На краткий миг

Ещё один тихий день, такой же как и все остальные дни этого города. Никаких происшествий, трагедий или внезапных радостей, все тихо и обыденно: жизнь течет по улицам также медленно, как передвигаются и сами люди. Из накренившихся домов и косых открытых окон вывешивают только постиранное белье коричнево-серых тонов, грязный старик-оборванец сидит на своем привычном месте, на углу пересечения улиц, будто бы для того, чтобы каждый об него запинался, и выпрашивает милостыню, очередной кот охотится на очередных птиц, едва не попадая под ноги всаднику, скоро проскочившему и вызвавшему переполох на площади, дельцы и торговцы усиленно зазывают к себе покупателей, демонстрируя всевозможные товары, а две полные женщины с корзинами, нашедшие в лице друг друга собеседника, подходящего для того, чтобы без устали чесать языками, пускают очередные «невероятно правдивые и свежие слухи» о докторе, живущем на самом краю города, у кромки леса. Их голоса отдаленно напоминают кудахтанье, а беспокойные взмахи руками и заодно корзинами в них, делают горожанок похожими на двух наседок, отчаянно возмущающихся тому, что сегодня вместо зерна им насыпали просо. — Чёртов чернокнижник снова что-то наколдовал! Вчера такой туман стоял, что хоть глаза выколи… — Ему бы их выколоть. — Видала — так и стелется из леса, в стороне той, где дом его стоит, — первая делает испуганное лицо и ищет у другой женщины поддержки. — Точно его происки, — сокрушенно качает головой вторая, а затем тяжко вздыхает. — Боюсь только, как бы мужа моего не пришлось к нему вести, с каждым днём всё хуже и хуже становится… Кто разберёт, что этот маг с ним сделать может. Все в городе и ближайших деревнях знали о существовании некоего доктора или же алхимика, некоторые даже видели его мрачный силуэт на торговой площади или сворачивающий в какую-то лавку и незаметно крестились. Люди боятся того, чего не понимают, и они не понимали его и не хотели принять. Высокая худая фигура в одежде, которая в общем-то и не должна привлекать внимания — простая и удобная для того, чтобы можно было собирать травы в лесу и легко и незаметно перемещаться по узким улицам. Те, кто его видели, всегда говорили о неестественно белых волосах и «отметинах дьявола» — черных линиях на висках, как будто оставленных когтями. Не многим, столкнувшимся с ним, запомнились резкие черты, острые скулы и слишком цепкие и внимательные для такого уставшего лица глаза. Постепенно вокруг образа мужчины сформировался плотный купол слухов, из-за которого от реального человека почти ничего не осталось. Люди, у кого ещё была своя голова на плечах, это понимали, но как же прекрасно было посмаковать очередной слух, задержать его на кончике языка, приукрасить и передать из рук в руки. Люди верят в сверхъестественное, высшие силы и также с легкостью поверили, что тот давно продал душу дьяволу, ведь вытаскивать больных практически с того света обычному человеку не под силу, а проклятый алхимик это мог. Мог взять и вылечить того, по ком уже готовили заупокойные песни, и что уж говорить о простых болезнях. Ожидаемо, лишь единицы решались идти и просить у него помощи, да и те ничего не рассказывали о произошедшем в том домике на краю города, что только увеличивало таинственную ауру вокруг фигуры алхимика. Чернокнижник, культист, одержимый, слуга дьявола, да чуть ли не сам дьявол во плоти — сказать такое в глаза страшно, да и не представляется случая, а ещё все это далеко от правды. Правда такова — он глубоко одинокий человек, что посвятил всю свою жизнь поиску новых знаний о мире, о вселенной, о месте человека в нем. Ведь что есть жизнь без смысла в ней? Вот его то он и потерял, а в надежде найти, заблудился в дебрях разума, не видя цели своего существования. Книг и доступной информации, что он впитал, как губка, было больше не достаточно, а мир оккультных наук всё ещё был тронут лишь лёгким касанием — увлечением алхимией. И он коснулся его увереннее, хотел посмотреть, правда ли существует некая иная материя, высший разум, что должен присматривать за рабами своими… Не нашел. Ответов не было. Смысла существования тоже. Были лишь бессонные ночи, сухость в глазах от долгого чтения при свечах, нервозность в движениях, ещё более заострившиеся черты лица и угасающая надежда понять хоть немного больше устройство мира, в котором человеку приходится жить.

***

Мягкие лучи закатного солнца коснулись верхушек деревьев, спускаясь ниже, задевая каждую веточку, пока не переместились на крышу небольшого домика и, отыскав окно, просочились сквозь него в скромную, но уютную обитель, находя застывшую и откинувшуюся на стуле фигуру за рабочим столом. Солнце попыталось пробиться сквозь сомкнутые веки мужчины, но тот лишь переместил ладонь, которую до этого держал прислоненной ко лбу, на глаза, кривя в недовольстве губы. Он не спал чёртову ночь… Быть может, солнце вдруг найдет в себе зачатки совести, чтобы не врываться так бесцеремонно в его дом, нарушая покой. В комнате стоит резкий запах трав, который, кажется, уже впитался не только в одежду, но и под кожу, но замечать его алхимик перестал уже давно. Несколько свечных огарков в подсвечниках и капли воска на деревянном столе. Тут же исписанные мелким почерком вдоль и поперек листки, небрежно сдвинутые в сторону, а ровно посередине, прямо на поверхности стола мелом начерчен неизвестный знак. Мужчина недовольно мычит, когда раздается двухкратный стук об оконное стекло. Он физически не способен сейчас принимать посетителей, а если это снова деревенские мальчишки решили проверить, кто из них храбрее, то у одного из них дома точно не досчитаются уха. Алхимик тяжело вздыхает, вслепую нашаривает на столе очки и, цепляя их на лицо, оборачивается к окну, откуда раздались ещё одни постукивания. Солнце продолжает запускать свои теплые лучи в комнату, и тому приходится щурится, в попытках разглядеть что-то по ту сторону. — Воробей?.. — голос больше похож на шелест сухих страниц книги, чем на речь человека. Он тихо откашливается, поднимаясь с места и едва не хрустит всеми костями от долгого нахождения в одном положении. На окне с той стороны воробей продолжает сидеть, не шевелясь, и будто бы внимательно наблюдает за действиями человека, никуда не собираясь улетать. Можно подумать, что эти маленькие черные бусинки глаз, смотрят совершенно осмысленно, словно внутри птичьей черепной коробки заключён почти человеческий разум. Птица была странной. Птица была… неправильной. Угольно-черной. Алхимик потёр шею, разминая затекшие мышцы, и отвернулся от окна к книжному шкафу — глупые птицы совершенно не его забота. Стук повторился, на этот раз громче, вынуждая обратить на него внимание. — Ты очень настойчивая птица, не так ли? — с усмешкой произнес тот, направляясь к двери, чтобы хотя-бы от ее открытия черный воробей вспорхнул, скрываясь в небе. Но, к удивлению, этого не произошло — маленький комок ничуть не испугался, а лишь встряхнулся, распушая перья, и заинтересованно обернулся к мужчине. — И что же ты хотел, друг мой? — птица никак не отреагировала, лишь также крутила головой, будто рассматривая неожиданного собеседника. Мужчина прикрыл глаза, пару секунд наслаждаясь тем, как солнечные лучи тепло касаются лица, а шум леса за спиной создаёт особую атмосферу. Вздохнул. — Тогда, быть может, зайдешь? — шутливо махнув в приглашающем жесте в дверной проем, он явно не ожидал, что воробей и правда вспорхнет с места, всколыхнув воздух около виска, и быстрой точкой залетит к нему домой. Доктор удивлённо вскинул брови, возвращаясь в помещение, так и оставив дверь открытой. Шутки шутками, но у него есть более важные дела, чем возиться со странной птицей. А если эта птица еще и разобьёт какие-нибудь колбы или испортит старинные фолианты… Воробей приземлился на стол, и мужчине на секунду показалось, что тот посмотрел четко на рисунок, выведенный там мелом, причем посмотрел насмешливо, так, как не может смотреть птица. — Думаешь, что поймёшь это лучше меня? — раздражение невольно просочилось в голос, когда, подойдя, тот присел рядом на стул, разглядывая необычно черного воробья. В саже он что ли извалялся? — Может и поймёшь… — тут же легко соглашается он сам с собой. — Может, ты и правда понимаешь этот мир лучше, чем люди, которые в отличие от животных, умеют говорить, да несут всякий бред, — он замолкает, видимо, осознавая, что сам же пытается говорить с птицей, и пару секунд задумчиво смотрит в окно, а затем бормочет себе под нос: — Что я должен сделать, чтобы хоть что-то обрело смысл?.. Задумчивость как рукой снимает, когда позади него раздается почти дьявольский, но так напоминающий детский, смех, а по коже бегут мурашки, как от холодного порыва ветра. Он резко оборачивается, едва не свернув себе шею, но… за спиной никого не оказывается — все также его комната, скромная кровать и пара шкафов с книгами. Дыхание успокаивается, а сбитое с ритма сердце начинает возвращаться обратно к привычному. Мужчина успевает тряхнуть головой, ругая самого себя за недосып, как тут же подскакивает на стуле от чужого голоса в доме. — Насколько же ты одинок, старик, что философствуешь с птицей? — бросают издевательски, противненько так. Алхимик оборачивается к столу, его глаза широко распахиваются, а стул уже падает на пол, после того, как тот отскакивает назад, задевая этот предмет мебели. На, чёрт возьми, его столе, свесив ножки, сидит какой-то мальчишка и нагло ухмыляется, беззастенчиво уставившись в ответ. Его одежда выглядит опрятной и явно более дорогой, чем у простого рабочего: светлая свободная рубашка с узорами на манжетах и блестящими пуговицами, темные брюки и совершенно чистые сапоги. Волосы угольно-черные, а длинная челка спадает на левый глаз, полностью скрывая его. Есть в чертах его лица что-то неправильное, будто искаженное… пугающее. От него так и веет какой-то опасностью, которую чувствуешь на подсознательном уровне и улыбочка, которую тот так и тянет, лишь усиливает настороженность. — Кто ты?.. И что ты делаешь в моём доме?.. — мужчина замирает, не сводя настороженного взгляда с парня. Тот в свою очередь ведёт себя совершенно непринужденно, игнорируя вопрос, вздергивает уголок губ в ухмылке и неторопливо оглядывает помещение, пока не останавливает взгляд на столе под собой, а точнее на нарисованном там символе. — Что ты пытался сделать? — едва не смеётся он. — Вызвать слабенького духа из междумирья? Вот здесь… И здесь… лишние линии, — мальчишка проводит пальцем по меловым чёрточкам, стирая их. — Хоп! — он неожиданно оборачивается на так и не решающего двинуться мужчину и спрыгивает со стола. — У тебя получилось! Не идеально конечно — я не слабый и не совсем дух, но почти получилось, ведь так? Алхимик хмурится, опасливо отступая ещё на пару шагов назад и бегающим взглядом изучает незнакомца перед ним. — Все ещё не понимаешь? — расстроенно тянет парнишка. — Мне казалось, что ты интереснее… А ведь такие слухи ходили… Неужели я ошибся, явившись тебе? Не разочаровывай меня, прошу. — Ты… дьявол? — наконец неуверенно произносит мужчина, ожидая, что незнакомец посчитает его умалишённым и поднимет на смех. Так и происходит — раздается звонкий смех. — Ох, ты мне льстишь, — скалится чужак. — И почему людям так необходимо делить всех по каким-то категориям? Дьявол, демон, призрак, дух… — он неожиданно перестает улыбаться и смотрит будто в самую душу. — Не боишься? Даже не перекрестил меня, не облил святой водой и не зашептал молитву? Я удивлен. Доктор быстрым движением облизывает пересохшие губы и, не ощущая опасности как таковой, выпрямляется, чтобы держаться более уверенно. — А поможет? — Нет, конечно нет, — парень с интересом принимается изучать склянки, аккуратно извлекает по одной тонкими пальцами из ровного рядка и смотрит на свет. — Но… все люди делают именно так… будто бы веря, что Бог тут же защитит их, — он замирает с одной в руках, наблюдая как голубоватая жидкость перетекает с одной стенки сосуда на другую. — Хм… Ты веришь в Бога, старик? Этот парень ненормальный. Ненормально пугающий. Не ясно шутит ли он, говоря, что явился как некий демон или всерьез пытается это доказать. Вот и сейчас завел какой-то неясный диалог, только сбивая с толку. Мужчина давно бы прогнал его, да вот никак не может на это решиться — то ли любопытство, то ли страх берет свое. — Нет, — сухо бросает он. Мальчишка немедленно разворачивается к нему, не убирая склянку от лица, так и продолжая смотреть сквозь стекло, только теперь на алхимика. — Не может быть, — с напущенным удивлением произносит он. — Я не надеюсь на какие-то высшие силы и не вижу смысла этого делать. Любая вера оставляет в человеке корни страха, он становится легко управляем. Но на пороге смерти люди почему-то бегут именно ко мне, а не в церковь за ещё одной бессмысленной молитвой. — О, так ты индивидуалист! Занятно. Как же так вышло, что ты отрицаешь веру во Всевышнего? — А он есть? — скептически вскидывает тот брови. — Конечно есть, — парень расплывается в улыбке, убирая одну склянку и доставая другую. — Можешь не сомневаться, иначе меня бы здесь не было. — Тогда как он может допустить, чтобы мир был таким… несовершенным? Почему он не дал своим созданиям цель и смысл существования? Почему не открыл устройство мира? — Ты начинаешь оправдывать мои ожидания, — тонко улыбается мальчишка. — Ужасно охоч до знаний… — его голос превращается в шипение. — Задаешь много вопросов, ставишь под сомнение истины… Хочешь знать замысел самого создателя? — каким-то незаметным образом тот оказывается уже за спиной мужчины, шелестом обволакивая его плечи. — Я могу дать ответы на все твои вопросы… За небольшую цену, — парень резко отходит, когда тот оборачивается, и острый взгляд впивается в него, к его удивлению, заставляя чувствовать напряжение. Это не та эмоция, которую он бы хотел демонстрировать человеку, поэтому ледяное спокойствие сменяет кривую ухмылку. — Что можешь дать ты, демон, чего не может раскрыть наука? — пренебрежительно бросает доктор. — Наука? — мальчишка склоняет голову набок, щурит свой глаз, который не скрыт под волосами, и почти мягко улыбается. — Именно из-за того, что ты чрезвычайно преисполнился знаниями, у тебя такая хандра? Поэтому ты полез в оккультизм? Я вижу тебя насквозь — ты хочешь многого, но не в силах это получить. Впрочем как и все люди. Вы все так похожи, — улыбка становится шире. — Но у тебя острый ум, и ты не остановишься на изучении книжек… Однако скажи, могут ли книги раскрыть устройство вселенной, рассказать тебе о звёздах, о том, почему день сменяется ночью и есть ли что-то после смерти? Знание всего этого сделает тебя счастливым? Я знаю, что все стремятся к счастью, но… лишь единицы достигают его, — речь прерывается тяжёлые вздохом, почти заставляющим поверить ему. — Я устал смотреть на мучения тварей божьих, и хочу помочь, — он улыбается одними губами. — Как можно быть таким несправедливым творцом, чтобы бросить своих детей гнить в таком… мире? — тон голоса меняется на проникновенный, а сам парень продолжает внимательно следить за реакцией. — Как можно оставить их бродить в неведении? Заставлять слепо надеяться на то, что вера спасет их, и нужно лишь истово молиться, ради некой жизни после смерти… Это так жестоко. Мужчина стискивает зубы и опускает в напряжении брови. Демон знает на что давить… Конечно он знает, ведь его задача — это искушать. Но можно ли поддаться на это искушение? И что он получит взамен? Некое абстрактное счастье? Оно ведь не достигаемо — это истина, в которой алхимик давно убедился. Но если демон имеет в виду какое-то минутное, секундное наслаждение, то он не даст подловить его на этом. Не позволит ему доказать свою правоту. Нет. Пускай демон пыжится и думает, что победа в его руках — этому не бывать. Да и что он в конце концов потеряет? Попадет в ад? А есть ли тот вообще? Если и есть, то ему и так туда путь заказан — слишком долго он пытался сунуть свой нос, куда не следует… да и никогда в общем-то не был верующим постником. — В чем состоит сделка? — наконец сухо произносит мужчина, наблюдая как мальчишка расхаживает по его дому, разглядывая скромный быт. — Я знал, что ты не устоишь, — неожиданно резко оборачивается тот, улыбаясь так, будто увидел старого друга. — Все просто: я обязуюсь служить тебе, исполнять все приказы, а твоя душа после смерти будет моей. Проще и быть не может, — парень подходит ближе, заглядывает в глаза. К удивлению, радужка у демона вполне человеческого цвета — темно-карего. А ещё мужчина отмечает, что в ней так и скачут бесовские искры, наверняка, мальчишке всё это кажется безумно интересной игрой. Алхимик чувствует что-то неладное, вполне логично ждать от демона какого-то подвоха. — А к чему были все эти разговоры о счастье? — он отводит свои глаза, не хочет чувствовать, как тот пытается влезть к нему в душу. Неожиданно демон разражается смехом. — Ты ещё интереснее, чем я думал, — произносит он сквозь смех. — Да, есть одна маленькая деталь, — его губы растягиваются в улыбке. — Ты умрёшь тогда, когда станешь счастлив. На лице мужчины не дрогнул ни один нерв, но эта фраза, заставила его тяжело сглотнуть. «Острый ум и интересная душа, однако он всего лишь жалкий человек. Надеюсь, это не будет слишком просто». Парень на секунду завис, наблюдая за колебанием, отражающимся в чужих глазах. — Как ты поймёшь, что я счастлив? — смерив того с высоты своего роста, медленно произнес алхимик. — Ты сам мне скажешь. Не сможешь не сказать. Люди не могут удержаться от того, чтобы не объявить всем о своем счастье. Мужчина сухо усмехается. Этот демон либо слишком глуп, либо издевается над ним. В любом случае, все складывается как нельзя лучше — говорить что-то настолько бессмысленное вслух он точно не будет, а иметь у себя в услужении беса — очень даже выгодно. Вдобавок, такого беса, который явно недооценивает его. А недооценивать противника (или не совсем противника) бывает очень опасно. — Сделка, старик? — парень вскидывает брови, в ожидании ответа. Он чувствует, что ответ очевиден. Человек согласится, иначе и быть не может. Это слишком заманчивое для него предложение. Но он медлит… Быть может, ожидает подвоха? Что ж, это разумно, однако его нет. Нет, потому что сделка должна быть честной. Он сам выбрал эту душу, и он обязательно заберет ее себе. Приводить людей к счастью, а затем свергать их в глубины ада, что может быть приятнее? Игра имеет все шансы затянуться, ведь этот человек явно думает, что уж его то не провести, что он возьмёт своё, а счастье недостижимо. Все люди одинаковы… — Сделка. И не зови меня так. Если уж необходимо… — Байрон. Да, я знаю, как тебя зовут, старик, — он делает пас рукой, будто отмахивается от мужчины и, обходя его, достигает стола. — А твоё?.. — раздается позади него. — Зови меня Эдгар, — он разворачивается обратно, уже демонстрируя взявшийся не пойми откуда старый лист бумаги, исписанный витиеватыми буквами. — Оставь подпись. Кровью, — в другой руке оказывается тонкий изгибающийся клинок. Байрон поджимает губы, усаживаясь за стол, принимаясь читать условия контракта, но буквы сами будто ускользают от глаз, принимают другие формы и никак не хотят быть распознанными. Он недовольно вздыхает, дотягиваясь до собственного ножа на столе, и, поднеся его к левой руке, коротким четким движением проводит лезвием по кончику безымянного пальца, оставляя едва заметную полоску, которая тут же начинает становится ярко-красной. — О, это было неплохо, — раздается мальчишеский голос. Алхимик вопросительно изгибает бровь, оборачиваясь к источнику звука. — Ну, знаешь, обычно недалёкие люди без раздумий кромсают себе ладонь или… был как-то один ненормальный, что порезал запястье. Сделка так и не состоялась тогда, — поясняет тот легкое удивление, уже протягивая иссиня-черное перо. Свет закатного солнца падает на лист с договором, пускает длинные тени от склянок, скользит по склоненной над столом фигуре, заглядывая за руку, чтобы наткнуться на каплю крови на кончике пера и разделить ее на ней миллион оттенков. Красная кровь, чёрное перо, уставшие зелёные глаза, буквы, быстро высыхающие на нагретом лучами листе. Кажется, сегодня один из лживых слухов об угрюмом алхимике стал правдой.