Слуга дьявола.

      Когда я узнал, что гастроли в этом году все-таки состоятся, я искренне обрадовался. Да, я был счастлив впервые в жизни примерить на себе роль настоящего музыканта! Оказаться в новой стране, в неизведанном городе, выйти на большую сцену и уже не ради оценки за экзамен сыграть перед огромным зрительским залом, но…       Я не сразу понял, что мне придется именно оказаться в новой стране, в неизведанном городе, выйти на большую сцену и уже не ради оценки за экзамен сыграть перед огромным зрительским залом. Я так привык к своей тихой, размеренной жизни, что не сразу смог осознать, как тяжело мне будет привыкнуть к новому месту.       И вот я оказался стоять один на один с десятками незнакомых людей, говорящих исключительно на французском языке, в аэропорту Парижа. Никто из них не понимал меня и помочь, соответственно, тем более не мог. А мне просто нужно было добраться до гостинцы, где собралась вся остальная группа моих однокурсников, чтобы не сойти с ума от непонимания, что делать дальше!       Благо, с приездом Тома я стал ощущать себя спокойнее. По крайней мере, он неплохо говорил по-французски и ориентировался в местностях города, да и со своим человеком было гораздо веселее даже.       Но все казалось таким странным. Я сам себе казался странным. Пустым что ли, будто чего-то не хватало рядом, или душа моя была не на своем месте. Я редко когда мог назвать себя по-настоящему самостоятельным, хотя и жил один, но в чужой стране это ощущалось более ярко!       Иллюзию ожидаемого прекрасным времени в первый же день разрушил назначенный нашей группе куратор Ли Харрисон, которому роль владельца десятью душами обычных студентов пришлась настолько по вкусу, что он не упустил возможности вместо приветствия сразу же принизить нас к земле. Мало того, что мы и так не знали, чем мы будем заниматься эти два месяца гастролей, и ожидали, что он посвятит нас хоть в какие-то подробности, так ещё и выслушали от него, какие мы все бездари и недоумки, раз решили, что нас при первой же возможности отправят выступать на большую сцену.       Первые три недели мы, как стадо баранов, таскались точно по пятам «О, великого Ли!» в знаменитые Парижские кафе-шантаны, где я ощущал себя больше цирковым клоуном, чем музыкантом с без пяти минут высшим образованием! Мы по очереди выходили на крохотную сценку, больше похожую на свалку старых досок, от силы на пять минут, а после через весь город тащились в следующий ресторан, и так несколько раз в сутки, пока все заведения не закрывались на ночь, и нас не отпускали обратно в гостиницу.       До которой ещё нужно было добираться с тяжеленными чехлами со смокингами и инструментами по неизвестным маршрутам. Ли желал нам удачи до следующего дня и спокойно уезжал домой, а мы плутали по улицам Парижа и подземному метро, будто бродячие псы. Не успевали даже на поздний ужин и перекусывали в попутных, грязных забегаловках, а после без сил падали на кровати и новое утро встречали заспанными, серыми мордами, которые было стыдно показать на людях. Тем более зрителям!       Благо, Ли в один прекрасный день настолько устал от управления нами, что дал волю и распределил по разным малым театрам Парижа, куда мы должны были ездить по строго определенному расписанию выступлений вплоть до конца гастролей. И Боже! Это именно то, что было мне нужно!       Бессменная группа музыкантов в назначенном мне театре приняла меня очень тепло, будто мы были знакомы много лет. Каждое утро ноги буквально сами несли меня из гостиницы на другой конец города, и я оставался там до поздно даже в те дни, когда мог уехать раньше из-за отсутствия моего выхода на сцену в расписании. Мне было не просто интересно, я жаждал общаться с опытными в сфере музыки и театра людьми, набираться знаний о том, какого это быть прославленным в определённых кругах человеком и, что главное, знакомиться с теми, кто мог научить меня новому в скрипичной музыке!       Мне даже порой казалось, что я потихоньку становлюсь эгоистом.       Мои навыки хвалили не только восторженные зрители, но и профессиональные скрипачи, большую часть жизни посвятившие этому славному инструменту! И я ощущал себя в своей тарелке, теперь точно зная, что готов отдать всего себя только музыке.       Правда, с началом плодотворной работы я начал сильно уставать, и в моменты, когда сидел без дела за кулисами и отдыхал, в голову начинали безудержно лезть мысли о том, как мне не хватает Жаклин рядом. Ее бодрящего смеха и закинутой ноги на ногу, которой она так весело болтает взад-вперед, пытаясь рассмешить меня и успокоить.       Мы созванивались ежедневно, когда находили свободную минутку и когда времени не было совсем. Она в трубку матом орала, как ей на пересдаче бессовестно пожирали мозг, а я нарадоваться не мог, что она все-таки сдала зачёты. И засыпала Жаклин под моим чутким контролем по видеосвязи каждый вечер после того, как мы в течении нескольких часов говорили обо всем на свете, не желая расставаться до следующего созвона.       И сегодня, в очередной день нашего своеобразного расстояния, а точнее, в поздний вечер я сидел на кровати своего скромного номера, болтая свисающей ногой и не переставая говорить в экран, по ту сторону которого улыбалось растрепанное после душа счастье.       — …сначала нас никто не трогал, а потом загоняли так, что я чуть не умер от перенапряжения! Представляешь, в первый день не удалось выспаться из-за волнения, а во второй мне не дали спать организаторы мероприятия! Видите ли, время на репетицию было только ночью, мы с Томом обалдели, когда в половину первого нам позвонили и срочно вызвали в театр.       — Тебе не привыкать, Оскар, последнее время ты редко спишь по ночам, — ухмыльнулась она на другом конце трубке и перевернулась на бок. — и не говори спасибо.       — Спасибо, Жаклин! — рассматривая мелкие пиксели на экране, я едва не раскраснелся. — я скучаю…       — Я тоже…без тебя здесь совершенно нечего делать! В магазин одной ходить скучно: никто не тычет, что это вредно, а того навалом. И по ночам гулять страшно, вдруг нападут, а тебя рядом нет…       Конечно, я знал, что она приукрашивала и очень даже сильно, но мне было до безумия приятно слышать то, как сильно она привыкла именно к «нам».       — Это правильно, Жаклин, я рад, что ты послушалась меня, — одобрительно кивнул головой я. — зато у тебя есть Холли! С ней никогда не бывает одиноко.       — Да уж, она знатно промыла мне мозги розовой пеной! — воскликнула Жаклин и внезапно уселась на кровати, уронив телефон камерой вниз. — никогда не думала, что дети бывают такими детьми. Она сейчас сидит тихо рисует, а через минуту уже стоит на голове и требует смотреть сериалы. А отказаться нельзя, сам понимаешь, слезами затопит по уши!       Снова затененное полумраком комнаты лицо появилось в центре экрана, и я засмотрелся в ее распахнутые от воодушевленного рассказал глаза, не в силах вылезти из чёрного омута.       У нас уже закончились темы для разговоров за тот месяц, проведённый в разных странах, но мы продолжали говорить об одном и том же по второму кругу, просто насыщаясь возможностью видеть друг друга в реальном времени.       И за Жаклин было интересно наблюдать хотя бы потому, что в один день она брала трубку в момент, когда под диким ливнем неслась в сторону дома, а в другой выныривала из-под одеяла и еле разговаривала от внезапно прерванного сна.       Всегда такая разная: то на кухне взбешенная из-за тупого ножа в руке, которым она уже готова была меня растерзать на мелкие куски, то в сверкающей пене в ванной с небрежным пучком на макушке и игривым взглядом. И всегда такая одинаковая: просто моя Жаклин Мур, даже в самый неподходящий момент берущая трубку, лишь бы спросить, как я провёл свой день.       — Кстати о детях! — вдруг опомнился я, замечая, что Жаклин уже корчит рожицы в ответ моему задумчивому лицу. — у нас тут есть один мальчик, пианист, и знаешь, я приятно удивлён, что в таком возрасте он имеет такие навыки. Весь зал аплодировал стоя, хотя ему только восемь лет, представляешь?!       — Не ты ли это?.. — издевательски прищурилась Мур, пряча лицо в ладони.       — Если бы… В восемь лет я скрипку в руках держать не умел, а тут такое…       Действительно подвергшее меня в шок! Я с замиранием сердца слушал его игру и восхищался не только с точки зрения зрителями, но ещё и человека, смыслящего в нотах. И прикрывал глаза, уносясь в далекие воспоминания, как я, несмышленым мальчишкой бегал в отцу в кабинет за скрипкой, лишь бы просто дотронуться до нее на секундочку и представить себя великим музыкантом, окруженным овациями и восторгом!       — Оскар? — позвала меня Жаклин, снова вырывая из раздумий, и я встрепенулся, вздрогнув, будто меня вытянули из глухого мрака.       — …и знаешь, самое интересное — я с ним разговаривал просто — что он занимается два раза в неделю по часу с каким-то смутным репетитором из обычной школы. Никогда не верил в талант, но здесь, мне кажется, именно он и…       — Оскар. — уже настойчиво перебила Жаклин.       — А?       — Помнишь, я тебе рассказывала про одну музыкальную группу… — и тут же неловко замяла пальцы, как маленький ребенок, приглушая даже громкость голоса. — Они еще там на Евровидении победили и сразили наповал почти весь мир…       Жаклин исподлобья заглянула в мои глаза через экран телефона и смущенно улыбнулась, а я буквально почесал затылок, конечно же, припоминая тех, о ком она говорит, но только в общих чертах.       — Возможно помню, но…если честно, я так устал за эти недели, что не помню, чем занимался вчера! А что?       Повисла натянутая молчанием пауза, пока глаза Жаклин будто в замедленной съемке начинали светиться изнутри тысячами ярких огоньков, которые она старательно прятала за маской выдержанной интриги.       — Ну, просто они приезжают как раз двадцать седьмого июля в Лондон с концертом в каком-то вип-клубе, и я подумала… — замялась она, расплываясь в улыбке. — может, сходим вместе?       Сходим вместе… Уже двадцать седьмого числа я окажусь рядом с ней… Обниму, наконец-то, поцелую не холодный экран, а румяные от чувств щеки. Всего целый месяц остался — так одновременно мало и много, что осознание наводит тоскливую радость.       — Двадцать седьмого? — переспросил я, получая в ответ утвердительный кивок. — это, получается, как раз утром я прилетаю, да?       Будто сам не знал, но отчего-то тянул ответ, услышать который Жаклин будет, скорее всего не рада.       — Да! — внезапно воскликнула она, подпрыгивая на кровати и прикладывая руки к груди в надежде и восторге. — а концерт вечером, не раньше восьми часов, я думаю! Ну так что?!       Я улыбнулся ей в ответ, на миг задумываясь, как правильнее будет сказать, что сам ещё не знаю, чем буду занят завтрашним днем — не то, что через месяц.       Тот кавардак, который происходил в моей жизни последний месяц гастролей, резко и без предупреждения менялся на другой, ещё хлеще, и я буквально срывался с одного места на другое, не успевая даже присесть по дороге. И ещё столько событий ожидали мою работу музыкантом, что я даже перестал планировать свои дни, как делал это раньше, просто потому, что с каждым новым днем дел становилось все больше и больше.       И мне стало не по себе, стыдно даже, смотреть в полные надежды глаза Жаклин, уже зная, что я, возможно, вернусь позже, чем планировал изначально.       - Любовь моя, давай посмотрим ближе к делу? — поэтому я выбрал более чем банальную тактику, стирая с лица девушки былую улыбку. — я с удовольствием схожу с тобой, куда ты захочешь, но вдруг что-то поменяется, и я, например, задержусь тут, или еще что-то…       Жаклин кивнула головой, скрытно от меня заламывая пальцы, и я заметил это, но сделал вид, что ее легкая обида мне не видится. А у меня у самого сердце кровью облилось, будто я совершил ужасную ошибку, посмев огорчить ее своей вынужденностью думать, в первую очередь, только о себе и своем деле.       — А если нет? — поджала губы она, затихая. — если все будет идти так, как должно?       Будто я вправе что-то поменять.       — Будем надеяться, но мне вчера куратор предложил задержаться на пару дней, потому что тридцатого числа будет закрытое выступление на ужине известных музыкальных критиков, — устало потерев переносицу, зевнул я. — я, конечно, еще думаю, стоит ли мне пытаться удивить их, или это бессмысленно, пока я не набрался опыта и профессионализма, но…       — Я уверена, ты справишься! — перебила меня Жаклин искренней улыбкой. — я же люблю тебя, и это важно.       — Я тоже люблю тебя, Жаклин, и ты не представляешь, как сильно мне тебя здесь не хватает. Была бы моя воля, я бы уже сегодня вернулся.       — Не стоит, Оскар, сейчас твой один из немногих шансов, чтобы попасть на большую сцену, и его нужно использовать максимально, — строго нахмурив брови и даже не смотря на экран, Жаклин встала с кровати и взяла телефон в руки. — Давай поболтаем еще утром, мне как раз рано нужно ехать в клуб, хочу выспаться хотя бы сегодня.       — Хорошо, я наберу тебе! — едва успел бросить я, прежде чем она коротко чмокнула камеру и сбросила вызов. — будь осторожна!       А в трубке послышались гудки, и я раздраженно откинул телефон на подушку, роняя голову в одеяло.       Обидел ее?       Да не то слово!       Она всегда вела себя так показательно отрешённо, когда дулась на меня из-за даже малейших пустяков! Ходила вся такая надутая и игнорировала меня во всем, даже когда я буквально хватал ее за плечи и ставил перед собой, отворачивалась и выкручивалась, лишь бы ещё раз показать мне, какой я идиот!       Утром мы так и не созвонились. Точнее, Жаклин написала мне, спросила, как дела, и чем я занимаюсь, в надежде на то, что я окажусь не занят и снова поболтаю с ней ни о чем до глубокой ночи, но я не мог. Хотел, но заставил себя немного сорвать ей, сказав, что нахожусь не в постели, а в театре, потому что утром ожидался ранний подъем, и мне нужно было выспаться и набраться сил перед очередным трудным днем.       Сегодня планировалось, пожалуй, самое важное выступление за все то время, что я проводил заграницей. Группа малого театра давала полно масштабный концерт в сердце Парижского искусства, и ребята пару дней назад позвали меня с собой. Сначала я отпирался руками и ногами, боясь даже думать о том, какого размера будет зал, перед которым мне предстоит выступать, но после разговора с Жаклин мне отчего-то стало легче, я буквально почувствовал себя увереннее и все-таки согласился на такое заманчивое предложение.       Совершенно не подумав о жутком волнении и давящей на горло бабочки. К глотке будто ком поперёк встал, руки потели и тряслись, будто вовсе не принадлежали мне и жили своей жизнью. Я каждую минуту поправлял рукава строгого смокинга, прилизывая и без того убранные назад волосы, чтобы ни одна малейшая волосинка не мешала мне концентрироваться на своей цели.       Просто выйти и исполнить свою мелодию.       На пару минут сделав людей одержимыми моими руками.       Вокруг бестолку крутился Том, чавкая жвачкой и цокая каблуками лакированных туфель. Ему дела вообще не было до того, что он и сам должен будет оказаться на большой сцене перед тремя тысячами зрителей. Он мысленно уже пьяный танцевал в местном клубе за углом нашей гостиницы и смеялся с меня каждый раз, когда я нервно стирал пылинки со своей скрипки.       А у меня каша в голове была. И выступление, и неудачный разговор с Жаклин, после которого она мне ни слова больше не написала. Я никак не мог понять, какое решение будет более верным: остаться еще на три дня в Париже и выступить на светском ужине серьезных людей или отказаться, чтобы не опозориться и не тратить лишнее время на то, что не принесёт мне буквально ничего. Не факт ведь, что они бы заметили меня и предложили что-то, что станет новым этапом в моей жизни.       Обычный ужин, просто чей-то день рождения и желание сопровождать застолье живой, классической музыкой — не повод рвать штаны, чтобы добиться каких-то там высот.       Да и по Жаклин я соскучился настолько жутко, что перед сном постоянно думал о ней и никак не мог успокоить свой собственный мозг, чтобы он отдохнул и выспался. Мне хотелось побыстрее оказаться рядом, поговорить с ней, обсудить все, что произошло в наших жизнях за два месяца разлуки, и просто побыть наедине.       Я устал, причем очень сильно, от вечных разъездов по всему городу, недосыпа и ора куратора на отстающих студентов. Разве что Том был все время рядом, и нам, как никак, не было жутко скучно. Не представляю, как быстро бы я сошел с ума, если бы поехал совершенно один.       — Ну и нахрен тебе сдался этот ужин? — внезапно и в самое ухо заорал друг, приводя меня в чувства и оглушая одновременно. — был бы ты бабой, нашел бы себе там папика, а так там делать вообще нечего.       — Да знаю я, просто… — окинув себя взглядом в зеркале, поджал губы я. — вдруг это шанс проявить себя и…       — И что? Они напьются с первой рюмки и дай бог заметят, что кроме них есть еще какой-то силуэт со скрипкой в руках. В худшем случае, они напоят и тебя тоже, и ты проснёшься где-нибудь в подворотне среди крыс и бомжей, ну а если уж очень сильно повезёт — сидящим голой жопой на кончике Эйфелевой башни!       Да, Том не до конца понимал, чего это я вдруг решил пойти в качестве музыканта на ужин серьёзных людей. Он каждый день промывал мне мозги тем, что это бессмысленная трата времени, которого у меря и так мало, потому что якобы старость не за горами, и я не успею закончить академию. Да и с Жаклин увидеться.       Том постоянно говорил, что на моем месте он бы уже сегодня после этого выступления бросил все к чертовой матери и улетел в Лондон хотя бы на один день, чтобы увидеться с ней. А я и впрямь думал сделать именно так, если бы нашел в себе силы принять верное решение.       — Вообще я думал сделать Жаклин сюрприз, — пожал плечами я. — сказать, что я остаюсь на этот ужин и еще на три дня, а самому прилететь вовремя и неожиданно так приехать к ней домой. Чтобы она точно была уверена, что я в Париже и никак не ожидала меня.       — Звучит, как начало анекдотов про любовника! — усмехнулся Том, выставляя вперед руки. — извини… Хорошая идея, друг, думаю, она будет очень рада, судя по тому, сколько раз на дню вы переписываетесь.       — Сегодня реже, чем до этого, — нахмурился я. — то ли она занята работой в клубе, хотя по расписанию уже должна была отработать свое и уйти в отпуск, но я писал ей с предложением созвониться, а она сказала, что едет в кассу.       — Какую кассу? — удивился Том, выплеснув жвачку и с расстояния попав в мусорное ведро.       — Понятия не имею, за билетами какими-то.       За какими, я не знал, и не успел спросить, потому что меня вырвали из переписки с ней, а когда я снова вернулся к телефону, она уже была не в сети. И у меня даже времени не было, чтобы подумать, какие это такие билеты она поехала покупать в какую-то кассу, хотя вариантов было не так много, но я оставил этот вопрос на вечерний созвон.       — Будет весело, если ты приедешь сюрпризом в Лондон, а она в этот же день в Париж… — задумался Том, вынуждая меня напрячься. — ты, может, разузнай у нее, что за билеты такие, на всякий случай. Предупрежден — значит вооружен!       Я кивнул головой, замирая в ступоре на ровном месте и тупо пялясь на лоб Тома, как вдруг он швырнул в меня подушку, бесцельно лежащую на диване в гримерке, и цокнул языком.       — Сейчас разузнай, дурень, а то сбежит ведь от тебя в другую страну. — закатил глаза друг, а я, ни секунды не выжидая, схватил в руки телефон, открывая переписку с Жаклин, но…       — Оскар! Готовность — две минуты, Том! Ты через троих!       Дверь за администратором захлопнулась так же резко, как и распахнулась, и руки от неожиданности выронили телефон на пол, что я даже не поднял, хватая скрипку и выбегая вслед за взрослой женщиной, угрюмо снующей между остальными музыкантами к плотной занавеси.       — Я же должен был быть через час, как минимум! — едва догоняя ее, воскликнул я.       — Приехал один важный человек послушать только тебя, и он очень спешит, поэтому мы поменяли расписание. — бросила дама через плечо, ныряя за очередную дверь. — и Оскар! Важный человек приехал послушать только тебя одного, услышь это ещё раз и без глупостей!       Судя по встревоженному голосу темноволосой женщины, я должен был развернуться на пятках и убежать в ближайшее окно, но окон в мрачном коридоре не было, а она схватила меня за рукав смокинга и, пробежав ещё пару метров, остановила на месте.       — Впервые при моем немалом опыте обычный студент становится поводом перенести рейс и приехать на другой конец города, чтобы послушать его три минуты… — поправляя мой воротник, ухмыльнулась дама. — Как закончишь, дай мне автограф, ладно?       — Конечно! — радостно заявил я, смущаясь и едва сдерживая эмоции.       А какими могли быть мои эмоции в момент, когда она подтолкнула меня в спину, и я оказался стоять ровно за два метра от выхода на сцену?       Я будто оказался в шаге от смерти, и моя душа попятилась назад, боясь переходить невидимую никому кроме меня черту.       Ощущал ли я себя когда-то большим героем, чем сейчас? Когда ступил вперед, и в глаза ударили десятки огней прожекторов, направленных на одного меня?       Пожалуй, я почувствовал себя полным идиотом, потому что ненароком вспомнил, что страшнее мне было только сидеть в считанных сантиметрах от Жаклин в шкафу, и усмехнулся своим воспоминаниям, положив инструмент на плечо.       И тут же растворился в сотнях взглядах зрителей, завороженно направленных на одного меня. Рука самопроизвольно повела смычок по струнам, я закрыл глаза, напрочь забывая обо всем на свете, концентрируясь только на вызубренных нотах и возникшем в голове силуэте.       Жаклин.       Вон она, на самом первом ряду зала, с замиранием сердца сидит и держит руки у груди, внимательно слушая то, как я играю для нее одной. Она точно знает, что я справлюсь, нисколько не сомневается в том человеке, которого слепила своими руками, и показывает мне свою восторженную улыбку, подбадривая играть дальше, больше, громче!       Она ведет меня, она управляет моими руками. Я чувствую прикосновение холодных ладошек к предплечьям и падаю в омут ее тепла, коим она греет мою спину, заставляя руки идти в пляс по строчкам собственных нот!       Сыграть для нее что-нибудь нежное? Как тогда, когда мы танцевали посреди многолюдной улицы под звуки расстроенный гитары? Или веселое, чтобы смех ее чистый оглушал мелодию, становясь эпицентром всего живого?       Мой выбор пал на одержимость. Незаконченный, помятый в порыве страсти лист новой мелодии, пропитанный нашей любовью. Ей нравится набор этих нот, она под них пляшет, как сумасшедшая, на моей душе, напрочь растаптывая способность держать себя в руках.       Дышит мне в шею, на ухо напевает, как сильно любит, своим ангельски-дьявольским голосом и усмехается. Я слышу это, и как черт, в ответ ей улыбаюсь, распахиваю глаза, встречаясь со взглядами тысячей людей, в отрешении смотрящих за мою спину.       Потому что там она, и только она играет моими руками. Только она одна знает, как плохо мне и хорошо сейчас. Как кружится голова и я едва не падаю замертво, удерживаясь на ватных ногах, приклеенных к паркетному полу.       Чувствую себя слугой настоящего дьявола, покорно выполняющего все его нравоучения.       «У тебя все получится, Оскар, я нисколько в этом не сомневаюсь…ты своим упорным трудом заслужил этого, и должен любыми способами доказать всему миру, что умеешь держать скрипку в руках.»       Держу ради нее одной даже когда на глаза попадается знакомое мужское лицо, и я пытаюсь всмотреться в черты, но маленькая ладошка за подбородок из-за спины голову обратно поворачивает, заставляя смотреть ей точно в глаза. В черноту красивых глаз, откуда льются беспрерывным водопадом слова:       «Я уверена, ты справишься! Я же люблю тебя, и это важно!»       И резко исчезает вместе со звучанием скрипки. Силуэт из головы испаряется струйками горького дыма, а зрительский зал на минуту замирает в ожидании прежде чем взорваться овациями и яростным свистом восхищения моей игре.       Я откланялся, как учили меня мои опытные коллеги, и, попятился назад, все ещё выискивая в зале Жаклин, хотя прекрасно зная, что там ее нет. Зрители — все, как один, повскакивали со своих мест, смущая и будто пугая меня до невозможности, отчего я от непривычки к такому вниманию коротко улыбнулся и скрылся за занавесью.       По телу прокатился неприятный жар, и колючие мурашки защекотали кожу. Я ослабил давление бабочки на шее свободной рукой, судорожно выдыхая так, словно последние пару минут и вовсе не дышал.       Даже горло зачесалось от желания наплевать на данные самому себе обещания и закурить сигарету, и я бы отдал бы все, что имел в этот момент, лишь бы найти одну никому не нужную и вдохнуть горький дым, но…       — Оскар Бартон? — послышался будто знакомый голос из-за спины, и я машинально испуганно развернулся на пятках, роняя глаза в череп. — ну точно ты! Не признал сразу!       Абрам Андерсон, собственной персоны, чуть ли не накинулся на меня с приветливыми объятиями, по-дружески хлопая по плечу. Я, будто пребывая в трансе от неосознания происходящего, ответил ему взаимностью и отстранился чуть поодаль, осматривая с ног до головы на предмет действительности происходящего.       — Да я это, я! — рассмеялся мужчина, явно поняв, что я не до конца верю в его существование передо мной. — ты, смотрю, так проникся своим выступлением, что до сих пор в себя не пришел. Первый раз что ли?       — Если честно, да… — отозвался я, наконец, скромно улыбаясь. — рад Вас видеть, мистер Андерсон.       Мужчина снова встрепенулся, в точности повторяя жест некого прозрения своей дочери Жаклин, когда она расправляет спину и резко дёргается, и, положив руку меня на плечо, повел меня куда-то вперед.       — Ну-ну, я когда узнал, что ты тут сегодня будешь играть, рейс перенес, чтобы успеть послушать. Интересно все-таки, как молодые сейчас в музыке себя ведут, и, знаешь, я приятно удивлён, — искренне заулыбался он. — не все потеряно в вашем поколении!       — Спасибо, мне приятно слышать это именно от Вас! — улыбнулся я в ответ, совершенно не понимая, что ещё сказать.       Тем самым важным человеком оказался один из лучших музыкантов Европы, и все бы ничего, если бы он ещё попутно не был отцом Жаклин, которому вдруг приспичило перенести наверняка важный рейс и перебираться через весь город по диким пятничным пробкам только ради того, что послушать мою игру!       И от этого становилось только страшнее.       — Да, я действительно впечатлен твоими руками и умением ими играть, Оскар, — задумался мистер Андерсон. — когда-то я тоже так скромничал, когда меня усыпали комплиментами, а теперь, видишь, удивляюсь, как я тогда в ответ всем подряд не кричал: «да, это я, завидуйте мне!».       Мужчина рассмеялся, и я подхватил его смех автоматически, будто боясь, что ему покажется, что мне не смешно, а я и сам не понимал, смешно ли мне действительно, или я просто сейчас погибну от напряжения внутри!       Одно лишь осознание, что я сейчас один на один общаюсь с отцом своей девушки, выворачивало меня изнутри от страха сделать что-то не так, сказать лишнее или наоборот не договорить, и получить в ответ осуждение. Он казался мне чересчур серьёзным человеком, чтобы иметь право даже дышать рядом с ним, не то, что в мыслях оценивать его как всегда безупречный вид и сильную схожесть с дочерью.       — Какой-то ты замученный, или просто боишься меня?.. — прищурился он, рассматривая мое сосредоточенное на мыслях лицо.       И будто так и хотел добавить:       «Я знаю, что ты делаешь с моей дочерью, и прямо сейчас уничтожу тебя!»       — Да нет, я просто…устал и… — замялся я, сглатывая.       — Ну раз устал, надо отдохнуть, верно?! — воскликнул мистер Андерсон, взмахивая руками. — так, у меня самолет через шесть часов, время ещё есть. Поехали, посидим в баре, выпьем, по душам поговорим, а?       Приехали, мать вашу!       Все, что угодно в этот момент мой мозг готов был придумать в качестве оправдания, почему я ну совершенно никак не смогу составить ему компанию. Потому что умер, потому что сошел с ума, потому что что?! Потому что Жаклин нет рядом, и мне страшно, как бешеному псу, умирающему на обочине.       Но откуда-то из самой глубины души вдруг вырвалось громкое «да», и я согласно кивнул головой в ответ на предложение мистера Андерсона, на что он ещё более счастливо улыбнулся и потёр ладони в самой жуткой манере, будто вот-вот прихлопнет меня, как муху.       — Отлично! Ты тогда бери вещи, и спускайся, я пойду водителя предупрежу! — чуть ли не вприпрыжку убегая в сторону лестницы, приказал он, скрываясь за стеклянной дверью.       А я, все ещё как в тумане плавая, вошел в гримерную, где с распахнутыми на пол лица Том вскочил с дивана, замирая на месте.       — Это что, тот самый, который, ну… Абрам, который типо…великий…мать вашу Андерсон?! — заорал он, с каждым словом повышая уровень громкости своего удивленного голоса.       — Да, — пожал плечами я, не зная, смеяться с его реакции или и вовсе плакать. — и отец… Жаклин…       — Чего?! — Том схватился за голову, принимаясь шагать по помещению, и резко остановился прямо напротив меня, недоверчиво тыча указательным пальцем в мою грудь. — ты врешь, как там тебя, пупсик…       — Абрам Андерсон отец Жаклин, Том, я не шучу, — отозвался я более, чем спокойно, чуть ли не ловя руками глаза друга. — это он вытащил меня из обезьянника после ситуации с Френком.       — Тебе конец, дружище, покойся с миром… — на полном серьезе выпалил Том, отходя от меня на пару метров. — если что, я тебя знать не знаю, и вообще Жаклин лучший на свете человек, так и передай, когда он будет тебя цементом заливать.       Шутка Тома изначально показалось мне очень даже смешной. До тех пор, пока осознание его слов и намеков не пришло в голову ярким фейерверком, и я уронил согласившийся поехать с ним куда-то мозг в пятки.       — С чего бы вдруг ему меня…цементом заливать?.. — голос поник на полуслове, и я прокашлялся, надеясь, что Том этого не заметил.       — С того, что Жаклин его единственная дочь, за которую он горой стоять будет даже с того света, и помимо строгих нравоучений от него, ты ещё выслушаешь, что до свадьбы «ни-ни!», — покачал головой друг, будто издеваясь надо мной. — вы же еще ни-ни, я надеюсь?..       А я закатил глаза от раздражения и держащегося в горле страха, схватив футляр от скрипки и портмоне.       — Придурок ты, Том, ничего он мне не сделает. — не желая больше слушать его, я вышел из помещения и хлопнул дверью.       — Ну-ну, я в лес за тобой не поеду, у меня на сегодня запланирована пьянка! — крикнул мне Том вслед эхом, отбивающимся по лестничному пространству, но ноги уже унесли меня на первый этаж.       Где на выходе из здания меня ждал чёрный мерседес и выглядывающий из окна с широкой улыбкой Абрам Андерсон.       Страшно ли мне было выйти сегодня на сцену?       Не так сильно, потому что я представлял, что в зале сидит Жаклин и слушает мою игру.       Страшно ли мне было сейчас садиться в машину отца своей девушки?       Тоже не очень, потому что я достал из кармана телефон и набрал Жаклин короткое сообщение:       «Представляешь, встретил в театре твоего отца! Сейчас едем в бар, он предложил выпить, ну а как я откажусь? Позвоню вечером. Люблю!!!»       Страшнее ли мне стало, когда широкая мужская ладонь упала на мое плечо с соседнего сидения?       — Едем?       Мне стало спокойно, потому что он добродушно улыбнулся и указал водителю точный адрес бара.       А я поставил телефон на беззвучный режим и так и не увидел тут же прилетевшее в ответ от Жаклин сообщение:       «Набери мне срочно!»       Не в этот раз.