Слуга дьявола.

      — Девушка, вам плохо?       — Нет, все в порядке.       — Вы очень бледная, может быть, принести вам водички?       — Я сказала, у меня все в порядке!       Будет, если ко мне перестанут лезть с взволнованными лицами и неимоверным, просто аховым желанием предложить помощь!       Чувство страха всегда было глупостью для меня. Такого состояния у своей развеселой души я ни разу не наблюдала и слепо верила, что мне будут по силе любые трудности. Физические, моральные — да какие угодно! Я знала, что готова буду пережить абсолютно все, даже если окажусь висеть на краю обрыва и держаться одним пальцем за острый выступ камня, восприму этот случай, как шанс проверить тонус своих мышц.       Но сейчас я не узнавала саму себя. Помимо дикого раздражения от каждого направленного в сторону моего состояния вопроса, я ещё была вся на иголках. На измене практически! Туда-сюда по коридору петляла, кусала ногти и не отрывала взгляда от одной двери, будто за ней меня ожидала самая настоящая смерть.       И то было правдой. Сегодня Оскар сдавал последний, решающий его дальнейшую судьбу экзамен, и я уже практически молилась, лишь бы все прошло хорошо. Ему предстояло закончить пятый курс и получить аттестат для перехода на последний, шестой и практикующий этап учебы. Продолжать занятия в академии, а вместе с тем ещё и кататься по разным малым театрам Лондона на мастер-классы и собственные выступления, чего он ждал всю свою жизнь, если не ещё раньше.       А я нервничала, кажется, больше него самого. Изо дня в день повторяла одно и то же, сама пихала ему в руки скрипку, чтобы он уже в сотый раз за день закрепил ту мелодию, которую досконально разбирал по нотам и учился играть с первого курса. И мало того, что мелодия длилась больше пяти минут, что было очень сложно для любого музыканта — физически выдержать столько времени в одной позе, так ещё и выбор его пал на Паганини!       Паганини, мать вашу! Того самого, которого все поголовно до сих пор считали дьяволом! Которого в определённых кругах даже не признавали, как истинного музыканта! Великого скрипача, на самом деле ничего не умеющего, потому что играл якобы не он, а кто-то, стоящий за его спиной.       Глупая легенда, передающаяся из поколения в поколение, закрепилась в музыкальном обществе, как один из фактов из его жизни, и Оскар, боже…самый настоящий идиот обожал этого скрипача больше всех других!       — Кого ты будешь играть, Оскар?       — Паганини.       — Почему именно Паганини?       — Потому что это Паганини.       Ну просто гениально!       Я даже один раз нечаянно сорвалась на него, когда он начал уверять меня в том, что все пройдёт нормально. Конечно нет!       Нет, он просто не знал, кто будет сидеть в качестве комиссии на этом экзамене! Точнее, знал имена музыкальных руководителей, приехавших из заграницы, но даже представить себе не мог, какое огромное количество студентов те завалили как раз на финальной ступени своего пожизненного обучения из-за плохого выбора мелодии! Я слышала о них все мельчайшие подробности от своего отца, когда-то лицом к лицу встретившегося с ними в зале венского театра. И он больше не выходил на сцену, нет, он просто бросил к чертовой матери музыкальную карьеру, потому что они уничтожили в нем самое главное — его самого.       Оскара я, конечно, в такие детали не посвящала, переживая, что он заранее сложит руки крестом на груди и ляжет помирать. Намекнула на то, как надо себя вести с ними, чтобы не получить унижения и жестокую критику в сторону его выбора, а сама хотела нечаянно так ночью задушить его подушкой, чтобы он не попался на глаза и слух этих трех демонов, и они не растоптали в нем его мечты.       Я приехала в академию даже раньше Оскара, чтобы встретить его, пожелать удачи в миллионный раз и терпеливо дождаться окончания экзамена. Шел уже третий час моего пребывания на одном квадратике плитки, к которому, кажется, уже приросли пятки, в одном коридоре, перед одной единственной дверью с идеальной звукоизоляцией, и терпение заканчивалось!       Вокруг толпились его однокурсники. Кто-то судорожно повторял ноты, даже не думая о том, что перед смертью уже не надышишься. Кто-то вовсе спал на диванчике, видимо, из-за круглосуточной подготовки к трехминутной игре на своем музыкальном инструменте. И все так косо смотрели на меня, не понимая, что я, малолетняя третьекурсница, вообще тут забыла? А что я забыла?! Я забыла убить Оскара Бартона за то, что он такой самоуверенный в себе засранец!       И ещё бы секунда, и я бы точно задохнулась от духоты в коридоре и шумных голосов за спиной, но та самая несчастная дверь вдруг открылась, и из просторного зала вывалился тот, кто первым героически вызывался пойти на сдачу, чтобы потом рассказать обо всем своим одногруппникам.       — Ну что?! Как все прошло?! — послышались встревоженные голоса за моей спиной, и тут же десятки людей буквально вылетели передо мной вперед, оставляя одну стоять в бешеной панике сзади.       — Там…       Что-то там, что я даже не расслышала из-за звонких голосов, встретивших друга с верной смерти. Я стояла позади чужих спин, слушая голос Оскара и совершенно не различая, что он говорит. В голове звучало продолжительное «пип» на каждое его слово, блокируя и разум, и тело.       Сдал или нет? Сдал или нет?! Было бы славно задать ему этот вопрос, но я с места сдвинуться не могла от страха. Как дура стояла на каменных ногах, едва не срывая нижнюю пуговицу с платья от страха услышать второе слово в ответ на свой вопрос.       — Да подождите вы уже! — грубый голос внезапно вернул меня в реальность, где я, наконец, подняла голову, сталкиваясь с его глазами.       Оскар был весь красный, на лбу блестела испарина, даже волосы взмокли, склеенными прядями спадая на похудевшие за две недели стрессовой подготовки скулы. И руки дрожали дико от усталости и, видимо, пережитого ужаса, услышать о котором я боялась больше всего.       — Жаклин… — как-то жутко растерянно произнёс Оскар, делая ко мне шаг.       Я замерла на месте в ожидании того, что он скажет дальше, но эмоции взяли контроль моего тела на себя, и я буквально сорвалась с места, подбегая к парню и прыгая на его шею. И мне стало так все равно, сдал он этот чертов экзамен или нет. Мне нужно было просто обнять его и ощутить телесный контакт, чтобы успокоить начинающуюся от переизбытка волнения истерику и поддержать его.       — Ну ты чего, любовь моя?.. — нежно улыбнулся Оскар, приподнимая мою голову за щеки. — Жаклин, я сдал, слышишь? Все хорошо, я получил пять!       Что он там бормотал мне, боже… Я ничего не понимала абсолютно, видела только, как губы шевелятся и что-то говорят, а звука будто нет в моей голове! Смотрела в его счастливые глаза, и ощущала, как дрожь в теле собирается комом поперек горла и давит жестоко, отчего глаза начинают так предательски слезиться.       — Что?.. — только выдавила из себя я, хмуря брови и шмыгая носом.       — Я сдал экзамен, Жаклин, они, конечно, возмутились из-за моего выбора, но сказали, что прежде никогда не слышали такого точного исполнения Паганини. — издевательски ухмыльнулся он, слегка потряхивая меня за плечи.       И понимание его слов так медленно пришло в голову, что, как только коснулось затуманенного мозга, разразило его электрическим током. Глаза самопроизвольно округлились от немого шока, в ответ на что Оскар радостно улыбнулся, дождавшись наконец-то момента моего прозрения.       — Оскар, ты… — стало быть начала говорить я, но завизжала от безумной радости за скромничающего студента.       Сдавшего самый сложный экзамен самой идиотской из всех возможных комиссии! Я заорала так, что позади Оскара его одногруппники чуть ли уши не заткнули. Прыгнула на него, обхватив ногами талию, а он закружил меня, сам не сдерживая смех и счастье за себя и свою сбывшуюся мечту!       — Я так рада! Боже! Ты такой молодец! — воскликнула я, расцеловывая мужское лицо через слово. — знала, что сдашь, потому что ты самый лучший скрипач, да!       — Помнится, ты говорила, что исполнять Паганини — проигрышный вариант.       — Не порть момент!       Цокнув языком в самой нелюбимой Оскаром манере, я притянула его к себе за шею и накрыла губы, целуя со всей любовью и гордостью. Не переставая восхищаться им, как человеком, как мужчиной, как скрипачом! Самым лучшим из всех.       И плевать было, что толпа его одногруппников разинула рты в жутком удивлении с происходящего между нами. Никто не ожидал такого поворота событий, что мы окажемся больше, чем просто два студента академии. И мне невероятно сильно захотелось отогнуть перед всеми средний палец, гордо заявив:       Это мой любимый!       — Жаклин, мне нужно кое-что сказать тебе, — слегка отстранившись, нахмурился Оскар. — пойдём прогуляемся и поговорим?       — Ты меня пугаешь, пупсик. — едва подавляя расползающуюся по лицу улыбку, я театрально испугалась, на деле действительно начиная переживать.       — Это не смертельно, честно.       Могло бы быть, если бы зачинщиком разговора не был Бартон.       Я дождалась, пока Оскар заберёт зачетку и грамоту у секретаря директора, сгорая от любопытства узнать, что такое он хотел бы мне сказать. Сотни предположений можно было насчитать с учетом того, как часто даже самые банальные вещи становились для него чем-то особенно важным для серьезного разговора. И гадать сейчас было сложно от того, что я все ещё витала где-то на седьмом небе от счастья, вспоминая, как усердно Оскар готовился к экзамену, как волновался сегодняшним утром, роняя из трясущихся рук все, что в них попадало.       А сейчас, когда его довольная мордашка показалась из-за угла раздевалки, и он галантно помог мне накинуть на плечи лёгкий плащ, его было не узнать. Все такой же растрепанный, немного потерянный из-за того, что, видимо, сам ещё не до конца верил в свою огромную победу, мял губы в неловкой улыбке и прятал смущенный взгляд.       И я никак не могла перестать любоваться им. Мы вышли на улицу и направились вперед по тротуарам, лишь бы просто прогуляться по Лондону, даже не думая, куда придём в итоге. На небе не было ни облачка, солнце ослепительно ярко освещало чистые, вымытые ночным дождем улицы. Я привыкла к серой, мрачной, туманной столице. Привыкла к вечному холоду, к тёплым шарфам и угрюмым лицам прохожих.       Сегодня город выглядел так, словно его раскрасили масляными красками.       Лучи солнца каждый кирпичик на домах подсвечивали, отчего некогда яркая красная и желтая краска, теперь обшарпанная в силу своего возраста, снова казалась живой. Всюду посажанная городскими ландшафтниками зелень пахла свежестью, так и хотелось подойти к оформленному кусту и вдохнуть запах сладких цветков.       Я будто попала в какой-то рай и, казалось, прежде никогда не бывала в этом месте.       Людей здесь было много: все они носились туда-сюда, в последние майские дни подготавливаясь в началу лета, что в Англии часто встречали большими праздниками в центральных районах. С их лиц спустя девять холодных месяцев сполз толстый слой хмурости, они даже приветливо улыбались, проходя мимо, и обязательно из вежливости останавливались возле цветных палаток, дабы попробовать какой-нибудь свежий фрукт с прилавка миловидных продавцов.       — Здесь так красиво… — оглянув тянущуюся вперед ровной полосой улицу, улыбнулась я. — что это за место?       — Я не знаю точный адрес, но ее называют улицей лета, — выдохнул Оскар и взял меня за руку, переплетая пальцы в крепкий замок. — на всем ее протяжении проникают лучи солнца, даже когда небо заволакивает тучами, можно найти хотя бы один. И цветы здесь потрясающие цветут с начала мая. Для тебя.       — Что?       Я повернула голову в сторону Оскара, замечая в его свободной руке скромный букет белых лилий, разбавленный ароматной лавандой, и ахнула.       — Откуда ты достал его?       — Лучше спроси, когда успел. — усмехнулся парень, передавая мне букет в руку. — ты так увлеченно рассматривала окрестности, что я бы успел собрать здесь все цветы!       — Почему не собрал тогда? — ухмыльнулась я в ответ, не упуская возможности подколоть его.       — Твоей красоты достаточно для меня…       Боже, Оскар сводил меня с ума одними своими комплиментами, не говоря уже о том, как мило он жмурил глаза, чтобы хоть как-то смотреть на меня в ответ из-за ослепляющего солнца.       — Спасибо тебе…       А я даже не знала, что и сказать ему. Кажется, ни одно объяснение того, как пылало мое сердце рядом с ним, не смогло бы доказать Оскару, как сильно он мне дорог.       Мы шли не спеша и молча, думая о чем-то отвлеченном. Я даже и забыла вовсе, что он хотел сказать мне что-то, потому что вид по сторонам открывался таким шикарным, что уделять внимание разговорам совсем не хотелось. И без слов хорошо было просто прижиматься к его плечу, дышать ароматом сладкого букета и слушать отдаленно играющую музыку.       Возле узкого переулка расположилась группа молодых музыкантов, играющая потрясающую музыку для прохожих. Только люди равнодушно проходили мимо, и мало кто даже взгляд кидал в их сторону, не говоря уже о том, чтобы хотя бы остановиться и послушать долю секунд старания, видимо, начинающих студентов.       Оскар тоже обратил на них внимание, с интересом оглянул музыкальную аппарату, разложенную на половину улицы, и как-то тоскливо улыбнулся. А он ведь был таким же, как и они. Играющим самому себе в тени моста для равнодушных людей, думающих лишь о своих заботах и делах.       Я видела тогда, как ему было тяжело смириться с наплевательством по отношение к своей музыки. И как он, не смотря на это, уверенно держался и продолжал играть, играть, играть на скрипке до посинения уставших пальцев. Мне тогда хотелось собрать все население планеты на Тауэрском мосту, привязать каждого человека ногами и руками к цепям и заставлять слушать до оглушения, лишь бы Оскар почувствовал себя действительно нужным.       Но никому, кроме меня, стоящей через пешеходную дорогу от него, в те промерзлые, зимние вечера он не был нужен. Чертовы деньги тогда не имели никакого значения для меня — одна его гордая за себя улыбка при виде зелёных бумажек в футляре стоила дороже всех моих сбережений, что я готова была отдать ему в руки просто так.       А отдала себя, получается, в тот момент, когда он со спины повалил меня в ледяной сугроб, а я начала оправдываться, что оказалась там случайно. И вот уже почти полгода я в глубине души винила себя за то, что тогда ещё в первый его выход на уличную игру не сказала ему, как красиво он играет.       — Потанцуем? — вдруг задал вопрос Оскар, остановившись на месте и вынув меня из воспоминаний.       — Сейчас? — я оглянулась по сторонам, рассматривая толпы ползущих по разным направлениям людей, и неуверенно улыбнулась. — Оскар, тут так много лишних глаз и…       — А когда тебя это волновало, м? — ухмыльнулся парень, протягивая мне руку. — где та самая Жаклин Мур, которая посреди ночи угнала двухэтажный автобус, а на следующий день гордо смотрела на него, застрявшего в кустах, в срочном выпуске новостей?       — Застряла в обаянии Оскара Бартона, видимо, — улыбнулась я в ответ, кладя руку на мужскую ладонь. — Такому образцовому мужчине нужно соответствовать.       Оскар положил вторую руку на мою спину и начал двигаться в такт медленной музыки, совершенно не обращая внимание на идущих мимо людей, что не упускали возможность косо поглазеть в нашу сторону.       — Не забывай, в ту ночь я был с тобой, и, стало быть, образцово показательным меня назвать уже нельзя.       Я подстроилась под его медленный темп, не понимая, куда деть свои руки, жутко желающие жадно обхватить парня за шею и притянуть максимально близко к себе.       — А если бы год назад тебе кто-то сказал, что через год ты, объевшись торта из просроченной муки, будешь нарушать законы вместе с какой-то сумасшедшей, что бы ты сделал?       Я наиграно прищурилась, внимательно следя за уголками мужских губ, ползущими вверх. Оскар ухмыльнулся и задумчиво взглянул за мою спину, будто размышляя над самым лучшим ответом, чтобы сразить меня наповал или на полном серьезе сказать:       — Я бы сразу же пошел знакомиться с ней.       Мы танцевали на виду у десятков незнакомых людей под живую музыку молодых музыкантов, старающихся играть мелодию как можно лучше для нас двоих.       — Ну и ну! — усмехнулась я, принимая его ответ с теплом на душе, но не без возможности вывернуть его наизнанку. — не пытайся задобрить меня, пупсик, ты не настолько смелый, чтобы связываться с настоящими дьяволом.       — У меня не было выбора, — пожал плечами Оскар, притягивая меня ближе. — дьявол сам сделал меня своим слугой.       Слугой дьявола, кажется, стала я сама. Потому что устоять на ногах под взором его влюбленных глаз было наравне подписать себе смертный приговор.       — Главное, чтобы дьявол и слуга были счастливы вместе, верно? — улыбнулась я, жмурясь от яркого солнечного света при повороте тела.       — Именно поэтому мы сейчас и танцуем с тобой!       Сколько мы вот так спокойно танцевали посреди улицу, я понятия не имела. Время то ли текло невыносимо медленно и мучительно приятно, то ли летело быстрее мчащейся по кругу крови через сердце. Которое я будто не ощущала, целиком и полностью погрузившись в момент уединенной близости между нами двумя.       Совершенно ничего не смыслящими в том, что будет дальше. В далеком будущем.       Или когда музыканты возьмут короткий перерыв из-за усталости играть для нас несколько песен подряд, и несколько раз извинившись, прервут наш первый танец.       Оскар не хотя отпустил меня, а я едва устояла на ногах, только сейчас поняв, что все это время буквально висела на его крепких плечах, пока он вёл меня в танце. Положив небольшую сумму в лежащую на дороге шляпу, мы направились куда-то дальше, просто вперед и снова за руки.       Романтический день, проведённый за долгими прогулками по городу плавно перетекал в сумрачный вечер. Но так хотелось, чтобы он и вовсе не заканчивался. Обойти всю Великобританию вдоль и поперёк оказалось бы мало, но Оскар изрядно устал после всевозможных событий этого дня, и не мешало бы дать ему отдохнуть и выспаться, поэтому тянуть его в противоположную сторону от Сиденхэма я не стала.       Свернув за угол, мы оказались будто на той же улице, с которой начали прогулку после сложного экзаменационного мероприятия. Только теперь вместо тёплых солнечных лучей кирпичные стены жилых домов грелись желтым светом уличных фонарей и классических люстр, выглядывающих через застекленные веранды лондонских кафе. А мои плечи подрагивали от заметной прохлады, что Оскар не оставил без внимания, сначала предложив свой пиджак, а затем и вовсе прижал к себе, стараясь согреть нас обоих.       И мне так не хотелось задавать этот вопрос, но интерес и тревога в момент молчания между нами заскребли душу, и я повернула голову в сторону парня, привлекая его внимание.       — Оскар, что ты хотел сказать мне? — невзначай поинтересовалась я, отводя взгляд обратно на дорогу.       — Не хочешь чаю? — вдруг отозвался он, напугав меня до ступора.       Перевёл тему. Сразу же. И занервничал, судя по убранной с моих плеч руке и отведенного в сторону взгляда.       — Можно…       С тремя десятками капель любого успокоительного, потому что былой настрой Оскара сказать мне что-то очень важное теперь казался не шуткой с его стороны.       Я не заостряла внимание на внутреннем волнении, стараясь всеми силами заставить себя отвлечься на приятную вечернюю обстановку вокруг. Оскар вслух перечислял названия встречающихся на каждом метре по пути кафе, не переставая расспрашивать меня, где бы я хотела остановиться. А мне было все равно!       Натянутое между нами напряжение стало какой-то идиотский шуткой, полным абсурдом, будто пару минут назад мы не жались друг к другу с нежностью, даже не думая о том, что могло послужить причиной внезапной проблемы. А ведь все таким и казалось. Хотя Оскар часто преувеличивал, любил приукрасить даже банальные пробл       — Туда или?.. — повернулся ко мне Бартон, указывая на парочку ближайших к нам кафе. — там как-то шумно, но…       — Какая разница? — огрызнулась я, совсем не хотя этого, отчего тут же закусила щеку изнутри, виновато опуская взгляд. — пойдём туда, где потише.       Благо он принял мой всплеск эмоций без обид и удивления, молча направившись к красочному помещению за полностью стеклянной стеной.       Прохладный майский воздух легким ветром проник в приоткрытую дверь одного из кафе, куда мы скоро юркнули, скрываясь от уличного шума. Людей было как ни странно мало, разве что веранда была переполнена голосами молодых ребят и влюбленных парочек, укутанных в тёплые пледы.       Выбор Оскара пал на самый дальний в зале столик, закрытый от чужих глаз высокой стойкой с разноцветной, ручной работы посудой. Хотя я была не против уместиться на мягком диванчике возле стены или за единственным свободным столиком для двоих на улице, но послушно прошла за Бартоном и молча приняла его вежливый знак с отодвинутым для меня стулом, присаживаясь на самый край от волнения.       — Оскар?..       — Закажем чай для начала? — улыбнулся он, резко перебив меня на полуслове.       Снова перевёл тему, будто специально оттягивал время и начало разговора, чтобы потом вывалить на меня всю информацию!       Я так пристально наблюдала за Оскаром, крутя в зубах тлеющую сигарету, пока он внимательно изучал меню и расспрашивал официанта о каждом втором слове, написанном на желтой бумажке, что бедный официант запинался и нервничал, пугаясь напряжения между нами.       Ещё десяток минут мы просидели в тишине, вслушиваясь в разговоры людей за соседним столиком и делая вид, будто все идет очень даже нормально. Я даже отчего-то старалась не смотреть на него, лишь бы не видеть, как он краснеет и мнется от испуга или волнения, будто вот-вот вскочит и убежит куда подальше.       Но вместо этого он придвинулся ближе к столу, когда официант принёс наш заказ, схватил ложку и пару раз судорожно поводил ею по кругу в кружке с чаем, после чего выпрямился и сложил руки на столе не в самом спокойном жесте.       — Жаклин, я узнал об этом сегодня после экзамена, — начал Оскар, взволнованно оглядывая мое лицо. — точнее, я знал об этом уже давно, но не думал, что когда-то попаду в этот список…       — Какой список?       О чем он говорил, я совершенно не понимала, от того становилось только тревожнее. По глазам казалось, будто он совершил жёсткое преступление и попал в список главных подозреваемых по уголовному делу, и то это было бы проще решить, чем что-либо другое.       — В нашей академии у студентов, сдавших финальный экзамен на пятом курсе, есть возможность на два месяца отправиться на гастроли в другую страну… — замялся Оскар, взяв меня за руки. — Жаклин, мне предложили поехать в Париж до конца июля, и я…       — Ты что, серьезно?! — вскочила я со своего места от неожиданности услышанного, да так, что чуть не повалила с ног несущего в руках три подноса официанта. — на гастроли в Париж?!       Оскар вскочил вслед за мной и, потянув за руку, усадил обратно на мое место, блокируя руки на столе.       — Да, я сам не ожидал этого. Эта возможность предоставляется только тем, кто сдал экзамен на высший балл, я правда не знал! Клянусь!       Раскраснелся то ли от переизбытка эмоций радости и гордости за самого себя, то ли от…стыда? Он будто начал оправдываться передо мной за то, что у него появилась возможность воплотить в реальность свою давнюю мечту. Отправится на гастроли и попробовать себя на большой сцене в роли настоящего скрипача!       — Ты с ума сошёл клясться мне, Бартон?! — возмутилась я, пихая его в плечо. — это же замечательно, пупсик! Тебе предложили поехать в Париж скрипачом на настоящие гастроли за заслуженный высший балл, а ты тут оправдываешься?!       — Я думал, ты не будешь рада, Жаклин, — искренне удивился Оскар. — тому, что мы не увидимся целых два месяца и…       — Боже, дурень… — закатила глаза я, хватаясь за мужские плечи. — Оскар, это твой первый и, возможно, единственный шанс проявить себя, как талантливого музыканта, перед сотней любителей скрипичной музыки! Или тебе больше нравится по два часа стоять на мосту и играть проходящим мимо людям, м?       — Я просто ещё не до конца осознал, насколько это серьезно, Жаклин, — поджал губы он в ответ. — я не уверен, что готов к такому шансу. Все-таки я ещё не настолько профессионал, чтобы так легко выйти на большую сцену и сыграть.       — О боже! Все бывает в первый раз, ты же сам это знаешь! — воскликнула я так, чтобы оглушить его и разом выбить из головы все глупые мысли. — даже не думай сомневаться и тем более отказываться! Ты сегодня исполнил Паганини перед комиссией, которая пять лет назад собственноручно подписала устав о том, что студентам запрещено играть его музыку и тем более на экзамене! А сейчас мне говоришь, что сомневаешься в себе?       — Я не сомневаюсь, я просто волнуюсь… — неуверенно заявил Оскар, и по одному его взгляду было видно, что он на самом-то деле очень сильно сомневается в себе.       — У тебя все получится, Оскар, я нисколько в этом не сомневаюсь… — и потухаю на глазах. — ты своим упорным трудом заслужил этого, и должен любыми способами доказать всему миру, что умеешь держать скрипку в руках.       Оскар усмехнулся, опустив голову и покачав ею, будто все ещё не веря, что действительно получил такое серьезное предложение в свою сторону. А я поджала губы, хмуро улыбаясь самой себе, потому что…       — Ты поедешь со мной, Жаклин? — вдруг спросил парень, с надеждой в глазах осматривая мое лицо.       — Нет, Оскар, я не смогу… — нахмурилась я, боясь сказать ещё хоть слово.       — Почему?       А он действительно поник ещё сильнее, чем когда начал этот разговор.       — Ты же знаешь, я не сдала апрельские зачеты, и отец требует, чтобы я шла на пересдачи, а их как раз растянули на весь июнь и июль.       — А сдать досрочно?       — Досрочно точно нет, но я попробую узнать, можно ли сдать их в начале следующего учебного года.       — Ну уж нет!       Теперь мы поменялись ролями, и Оскар взял на себя обязанность строго возмутиться с моих слов, будто передо мной сидел мой папа. Даже мимика лица и тембр голоса в точности повторились.       — Жаклин, не откладывай пересдачу на сентябрь, пожалуйста, — успокоился он, чуть ли не умоляюще смотря в мои глаза. — когда начнётся новая волна учебы, а у тебя будут висеть не сданные зачеты, ты сойдешь с ума!       — Но… — попыталась возмутиться я, но Оскар перебил меня.       — Я не хочу, чтобы из-за меня ты страдала потом и огорчала своего отца, правда! Это ведь всего на два месяца, и мы сможем общаться по телефону хоть круглые сутки!       — Но я все равно буду скучать… — нахмурилась я в ответ, падая в мужские объятия.       — Я тоже, но мы справимся!       И он обнял меня так крепко, будто в последний раз, прежде чем чувственно поцеловать. И я даже на миг забыла о том, как сильно я счастлива за Оскара. За то, что он так заслуженно оказался в шаге от исполнения своей самой большой мечты.       Гордый и довольный за себя и свой многолетний труд, светящийся ярче палящего на небе солнца Оскар заглянул в мои глаза и улыбнулся. А я улыбнулась в ответ, всеми силами стараясь скрыть внутри себя осознание, что будет очень тяжело.       На своем жизненном пути я повстречала многих людей, и все, как один, говорят о моей нестандартности, чрезмерной самовольности и свободе. А я просто человек такой. Который хочет смотреть на мир иначе — через запотевшее из-за дождя окно на еле пробивающиеся сквозь тучи лучи солнца.       Мне с Оскаром повезло, на самом деле, гораздо больше, чем ему со мной. Он даже на секундочку не может себе представить, что для меня он — самый ослепительный луч на фоне затянутого, мрачного неба, искать который хочется просто потому что.       Насколько сильно я люблю его просто за то, что он есть рядом со мной. Сидит, нервничает, мнет руками салфетку, смущаясь от каждого взгляда, но улыбается, как придурок, без причины, просто молча.       С человеком может быть скучно, весело, страшно, одиноко, счастливо, но именно просто хорошо бывает по истине очень редко. Оскар может раздражать, может бесить до такой степени, что хочется убить его. Может вызывать насмешку или искреннюю улыбку, может огорчать и обижать, и все это вместе дает такое мощное влияние на меня, что я непроизвольно ведусь на каждое его слово.       Чувствую себя, порой, глупой девчонкой, влюбившейся в самого крутого парня! А он ведь для меня и есть самый крутой. Сколько бы мужчин в моей жизни не было, будь то друзья, партнеры на одну ночь или парни для серьезных отношений, никто — ни один из них — не вызывал во мне такой сумасшедший спектр эмоций.       Мои необычные взгляды на жизнь смущали, порой страшно сердили каждого, кто оказывался рядом со мной. Да и мне самой мешали, когда я, как школьница, отдувалась перед всеми, кому нечаянно, просто в шутку, перешла дорогу. Иногда даже казалось, что я живу как-то неправильно. Должна, как и все другие, смотреть на мир трезвым взглядом и не путать понятия «жить» и «выживать», потому что все мы, по закону природы, созданы именно для второго.       И как же я была неправа! Когда увидела в мраке коридора зажатого в себе, напуганного, покрытого серостью Оскара. Как он горел злостью внутри, как желание вмазать обидчику рвалось наружу, но толстая оболочка принципиального смущения не давала эмоциям врываться наружу.       Нет, никто не видит в нем то, что вижу я. Он живет! По-настоящему живет своей музыкой, квартирой, сестрой и домашними заботами. Он как тот самый луч солнца рвется через полотно туч, пока остальные складывают руки и покорно ждут своего конца. В нем есть что-то таинственное, что с каждым новым днем мне удается раскрывать все больше и больше.       Он раскрепощается на глазах и обнажает свою истинную душу. Вечно настороженный взгляд глубоких голубых глаз выливается вместе с былой неуверенностью, он взрослеет и меняется в сторону победителя, выигравшего в лотерею билет в свободную от чужого мнения жизнь.       Я не знаю, может, это эгоистично считать себя своеобразным толчком к обнажению его истинного «я». Но он ещё вчера твердил, что не сдаст экзамен, потому что не настолько достойный музыкант, а уже сегодня строит планы на покорение Парижа.       — О чем задумалась? — послышался спокойный голос сверху, и я подняла голову, проводя щекой по его шее.       — О том, что ты… — задумчиво начала я, кинув взгляд за стекло окна.       И глаза оказались намертво прикованными к подсвеченной витрине на другой стороне улицы. Организм выпустил мощную долю адреналина, ударив в голову с такой силой, что я даже не осознала, как тело само подорвалось с места, и ноги понесли меня к выходу из кафе.       Оскар что-то крикнул мне в ответ и помчался за мной, отшвырнув в стену плетенный стул, что посетители восприняли встревоженно, посылая куда подальше нас обоих, но я даже не сказала ничего в ответ на грубые слова, вырываясь на заметно охладевшую улицу и, скоро перебирая ногами, направляясь вслед за своим взглядом.       Там, на другой стороне пешеходной дороги, на первом этаже старого, жилого дома ярким, тёплым светом горела стеклянная витрина богом забытого магазинчика. И в самом центре его на пластмассовом манекене висело ничем не примечательное пальто телесного цвета.       Я буквально ворвалась в дверь магазина, заставив колокольчик над ней прозвенеть похоронный марш для своего кошелька, и кинулась к манекену, благо, не успев схватить его с руками и ногами, потому что сзади меня снова окрикнул Оскар и схватил за плечо, резко останавливая на ровном месте.       — Что происходит, Жаклин? — строго поинтересовался он, явно не довольствуя тем, что я бессовестно убежала посреди разговора.       — Ты должен…нет! — приказным тоном отозвалась я. — ты просто обязан примерить это пальто, Оскар Бартон!       — Пальто? — ухмыльнулся Оскар в ответ. — Жаклин, сейчас лето и не так холодно, чтобы носить пальто.       Сейчас меня опять прорвёт эмоциями, но я и без того уже достаточно закипела за весь прошедший в напряжении вечер!       — Сегодня не холодно, а завтра ты уедешь, и я буду волноваться за твое здоровье, Оскар Бартон, не беси меня, просто надень это пальто на себя и покажи! — возмутилась я, срываясь практически до предела. — извини…я вся на нервах…       Оскар испуганно отшатнулся назад, чуть ли не руки перед собой выставляя с целью защититься от моего порыва гнева. И мне стало стыдно, что я уже начала срываться на него, хотя он не сделал ничего плохого и даже ещё не уехал от меня на два месяца.       — Я понимаю… — вдруг поджал губы он. — подожди минуточку.       Минуточка тянулась вечность, пока консультант помогал подобрать нужный размер и прятал Оскара за плотной занавеской примерочной, испытывая будто меня на терпение и прочность звенящих в ушах нервов.       Не знаю, что в голову мне стрельнуло, когда я совершенно случайно заметила эту неприметную, самую обычную из всех вещицу на витрине, но что-то внезапно вызвало в голове мысль, что есть в этом телесном пальто какой-то шарм.       Индивидуальность Оскара, его светлая душа в отличие от миллионов других серых и черных пальто, встречаемых на людях в туманном Лондоне.       — Ну что там? — крикнула я в занавеску, желая как можно скорее увидеть результат своего выбора, а лучше даже подглядеть через щелочку на медлительного парня.       — Оно висит на мне, как мешок, Жаклин, это смотрится глупо! — скоро выкрикнул он в ответ, явно возясь и запыхаясь от объема верхней одежды.       — Это называется оверсайз, пупсик, размер-то твой!       — Я родился в прошлом веке, любовь моя, и таких слов, увы, не знаю! — усмехнулся он, выглядывая наружу.       Внезапно он вышел из примерочной, пряча руки в глубоких карманах и смущенно опуская взгляд в пол, а я не смогла сдержать ни улыбки, ни ухмылки при виде его. Такого нелепого и растерянного мальчика в этом действительно огромном пальто, и в то же время делового и статного мужчины, пусть и не признающего своей красоты. Но как же оно идет ему!       — Оскар, ты выглядишь просто…изумительно…       Так по-настоящему, будто это пальто шили только для него одного и цвет подобрали, что надо, подчеркнув светлый оттенок волос и сияющие голубые глаза, все ещё хмуро и недоверчиво смотрящие в ответ на мое восхищение.       — Ну, цвет хороший, да, — оглянув себя в зеркало, задумался он. — но рукава… Они же как штанины и…       — Я тебе сейчас тресну!       — Понял, берём.       Оскар выставил вперед руки, показательно соглашаясь с моим предложением приобрести новую вещицу в его гардероб. И хотя я все ещё сомневалась в том, что идея купить теплую верхнюю одежду в летнее время года была хорошей, упустить шанс увидеть его в столь важном виде я просто не могла себе позволить.       И кажется, не прогадала.       В этом пальто некогда обычного Оскара Бартона было не узнать. Потому что он уже давно стал другим.       Тем, кого не знала даже я сама.

***

      Просторный зал шумел многоголосьем. Сотни людей слонялись туда-сюда, будто зомби, уткнувшись носами в телефоны, на экране которых им в ответ приветливо улыбались электронные билеты в долгожданный отпуск.       А для одного, спотыкающегося от волнения человека, в новую жизнь.       Строго настрого указав, Оскар вытащил меня из дома за четыре часа до вылета, около половины второго ночи, когда последним, на что я бы согласилась, было вылезти из теплой постели и двадцать минут стоять у подъезда в ожидании такси. А потом еще и поссориться из-за малейшей глупости и всю поездку сидеть по разные стороны заднего ряда машины, не разговаривая друг с другом, но молча и обиженно держась за руки.       И вернуться в пустую квартиру, где меня не встретят десятки вопросов о том, как я провела день. Никто не предложит на ужин несколько вариантов самодельных блюд. Вкусных или банальных — главное своими руками, с любовью.       — Ты там идёшь? — заметив, что рядом нет мужского силуэта, я остановилась на месте и заглянула за свое плечо.       Оскар тут же опомнился и догнал меня, цокая каблуками ботинок и колесиками чемодана по кафельному полу. И мне он вдруг привиделся таким беззащитным в огромном зале аэропорта, среди стольких чужих людей, с поджатыми губами и гулящими по лбу бровями, что сердце облилось кровью.       А как он там без меня будет?       Совсем один и не наученный жизнью?       — Кажется, этот выход.       Глаза сами поднялись с пола на стеклянные, матовые двери, за которыми скрывалось продолжение его уже одинокого пути к самолету, и я непроизвольно ухмыльнулась, судорожно покачивая головой.       Отчего-то совершенно не хотелось верить, что вот-вот, и он уедет. Пусть на два месяца всего, пусть мы будем созваниваться каждый божий день — я тут останусь одна.       Эгоистка.       Влюбленная до умопомрачения…       — Жаклин, у тебя все в порядке? — вдруг спросил Оскар, внимательно рассматривая меня, что мне даже стало неудобно под напором его взволнованного взгляда. — ты какая-то, как не своя, сегодня…       И последние две недели, что ежедневно слышу от него одно и то же: гастроли на два месяца в другой стране! Вдали от меня; благо, хотя бы на одной планете.       — Я буду скучать, Оскар… — тоскливо улыбнувшись, отозвалась я спустя долю секунд. — ты только пиши мне хоть иногда, ладно?..       Глаза так предательски защипало, и горло засаднило неприятное, горькое ощущение, будто прямо здесь и сейчас жутко захотелось закурить. И я бы и впрямь достала сигарету, не взирая на то, что находилась в зале аэропорта прямо рядом с табличкой о запрете курения, лишь бы хоть как-то угомонить прилив эмоций.       Но Оскар так нежно обнял меня, так медленно завёл руки за мою спину, продавливая чуть ли не насквозь в попытке прижать меня к себе как можно ближе, что все мысли о его отъезде напрочь вылетели из головы.       — Обещаю, буду писать чаще, чем иногда. — ухмыльнулся он, касаясь губами макушки.       — Но этого все равно будет недостаточно…       Было недостаточно даже сейчас этого глупого объятия. Хотелось, практически до нервного тика, влезть к нему под телесное пальто и нарушить все законы, но улететь вместе с ним!       — Любовь моя, я должен идти… — оторвавшись на миг от меня, вздохнул Оскар. — ну же, Жаклин, возьми себя в руки и не плачь.       А как объяснить это своим глазам, непозволительно бесстыдно выпускающим слезы на всеобщее обозрение? И как же совершенно плевать на данную эмоциям волю!       — Ты сам ревешь стоишь! — усмехнулась я, шмыгая носом и тяжело вздыхая от неловкости.       — А вот и нет! — в ответ заулыбался он, смаргивая выступающие слезы. — с чего бы мне вдруг реветь, если я вернусь через два месяца? Отдохнёшь хоть от меня.       — Ещё раз подумаешь, что я устала от тебя… — сжав ладонь на крепкой шее, улыбнулась я. — полетишь в багажном отделении в холодном виде, уяснил?       — Ты не представляешь, как я люблю тебя, Жаклин… — внезапно рассмеялся Оскар, оказываясь совсем близко ко мне.       Коротким, но полным чувств поцелуем подтвердил свои слова. Будто никогда не целовал меня так же чувственно, как сейчас на прощание. Я буквально забыла обо всем на свете на пару минут, отдаваясь мимолетной попытке насладиться друг другом сполна в последние минуты пребывания рядом, и даже звонкий женский голос, объявляющий о начале посадке, не вернул меня в серую реальность.       А у меня язык не поворачивался сказать то же самое, что он так спокойно произнёс вслух, потому что даже мысль о трёх, казалось бы, важных словах наворачивала на глаза слезы. Я не могла отпустить его плечо, пока он доставал из дорожной сумки документы, нащупывая свободной рукой ручку чемодана. Не смогла и когда он уже заглянул в мои глаза, намекая на то, что ему все-таки стоит поторопиться.       Я лишь молча улыбалась ему в спину, как полная дура, пока его сдержанный и все ещё неуверенный в себе силуэт удалялся все дальше и дальше.       — Напиши как только приземлишься, Оскар!       И окончательно скрылся за раздвижными дверьми.       «Расстояние — это испытание на прочность.» — говорили они. Но никто не поведал, как пройти его.       Не разрушив все одной случайной встречей.