столь осязаемым. Он уснул у нее на руках, погрузившись в мечту, на долю секунды коснувшуюся реальности. Так хорошо… Коле снились леса, золотистые поля и пасущиеся на них коровы, играющий на флейте мальчик, как в сказке про крысолова. Хаотично бегущие змейки голубых рек, море кроваво-красного мака с черными сердцевинами, ползающие в траве колорадские жуки, рычащие самолеты, стремительно рассекающие небо и оставляющие за собой белые полосы. Свежий воздух. Спокойствие. Ему не хотелось просыпаться. Череда приглушенных ударов. Первое, что достигло затуманенного сознания, пробравшись сквозь дебри дремоты. Звук, воспроизведенный где-то на фоне, усиленно повторившейся несколько раз. До тех пор, пока не окреп, набрав силу и обретя новые свойства. Нечто, напоминающее барабанную дробь, стало физическим ощущением. Коля громко вскрикнул, распахнув глаза. – Очнулся, засранец! – раздалось со стороны. Щека, противоположная той, на которой он спал, полыхала. Оставил пехоту незащищенной, освободил противнику путь к наступлению. Нужно было укрыться с головой. Повторный шлепок. Звонкий и беспощадный, без скидок. Коля не вытерпел, механически отбившись от напавшей ладони. – Сученыш… - зашипел из темноты голос матери. Уловив знакомые нотки, мальчик замер, прислушиваясь и ни на миллиметр не двигаясь с места. Заговорил кто-то второй, приглушенно, нерасторопно. Но тут же смолк, как бы осекшись. – Вставай! – раздался истерический вопль. Пальцы матери жестко скрутили ухо, потянув вверх и вынудив сесть на кровати. Коля поддался ей, нисколько не сопротивляясь. Он так и не пришел в себя окончательно. Хотя вряд ли бы догадался, что случилось, будучи даже в самом сообразительном из своих состояний. В тусклом свете ночника Карина выглядела максимально зловеще: ее гигантская тень отбрасывалась на стену и походила на что-то вроде продолжения тела или же второго, более ужасающего облика. Но Коля не боялся. К своему собственному удивлению, во все это время он был абсолютно спокоен. Единственное, что его терзало – легкое негодование, вкупе с желанием осмыслить происходящее. – Зачем ты это сделал? Мальчик смотрел на нее снизу вверх, выражением лица напоминая верующего, возносящего молитву к Святой Богородице. Никто, взглянув в эти кроткие и искренние глаза, не усомнился бы в безгрешности их обладателя. Никто, кроме Карины. – Зачем? Ухо словно сдавило в тиски. Коля скривился от боли. – Что… что сделал? – шепотом спросил он. Хватка ослабла. Карина еле стояла на ногах, раскачиваясь из стороны в сторону. От нее разило перегаром. – Ты трогал Борькин писюн? – со внезапным спокойствием произнесла она. Коля даже не стал обрабатывать выданную информацию. Мозг автоматически повесил на нее бирку: «бред». Но легче не стало. Теперь ему будет куда труднее выпутаться из сложившейся ситуации. – Трогал? Что? Я? – сбивчиво лепетал он. – Настя говорит, что трогал, - стала разъяснять мать (речь ее, на удивление, звучала связно). – Когда мы у них в гостях были, на Борином дне рождении. Она в окно видела, как вы на диване в зале лежали, телевизор смотрели, и ты его за писюн трогал. Коля округлил глаза. Услышанное представлялось ему настолько смешным, насколько и страшным, ибо он уже вовсю предчувствовал критичность последствий, которые способен повлечь абсурд в ее голове. Разговаривая с ним, Карина стояла полубоком, как бы обращаясь к кому-то еще. Как выяснилось, это оказалась не пустота и не знакомые посетившей белочки, а вполне реальный человек. Если эту тупорылую суку вообще можно считать полноценной личностью. Настино лицо отпечаталось на постельном фоне, потускневших от ночной темноты, обоев. Все остальное тело словно испарилось, слившись со стеной в единое целое. А может Колина память частично избавилась от ненавистного образа так гадко подставившей его курвы. Что ему не удалось забыть, так это ее улыбку – белесую перевернутую дугу, излучающую издевку. Боря был ее сыном, Колиным одногодкой, еще в садике окрещенным им умственно отсталым и старательно обходимым стороной. Он только из-за матери согласился пойти к нему на день рождения, и боясь огорчить ее, всячески развлекал этого мелкого идиота. Возился с ним, как с младенцем, объяснял, что тигр не может съесть крокодила, потому как последний куда неуязвимее и опаснее, устроил догонялки и сражение на мечах в бутафорских доспехах. Все, что угодно, лишь бы занять уродца. Сносил каждую его выходку и даже умудрился за все время не сломать ему ни одну часть тела. А что получил взамен? Дикое до несуразности обвинение. При чем, виной всему была не одна Настя с ее недалеким сыночком. Прошло достаточное количество времени, прежде чем, он сумел понять это. Тогда, в моменте, он чувствовал только странную тоску; и обиду, которую в полной мере не осознавал. – Отвечай! – разразилась Карина. – Я… я ничего не делал. Волна паники стремительно накрывала Колю, но он всячески подавлял ее, сохраняя внешнее спокойствие. Карина заскрежетала зубами. Ее полный агрессивной решительности вид свидетельствовал об одном: что бы он не вякнул, она исполнит задуманное. – Хочешь сказать, Настя врет? Коля задрожал. Он может сколько угодно противостоять клевете этой полоумной, но он – ничто перед материной уверенностью. Мальчик отлично знал: начни он пререкаться, и исход спектакля обернется для него куда более губительно. Он заикался, не в силах выговорить ни слова, находился на грани срыва, но каждый раз пресекал себя, опасаясь взорваться. – Мелкий засранец! Удар по лицу ослепил яркой вспышкой – в глазах замерцали звезды. Не успел он опомниться, как острые ногти вцепились в копну волос на голове, и через мгновение он уже лежал на полу, ударившись лбом об изголовье кровати и содрав на том месте кожу. Он буквально уткнулся лицом в Настины ноги, слушая, как она надрывисто смеется. Так, словно наблюдала за юмористической сценкой в театре. Незатейливой и забавной. – Мам, пожалуйста, перестань, - простонал Коля. У Карины сверкнули глаза. Лицо исказила гримаса гнева. – Сейчас, сейчас перестану, - пригрозила она. Женщина метнулась к шкафу с вещами и дабы пробраться к нему, самую малость пихнула Настю. Та продолжала хохотать. Лучезарная улыбка не сходила с ее лица. Она предвкушала развязку, отойдя в сторону, не желая мешать подруге, и чуть не наступила на Колю. Он безразлично наблюдал за происходящим, лежа навзничь и не думая подниматься. Он ощущал себя тряпичной куклой. Безымянной и бесчувственной. Нельзя было не заметить, как обрадовалась мать, когда отыскала в куче наваленных друг на друга вещей необходимый предмет. Свои небесно-голубые джинсы. Одним движением она вынула из них ремень с металлической бляхой. Коля вел себя по-прежнему смирно во время того, как ремень, сложенный вдвое, на протяжении нескольких минут с неистовой скоростью соприкасался с кожей. Он погрузился в невидимый вакуум, в другое пространство, отстранился от происходящего вокруг. Можно подумать, что в то мгновение Коля перестал что-либо чувствовать. Но это было не так. Наоборот, ощущения обострились донельзя. Просто он четко решил, что обязан все вытерпеть. В школе учительница спросила: – Что это у тебя на шее? Ярко-алая полоска немного выше ключицы. Следы от ногтей. – Да так, поцарапался, - отмахнулся Коля. Голос предательски дрогнул. Но он не смел подать виду. В следующую «роковую ночь» он стащил из аптечки снотворное. Лег на час раньше. Он не хотел видеть ее, когда она проберется в комнату. Даже со спины. Но заснуть не смог. Когда время приблизилось к одиннадцати, Колю неметафорично затошнило. Он лег на спину. Глаза, как всегда, оставил полуоткрытыми: решил, что будет угадывать ее движения по тени на потолке. Усердно выравнивал дыхание, но в итоге только сильнее сбился. О спокойствии этой ночью придется забыть. Скрип двери. Шаги. Все по обыденной схеме. Он вроде даже не переживает, не дергается, лежит в солдатской позе, как в трансе. А потом что-то наваливается ему на лицо. Странное давление. Неведомое с силой вжимает его в кровать. Дышать трудно. Мысли, на пару с восприятием действительности, разбегаются, как тараканы. Ужас заполняет собой все пространство. – Говнюк! – как лезвием по стеклу прозвучал до боли знакомый голос. Коля истошно закричал. Совсем тихо, но он знал наверняка: она слышала. Он надеялся, что сможет таким образом повлиять на ситуацию. Испугать ее, разжалобить в конце концов. Но мать была непреклонна. Казалось, ни что не в силах ее остановить. Коля барахтался как лягушка, пойманная деревенскими хулиганами. Маленькая и слабая. Обреченная. Бил ногами мать, навалившуюся на него всем телом, но очевидно, преимущество в силе было на ее стороне. Кислород заканчивался. Режущая боль разрывала горло. Паника белым шумом звенела в ушах. Но он не смел давать волю эмоциям. Если пустит хотя бы одну слезу, обнулит свои последние шансы на спасение. В момент, когда небытие протянуло к нему острые когти, и он стал постепенно тонуть в пустоте, мать ослабила хватку. Как только она убрала руки, Коля злостно отбросил подушку. Несколько секунд он лежал опустошенный и жадно глотал спертый, пропитанный страхом, воздух. Внезапно над ним нависло лицо матери. Сложно сказать, что оно выражало – эмоцию, которой нет названия. Коля задрожал, подумав о продолжении. Но оно не последовало. К его огромному удивлению, она расплакалась. Припала к Колиной груди и крепко прижала его к себе. Даже после всего случившегося, мальчик не мог устоять перед теплом материнских рук, теребивших волосы, перед горячим дыханием, гревшим щеку. Он растаял в ее объятиях. – Прости меня, прости. Она принялась лихорадочно целовать его. Коля вел себя, как и в прошлый раз, когда ему досталось: молчаливый, неподвижный, словно все это произошло не с ним. – Я люблю тебя. - произнесла Карина. Красивая фраза.