<~>
30 июня 2022 г., 21:58
На улице сыро. На улице льёт грибной дождь, проезжающие мимо машины обливают грязными каплями, кожаные ботинки ступают на мерзкие лужи раз за разом. Сасори раздражён. Его чёрный ранец вымок до последней нитки со всеми лежащими в нём документами. Такая хмурая погода нагоняла тоску, грусть, негативные мысли и всё в этом роде. Сасори не был любителем жарящего солнца и горячего асфальта, однако проливной дождь и сгущающиеся тёмные тучи вертелись неприязнью где-то на подкорке мозга. Дождь — сплошное напоминание о ненавистном детстве, проведённом в одиночестве. Напоминание о том, что Сасори всегда один, положиться ему не на кого и доверить свою — никому не нужную, вообще-то, — никчёмную жизнь некому.
Сасори нравилась облачная, пасмурная погода. Когда небо затянуто слоем плотных светлых облаков, а солнечные лучи показываются проблесками лишь изредка. Спокойствие, размеренность, расслабленность витали в воздухе в такие дни. Сасори излучал те же самые ощущения. Карие глаза поддевались матовой скатертью безмятежности, уголки тонких губ иногда чуть приподнимались в подобии ласковой улыбки. Улыбка, конечно, ласковой не была, исключительно вежливой, но коллеги (почти незнакомые для Сасори люди так-то) желали понимать этот равнодушный жест по-своему и придумывали какую-то несуществующую симпатию красноволосого по отношению к ним. Симпатию в дружественно-рабочем смысле и ни в каком другом. И её правда никогда не существовало.
Сасори вспоминал, нет, Сасори ни разу не забывал о жестокости детей, людей и всех живых существ этого мира. В юности над ним всегда смеялись, мол, хобби у него странное и лепить живых людей из пластилина тоже как минимум странно. Хотя, его родителей живыми назвать категорически нельзя было. Ну, лежащих в холодной могильной земле трупов «живыми» язык назвать не повернётся. И, возможно, только поэтому Сасори пропускал замечания мимо ушей, продолжая попытки заполнить зияющую дыру в сердце пластилиновыми фигурками.
В средней школе обычное увлечение стало серьёзней. На место глиняным неаккуратным поделкам пришли деревянные вычурные статуэтки. Сасори пребывал в счастливом восторге от своих умений и, кажется, уже не обращал внимания на творящееся вокруг. У него было его личное искусство, а остальное отошло на второй, третий, четвёртый планы. Только вот ожесточённые одноклассники отвешивали не самые приличные оскорбления уже по поводу отстранённости и отчуждённости. Очень уж их касалось, видимо, поведение Сасори и его скрытность. Оловянных солдатиков, изготовленных красноволосым, беспощадно ломали, сжигали и уродовали самыми изощрёнными способами. Бабуля Чиё ему тогда сказала, что они просто завидуют его способностям, таланту и гениальности. Сасори был ей тогда безмерно благодарен и своими изготовлениями бахвалился перед её носом постоянно. Та его хвалила, не переставая.
Время летело быстро и незаметно, и Сасори даже заметить не успел, в какой момент Бабуля Чиё успела состариться. Состариться, заразиться каким-то серьёзным вирусом и слечь в больницу. Красноволосый испугался, надо сказать, очень сильно испугался. Мысль о том, что ему снова придётся потерять близкого человека, доводила до бесконечной тошноты, комом засевшей глубоко в животе, и бессонных ночей, проведённых в раздумьях на холодном балконе маленькой комнатки. В двух словах, да, он себя накручивал. Однако Сасори всё же был больше реалистом, чем пессимистом, и считал свои переживания вполне весомыми и правдивыми, поэтому начал морально себя готовить к предстоящему. Так и случилось. Через две с лишним недели телефонный звонок разрезал звенящую тишину погружённой в мрак спальни и заставил Сасори вздрогнуть — не проснуться, естественно, кареглазый бодрствовал, хоть веки так и норовили захлопнуться. Когда Сасори поднял трубку, с другой её стороны оповестили о почти мгновенной гибели Бабули Чиё. Акасуна напялил джинсы прямо на пижамные штаны, — что смотрелось как минимум нелепо, но его это сейчас волновало меньше всего — а флисовую кофту — на майку и поспешил в больницу, благополучно забыв запереть входную дверь на ключ. В бледных коридорах медицинского учреждения он столкнулся с розоволосой, видимо, медсестрой, на мгновение проскочила мысль о её неземной красоте, но эта мысль пропала также быстро, как и появилась, потому что не место и не время для знакомства с девушками. Сасори, запинаясь от волнения и от быстрого бега, — да и вообще, запинаться в ситуации, в которой он оказался, — вполне нормальное явление — попросил подсказать в какой стороне палата Чиё, медсестра проинформировала его, что направляется туда же и без слов, взглядом приказала следовать за ней. Сасори, как завороженный, тенью шёл за ней.
Эта картина бездыханной бабули Чиё, неподвижно лежащей на кушетке, запомнится ему, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Старушка смотрела в потолок пустыми тёмными глазами, а в руке… Несомненно, в руке покоилась деревянная кошка, та самая, которую кареглазый не так давно подарил бабушке. Стало больно, очень и неописуемо. Сердце сжалось, кажется, до мизерных размеров, а кислорода ощутимо стало не хватать. Та самая боль многолетней давности вновь проявила себя во всей красе. Сасори упал на колени перед кушеткой, чувствительно ударившись ими о керамическую плитку, взял в свои руки шершавую морщинистую ладонь бабули Чиё и упёрся твёрдым лбом в белоснежную простыню, разрыдавшись, совсем как маленький ребёнок. Та розоволосая медсестра копошилась где-то в углу палаты и с жалостью глядела на плачущего парня, борясь с горящим в ней желанием подойти и поддержать, положить сочувственно руку на плечо…
Сасори повзрослел, окончил школу и поступил в престижный институт на, что неудивительно, архитектурный факультет. Оправиться от кончины бабушки с трудом, но получилось, однако фотография родственницы в деревяной рамке и по сей день пылилась на рабочем столе. Красноволосый, в отличие от других студентов, учёбой наслаждался, ведь наконец-то можно заниматься любимым делом дни и ночи на пролёт, потому что преподаватели задавали что-то вроде «изготовить глиняную фигурку» или «начертить макет дома вашей мечты». Сасори с такими заданиями справлялся быстро, "на раз-два", отчего свободного времени у него появилось гораздо больше, чем было раньше. И это свободное время кареглазый тратил на прогулки на свежем воздухе, изучение меню всех ресторанов быстрого питания в его городе и… Что ж, верно будет сказать «сталкерство». В мягкой форме. Сасори в университете заметил розоволосую студентку с медицинского факультета, и она показалась ему смутно знакомой. Идею подойти и познакомиться красноволосый сразу отмёл, и на это имелось две причины: во-первых, кареглазый прекрасно помнил отношение людей к нему и был уверен, что эта девушка не исключение, а во-вторых… Ну, во-вторых, Сасори не хотелось опять стать обладателем близкого человека и потом этого человека терять с болью в сердце. Нет уж, хватит, натерпелся.
…В лакированных ботинках противно хлюпала вода, красные волосы неприятно липли ко лбу, а длинные тонкие пальцы тряслись от холода и пытались вставить ключ в замочную скважину. Вполне возможно, что завтра Сасори сляжет с температурой под тридцать девять, с надрывным кашлем и зелёными соплями, однако на данный момент это его не беспокоило. На данный момент хотелось лишь поскорее зайти в тёплый дом и упасть в родные объятия.
Входная дверь пискляво скрипнула и отошла в сторону, запуская красноволосого внутрь. Сразу в уши залилась приятная мелодия фортепиано, звучащая со второго этажа, запах розмарина и недавно, по всей видимости, приготовленного ужина сладостно оседал в лёгких. Сасори улыбнулся. Уютная обстановка умиротворяла, и все недовольства по поводу погоды моментально забылись. Ноги сами собой лениво поплелись на второй этаж. Сасори знал, что его ждёт наверху, и оттого становилось ещё счастливее, ещё радостнее, ещё блаженнее.
Изумрудные глаза засверкали при виде красноволосого мужчины на пороге зала, и Сакура ласково улыбнулась, но аккуратные пальчики с клавиш не убрала. На маленьком деревянном столике, расположенном справа от фортепиано, одиноко стояла стеклянная бутыль красного полусладкого вина, прозрачный бокал с объёмной чашей и квадратная чёрная тарелка с греческим салатом в ней. Сасори налил вино и, взяв фужер за ножку, подошёл к девушке, вслушиваясь в мелодию.
Изящная музыка наполняла комнату своим отзвуком, призывая к действиям. Кареглазый бесшумно опустился на колени перед табуреткой, на упругом сидении которого сидела девушка, аккуратно поставил бокал на гладкий пол и положил голову на бёдра Харуно. Красные волосы разметались на хрупких коленях, словно языки огня. Было тепло, мягко, а на душе так легко, что хотелось ликовать и смеяться звонко-звонко. Сасори завёл ладонь под шелковую майку Сакуры и начал выводить указательным пальцем замысловатые фигуры на плоском впалом животе, что втягивался от щекотливых ласк. И Розоволосая вдруг засмеялась заливисто, её смех сладостной истомой проходился Сасори по ушам и сердцу. Любовь вытеснила все негативные чувства и заслонила глаза. Сасори ослеп, и его взору предстал только вид смеющейся, розоволосой, любимой девушки с искрящимися изумрудными глазами. А о большем, в общем-то, Сасори и не просил.
— С возвращением, дорогой, — Харуно закончила игру и отняла хрупкие пальцы от клавиш, чтобы провести ими по алым волосам.
— Я дома… — кареглазый ластился к гладящей его руке и тянулся за осторожным робким поцелуем.
Ведь Сакура Харуно обещала, что будет с ним дольше вечности.
