Зелёнка

***

      Лёва тихо матерится, когда видит время, и начинает быстро-быстро собираться. Он опаздывает, чертовски опаздывает на одну из самых важных встреч в жизни. До неё осталось буквально три несчастных минуты, а Лёва даже не одет нормально. Он банально забыл следить за временем, ведь проверял стихи на наличие ошибок. Их не было, как и времени так отчаянно материть себя. Нужно сделать всё максимально быстро. Наверное, именно из-за спешки Лёва надевает разные носки, слишком длинные штаны, которые приходится подворачивать, и не зашнуровывает кроссовки. На всё это плевать с высокой колокольни: сейчас главное — успеть или хотя бы опоздать несильно.       Лёва чуть ли не вылетает из дома и пулей бежит в сторону парка. Сердце быстро-быстро стучит, от чего виски неприятно пульсируют. Ладони потеют, а кислорода в лёгких не хватает. Сейчас нужно остановиться, отдышаться и продолжить путь более спокойным шагом. Но тогда Лёва опоздает чуть ли не на полчаса, и Шура, к которому так отчаянно бежит молодой человек, не простит и уйдёт. А потом он и вовсе начнёт игнорировать все новые предложения о прогулках и вскоре совсем откажется от Лёвы и его стихов. И всё! Настанет моральный конец, и придётся от своего несчастья стреляться, как Маяковский. Только вот пистолета дома нет, значит, придётся вешаться, как Есенин. Возможно, с самоубийством Лёва немного перегнул, но для него нет ничего хуже, чем игнорирование со стороны фаворита.       Бортник совершенно не смотрит под ноги и, в конце концов, наступает на один из шнурков. И молодой человек падает на асфальт, издавая звук, похожий на визг побитого щенка. Лёва несколько секунд лежит, не двигаясь, в попытках собраться с силами, дабы встать на ноги и пойти дальше. Но острая боль не даёт даже малейшего шанса на этого. Лёва корчится и ползёт в сторону ближайшей скамейки. О чистых штанах и кофте можно забыть: теперь они все в пыли и грязи, а ещё вдобавок в крови. Просто идеальное сочетание, самое то для встречи с объектом обожания и восхищения. Тот точно впечатлится и сделает сотню комплиментов! Конечно же, нет. Он точно развернётся и уйдёт домой, лишь бы не видеть такое «чудо» рядом с собой.       Лёва с большим усилием садится на скамейку и начинает осматривать руки. На них есть только белые полосы, но не более того. А вот с ногой просто ужас: колени и всё, что ниже них разбиты, а яркая кровь стекает по коже. Выглядит это мерзко и неприятно, в такой ситуации нужно только обработать всё и уйти отлёживаться домой. Но Лёва ничего из этого не делает: он раскатывает широкие штанины до кроссовок, а белые полосы частично стирает слюнями. Молодой человек собирается силами и медленно идёт в сторону места, где назначена встреча. Передвигаться больно физически, хочется упасть в ближайшую клумбу и просто остаться лежать там, пока раны не затянутся. Лёва игнорирует подобные желания, ведь его ждёт Шура.       Молодой человек доходит до нужного места, сильно опоздав. Лёва знает об этом, хоть часов у него с собой и нет, а всё благодаря прекрасно развитому внутреннему чувству времени. Бортник уже начинает сочинять извинения для Шуры, но того нет на месте. Это заставляет растеряться и почувствовать противный привкус горечи во рту. Чувство, будто пообещали тарелку вкусного супа, а вручили кукиш без масла. Обидно и больно, что Уман соврал. Хотя это было довольно ожидаемо: такой удивительный и невероятный человек, как Шура, не станет общаться и гулять с кем-то вроде Лёвы. Тот просто надоел, и ему назначали встречу, чтобы отвязаться и больше не видеть. И стихи Шурику точно не нравятся, и голос Лёвы. Он просто дурак, раз посмел поверить в обратное. Ещё глупее Лёву делает влюблённость в Умана. Это всё равно, что тролль полюбит принца. Тут шанса на взаимность просто физически да даже теоретически быть не может.       Лёва поджимает губы и запрокидывает голову в попытках не разрыдаться, как ребёнок. Ежу понятно — плакать в людном парке нельзя, но глаза всё равно щиплет от слёз, а противный ком в горле не удаётся проглотить. Обида и жалость к себе захлёстывают с головой и заставляют отключиться от внешнего мира. Тот со своими проблемами перестаёт волновать, ведь у Лёвы беда важней: Шура не пришёл и наверняка прямо сейчас смеётся со своими дружками над наивностью Бортника. И тот решает пойти домой, чтобы спокойно разрыдаться и обработать ногу. Та даёт о себе знать, из-за чего Лёва идёт медленно.       — Лёвка! — кричит знакомый голос совсем рядом, но Бортник его игнорирует и лишь ускоряет свой шаг настолько, насколько это возможно в его больном состоянии, как моральном, так и душевном.       Кажется, владелец голоса не успокаивается и продолжает звать к себе, а Лёва пытается это игнорировать. Ему сейчас не до школьных друзей. Пусть они со своими глупыми разговорами идут садиться широкими шагами на детородный орган. Или ещё куда-нибудь, главное, чтобы их видно не было. Сейчас для общения со школьным друзьями нет никакого настроения, а ещё слишком велик шанс разрыдаться прямо у кого-то в ногах. И никто ведь не поймёт ни истерики, ни любви к Шурику. Первое не подобает мужчине, а второе - аморально и неправильно. Если о последнем узнают — камнями забьют или ещё что-то похуже сделают. Возможно, Шурику скажут. Тогда Лёва точно не сможет пережить этого позора и сам в петлю полезет или утопится в ближайшей луже.       — Лёва, твою мать! — раздаётся прямо над ухом, и в следующую секунду голову молодого человека «обжигает» сильный подзатыльник.       Лёва громко шипит, переводит взгляд на нарушителя спокойствия и в ту же секунду замирает. Кажется, сердце падает в пятки: кричащим оказался Шура собственной персоной. Он стоит прямо перед Лёвой с нахмуренными бровями и с таким взглядом, от которого хочется сжаться и забиться в угол. Так обычно смотрят родители, когда их дети опять получили двойку по математике.       — Я тут ору, зову тебя, а ты от меня убегаешь. Неужели я уже надоел тебе? — поднимает бровь Шура, хватая Лёву за локоть, чтобы точно не сбежал.       — Н-нет! Я просто ждал тебя, тебя не было… и-и я решил пойти домой, — виновато произносит Бортник и шумно сглатывает.       — Ты прости, Лёвка, что я опоздал: собирался долго, — добродушно улыбается Шура и ведёт своего тайного воздыхателя в глубь парка.       — Ничего страшного, — устало улыбается Лёва, чувствуя, как к щекам приливает жар от смущения, вызванного действиями объекта обожания и восхищения. — Я вот тоже немного опоздал, на самом деле.       Становится стыдно за свои мысли и желания. Но эмоцию прогоняет острая боль, вызванная тем, что Шура слишком быстро идёт и вынуждает Лёву придерживаться такого же темпа. Кажется, даже широкая штанина начинает постепенно окрашиваться в неприятный красный оттенок, который потом невозможно будет нормально отстирать. Но сейчас больше беспокоит то, что Шура всё увидит, и подумает что-то дурное, и на этот раз точно оставит одного. Чёртова паранойя! Чёртова влюблённость!       Шура начинает рассказывать что-то о планах на группу, но почти слова все слова пролетают мимо ушей Бортника, ведь всё внимание «съела» боль. Лёва честно старается внимательно слушать и задавать нормальные вопросы, но удаётся очень плохо. Шура может подумать, что Лёве неинтересно и скучно. А этого по миллиону причин нельзя ни в коем случае допускать.       — Ты какой-то странный сегодня, — вдруг произносит Шура и резко останавливается возле какого-то магазинчика.       — А что странного? Вроде по-обычному себя веду, — пожимает плечами Лёва, перенося вес тела на одну ногу, ту, что не так сильно пострадала от падения, но и она невероятно сильно ноет.       — Ты и ходишь, и стоишь странно, будто тебе пиздец как больно, — Шура делает шаг на встречу.       От этого Лёва пятится назад и упирается спиной в стену. Взгляд растерянно бегает по всему вокруг, но не останавливается только на Шуре. Тот хмурится и очевидно не радуется ответу на свой вопрос.       — Что же ты скрываешь? — поднимает бровь Уман и ставит руки по бокам товарища, заставляя того тихо ойкнуть.       Лёва оказывается в своеобразной клетке. Из неё чисто физически невозможно так просто выбраться. Для этого нужно, как минимум, оттолкнуть от себя Шурика, а после - рвануть прочь, подальше от парка. Но ни на что из этого нет сил. Все оставшиеся сосредоточены на попытках не шипеть от боли.       — Ничего я не скрываю… Ты просто от пьянки не отошёл и бредишь, — нервно улыбается Бортник.       — Серьёзно? — Шура смотрит таким взглядом, что становится как-то дурно на душе. — И ты прямо сейчас не врёшь мне?       Из-за этого взгляда Лёва чувствует себя самым глупым человеком на Земле. Конечно, даже дурак не станет обманывать того, кто всегда чувствует правду за версту. А Шурик же не только чувствует, но и видит всех людей насквозь, читая их, как открытую книгу.       — Вру… — «дурак» шумно проглатывает слюну. — Я пока бежал к тебе упал и ногу повредил, теперь она сильно болит… И я не могу не ходить быстро: иначе за тобой не успею, но мне очень больно, ощущение, будто нога вот-вот отвалится, — быстро-быстро говорит Лёва. — Прости, пожалуйста.       — Дурак ты, Бортник, пошли ко мне домой. Обработаю твою культяпку, — тяжело вздыхает Шура. — Пойдём ко мне: до тебя дольше идти, и ты просто не выдержишь этого. И мне придётся нести тебя, как невесту.       Он увереннее берёт Лёву под руку и начинает медленно вести в сторону своего дома. Бортник старается шутить, чтобы не показывать, насколько сильно ему больно. В ответ Шура только сводит брови к переносице и тяжело вздыхает. И в конце концов Лёва и вовсе замолкает, решая больше не позориться.       Квартира Шуры встречает мальчишек тишиной и приятным запахом чего-то домашнего. Шура помогает Лёве разуться и проводит того в свою спальню, где усаживает на кровать.       — Сиди здесь и не дёргайся, я сейчас принесу зелёнку и ватку, — приказывает Шура и быстро уходит в другую комнату.       Лёва же старается лишний раз не шевелиться, ведь тело, кажется, готово рассыпаться в пепел от жаркого стыда, смешанного с неловкостью. Юноша прямо сейчас находится в спальне объекта обожания будучи не в самом лучшем виде. В таком можно только в клумбе лежать, а не на чистой кровати сидеть. Сила неловкости настолько велика, что Лёва даже не решается осмотреть комнату, в которой он находится. Это кажется чем-то неприличным и даже интимным.       — Ну, как ты здесь, Муравей-инвалид, у которого лапка болит? — хихикает пришедший Шура, держа в руках зелёнку и вату.       — Нормально, — врёт Лёва и поджимает губы, не зная, как нужно сейчас вести себя: нагло или тихо и покорно.       — Опять врёшь мне, — фыркает Шура и ставит перед Лёвой стул. — Положи сюда ногу и задери штанину. Мне так легче будет.       Лёва послушно выполняет просьбу, и Уман, увидев состояние ноги, громко матерится и садится на корточки рядом с «больным».       — Сейчас будет пиздец больно. Готов? — Шура обмакивает вату в зелёнке и подносит её к ранке.       — Готов, — неуверенно кивает Лёва и в ту же секунду морщится, когда ватка касается больных мест.       Шура же не смеётся, он дует на помазанные места и всё время повторяет: «Тише-тише, потерпи немного, Лёвка». Уман старается делать всё максимально осторожно и как-то нежно, будто боясь лишний раз сделать больно. И Лёве так приятно от этого на душе становится. Он готов прямо сейчас сломать себе ногу, если Шура вот так будет касаться и шептать такие нежные слова. Кажется, от них притупляется боль, а кровь и вовсе останавливается, будто Шура — колдун, нашептавший заговор на это.       — Вот и всё, Лёвка, культяпка твоя обработана, — ласково улыбается Шура. — Сейчас только забинтую. Но ты должен будешь пообещать мне кое-что.       — И что же? — совсем тихо произносит Лёва, глядя на объект обожания с бесконечным смущением.       — Во-первых, больше не будешь мне врать о своём состоянии, — он делает короткую паузу. — А во-вторых, переночуешь сегодня у меня. Я не отпущу тебя домой: уже поздно, да и культяпкой ты еле шевелишь.       — Н-но мама будет против, — Лёва тяжело дышит, будучи в полной растерянности от слов Шуры.       — Она не узнает. Ты же сам говорил — мама в командировке, — улыбается тот. — Так что скажешь, Лёвчик?       Лёва мнётся некоторое время, понимая, что это его единственный шанс, а после отвечает:       — Согласен.

***