Шесть смертей Уотана Шварца

Отец закрепил на моей шее веревку и вывел на улицу как собаку — едва поспевая за ним, я полз на четвереньках. Когда пытался встать на ноги, веревка впивалась в кожу и душила. Если бы отец позволил мне подняться, мы бы вышли за ворота куда быстрее.       Бросив меня к столбу у забора, он дал мне пощечину. Достаточно крепкую, чтобы я смог удержать равновесие.       — Поднимайся! — Отец встряхнул меня за ворот рубахи. — Поднимайся, сукин сын!       Опираясь на столб, я неуклюже встал на ноги. От удара в глазах все двоилось — казалось, словно собравшихся у ворот горожан в два раза больше, чем это было на самом деле.       Отец привязал мои руки к столбу. Я не сопротивлялся. Да и смел ли противиться его воле? Даже когда он с силою вжал мою голову в столб и привязал к оному поводок, я не молил о пощаде. Уже не молил. Я угодил в ловушку. И пусть не успел до конца осознать всю бедственность положения, понимал: со мной происходит что-то страшное, неправильное. Безысходность охватила все мое существо. Я не верил в то, что это происходит со мной. Верно, оттого все чудилось мне сном: перед глазами туманная поволока, в ушах — звон.       Обернувшись к зевакам, количество которых стремительно увеличивалось, отец выкрикнул:       — Разве мой это сын?! Это — урод! Моего сына — дорогого и любимого Уотана — семь лет назад забрал к Себе Господь! Как могли вы столь кощунственно злословить за моей спиной?! Как могли поверить словам юродивого ублюдка?! Не знаете вы разве, что эта лживая тварь, кою я пожалел, кою приютил великодушно в своем доме, прислуживает мне?! Был бы он моим сыном, отрекся бы я от него, увечного и обиженного самим Господом Богом?! Он посмел назвать меня своим отцом, а вы — поверили, какой стыд! Да будет же вам известно: тот, кто изъявил подобное неуважение мне — благодетелю вашему, — понесет строгое наказание!       Впечатленный сей пламенной речью и изголодавшийся по казням народ поддержал отца громкими возгласами. Никто не протянул руку помощи жалкому уродцу. Мне хотелось верить, что у них просто не хватило смелости выступить против отца. Что каждый стоящий здесь, на самом деле хотел помочь мне; что каждый, кто видел мои слезы, про себя жалел меня; что их немилосердные взгляды — притворны.       Также я был убежден в том, что виноват сам — если бы не назвал отца папенькой, не пошел бы сей дурацкий слух… Отец поступил так потому, что у него не было другого выхода. Да, у него просто не было выхода. Он должен был устроить это прилюдное наказание, чтобы развеять дурные сплетни. И только.       — Пятнадцать ударов достаточно, — обратился отец к слуге. — Бей прямо по горбу.       — Слушаюсь, мой господин.       Вооруженный розгою слуга разорвал рубашку на моей спине. Люди синхронно ахнули и отшатнулись назад. Подальше от отвратительного существа, так не похожего на них.       Тем временем горячий стыд перемежался во мне с парализующим страхом. Я хотел сбежать отсюда. Далеко. Спрятаться в таком месте, где меня не смогут найти. Я попытался отвернуться от толпы, с брезгливым любопытством изучающую меня, но отец завязал слишком крепкий узел — он сделал это намеренно, чтобы я не смог спрятать от людей ужасного лица. Тогда-то до меня и дошло, зачем накануне он отдал приказ коротко остричь мне волосы…       Когда на горб обрушился первый удар, я зажмурил глаза и вцепился пальцами в столб. Если человек, не отягощённый подобной ношей, получит удар по спине — это будет больно. Что же испытал я, трудно сказать. Горб болел долгие годы. От удара розгой же эта боль усилилась в сотни раз — слуга словно бичевал меня топором. На третьем ударе я вскрикнул, и услышал смех, прокатившейся по толпе. На пятом ударе — обмочился. Сначала я этого совсем не почувствовал — мое внимание было всецело отдано той нечеловеческой агонии, которой ударом за ударом меня обременял мой палач. Лишь потом понял, что мои старенькие потертые штанишки неприятно липнут к ногам. Было холодно. Но несмотря на немилосердные февральские порывы ветра, я весь горел.       В тот день я умер во второй раз.       Первой смертью ознаменовалось мое рождение — рождение, которого не должно было случиться. Если бы я не родился, отец никогда бы не привязал меня к столбу. Не было бы в тот день столько боли и унижения.       Если бы я родился таким, как все!

***

За неделю до этого

      Из-за приезда Мурреев из Несбитта все в доме были крайне взволнованы. К нам никогда раньше не приезжали гости издалека, да еще и такие знатные и уважаемые. Что может быть общего между шотландским лордом и захудалым, лишенным чина бургомистра немецким дворянином? Эта новость разлетелась по Кведлинбургу со скоростью выпущенной стрелы. Разное судачили — и что лорд намерен женить своего старшего сына Клеменса на моей сестре Аделаиде, и что сам овдовевший год назад лорд был полон чаяний просить руки и сердца Аделаиды. Тем не менее мы этим слухам не верили. В день приезда Мурреев Аделаида сказала мне, что лорд — посланник, и, должно быть, приехал к отцу по делам Тайного Магического Совета.       — Но отец — не маг, — отвечал я сестре. — Совет уже давно не приглашает его на собрания. Ты же знаешь: подчас матушка была жива, отца в Совете жаловали, но сейчас…       — Быть может, — сказала Аделаида, — лорд узнал, что маг — ты, Уотан? Он ведь знал нашу матушку! Вдруг он хочет забрать тебя отсюда? Я была бы так счастлива, если бы ты уехал! Тебе больше не пришлось бы до отдачи часов ночных служить отцу. Лорд обучил бы тебя пользоваться твоей силой. Я уверена, ты бы стал лучшим его учеником. Поверь: матушка хотела бы, чтобы ты пошел по ее стопам и стал посланником.       Я взял Аделаиду за руку и взглянул в ее глаза, полные искренней надежды.       — Ты добра ко мне, сестричка, однако отец велел мне сидеть здесь до уезда гостей. — Я обвел стены чердака тоскливым взглядом. — Он стыдится меня.       — Уотан…       — Не утешай меня, Аделаида. Отец видеть меня не желает, не говоря уже о том, чтобы показывать гостям. Думаешь, сделал бы он меня своим слугой, если бы так сильно не стеснялся моего… уродства?       — Не говори так! — Аделаида сжала мои ладони. — Обещаю: я продолжу поиски, отыщу целителя и он избавит тебя от страданий.       — Матушке этого так и не удалось. Мои надежды умерли в тот день, подчас она отправилась в Англию и не вернулась. Прошу тебя: не повторяй ее ошибок, я не могу потерять и тебя. Только благодаря тебе и твоей любви я еще жив.       Аделаида протянула ко мне руки и крепко обняла.       — Только ты без страха смотришь на меня, — прошептал я ей в плечо. — Только ты считаешь меня человеком…       Отстранившись, Аделаида приложила руку к моей опухоли, нависшей над правым глазом и почти полностью его закрывающей. Мой безобразный вид не смущал ее светлых очей — вопреки всем несовершенствам, сестра искренно любила меня. Довольно часто я чувствовал ее жалость к себе — щемящие сердце импульсы. К тому времени я был совсем неопытен в колдовстве, поэтому не мог блокировать чужих чувств — жалость Аделаиды тотчас же передалась мне, пронизав грудь болезненным всполохом.       — Ты и есть человек, Уотан.       — Помнишь, что отец сказал? «Здесь, не иначе как дьявол постарался, ибо я отказываюсь верить в то, что к тому приложил Свою преподобную длань Господь»…       — Ты не должен слушать то, что говорит отец, а уж тем более — запоминать его слова. Каждое живое существо — чудо Господне. И ты не являешься исключением, Уотан. Не ищи в себе недостатки, посмотри на достоинства.       — Какие у меня могут быть достоинства? Не обманывай ни меня, ни себя, Аделаида, я — урод.       Я отвернулся и закрыл лицо руками. Но Аделаида не сдавалась. Она погладила меня по плечу и сказала:       — Посмотри, какой прекрасной кожей тебя одарила природа — она нежна, как шелк. А волосы? Ах, он еще жалуется!       Я смущенно хихикнул.       Аделаида была права — волосы являлись единственным, чем я мог ничтоже сумняшеся гордиться. Смоляные кудряшки, вьющиеся крупными кольцами — да, они и впрямь были чудесными. Отчасти даже спасительными — благодаря им я мог прятать лицо от слуг. И пусть все в доме меня знали, а за его пределы я никуда не выходил, за волосами я чувствовал себя, словно за каменной стеной.       — Аделаида, — сказал я, — пока я в заточении, позаботиться об Эйке будет некому. Она вот-вот окотится. Если это возможно, прошу тебя, проследи за ее родами. Должно родиться три здоровых котенка; однако Эйке уже немолода — кто знает, что может случиться?       — Обещаю, — сказала Аделаида, — я не брошу старушку Эйке. Однако и ты должен мне кое-что пообещать: если боли в спине усилятся, не стыдись обратиться ко мне за помощью. Кто, как не я, внемлет твоим незаслуженным страданиям? Я принесу тебе еще отвар из шиповника. Хоть сто тысяч отваров, только не молчи! Теперь, когда мы не можем видеться чаще, я крайне волнуюсь о тебе.       — Не волнуйся. Боль уже отступила.       Аделаида поцеловала меня в лоб и встала с лавочки, служившей мне временным ложем. Она пообещала зайти еще вечером. Оставив меня наедине с тетрадью и пастелями, сестра покинула чердак.       В тот день я дорисовывал очередной ее портрет. Мне доставляло большое удовольствие передавать на бумагу редкую улыбку, тяжелые белокурые волосы, юность и изящество сестры. Аделаида была моей музой: моей Симонеттой Веспуччи, моей девой-чаровницей Лорелеей из сказок, что матушка рассказывала нам на ночь. Словом, ее удивительная красота овеяла бы вдохновением ни одного художника.       Тогда Аделаида только вступила в цветущую пору юности — того прекрасного возраста, когда все на свете кажется беззаботным и романтичным, когда душа трепещет от предвкушения встреч с любимым, когда каждый день представляется погожим, даже если за окном дождь. Однако эти невинные волнения, преисполненные особым очарованием, не настигли сдержанную во всем Аделаиду. Насколько я ее помню, она всегда была взрослой. Наученная жестокой действительностью, в свои семнадцать Аделаида была бесстрастна к чаяньям сверстниц. Ей пришлось взвалить на свои хрупкие плечи уход за недужным братом. Оберегая от жестоких обид и отдавая все силы на то, чтобы поддерживать его здоровье самостоятельным, оттого не всегда правильным, лечением, она вела отчаянную борьбу со светом и с самой природой. Безусловно, я был благодарен ей за столь завзятую опеку, но мне было грустно видеть ее — молодую и прекрасную — вянущей под тяжестью чужого бремени.       У Аделаиды не было молодости — я ее отнял.       Услышав за окном мягкий голос сестры, я отложил пастели и позволил себе отвлечься от портрета, на удивление весьма достойно выполненного. Из-за того, что я почти все время был занят работами по хозяйству — убирался в конюшне, таскал тяжелые мешки с овсом, занимался благоустройством небольшого садика за домом, драил полы в доме и начищал их воском — сидеть на одном месте целый день оказалось сродни пытке. Спина, находящаяся под тягостной ношею горба, причиняла нестерпимую боль.       Отодвинув в сторону изъеденную молью занавеску, я осторожно выглянул в небольшое треугольное оконце. С чердака было видно задний двор — мой любимый садик, обвитую плющом беседку и миниатюрный фонтанчик, в котором купались воробушки. Я мог часами наблюдать за тем, как весело они разбрызгивают крылышками водяные брызги. Воробушки бы и на сей раз привлекли мое внимание, если бы я не увидел у фонтанчика Аделаиду, беседующую с Клеменсом, о коем уже имел честь упоминать ранее.       Тогда мне впервые представилась возможность увидеть его. Это был привлекательной наружности юноша, с выразительным профилем, идеальной кожей и золотыми локонами, ниспадающими на плечи пышными завитками. Его изящный, крепкий стан, сочетающий в себе, кажется, все каноны идеального мужского сложения, произвели на меня сильное впечатление. В точности так же, как и роскошное платье: бархатный кафтан, украшенный серебряными узорами, искрящимися на солнце радужными бликами.       В ответ на тихую фразу сестры Клеменс обаятельно улыбнулся.       Я спрятался за занавеску. Мне вдруг стало не по себе при мысли, что он — молодой человек, наделенный столь исключительной красотою, — может увидеть меня. С чувством крайнего смущения я отошел от окна, неуклюже споткнувшись о дощечку в углу.       Внутри уже разливалось благодатное тепло, даже боль в спине на какое-то мгновение притупилась. Чувство профессионального восторга творца безупречной моделью вдохновило меня тотчас же взяться за тетрадь с рисунками. Я открыл чистый лист, снова подошел к окну и успел сделать набросок своего нового протеже, прежде чем он отвернулся.       Я так увлекся своим вдохновенным творчеством, что и не заметил, как день подошел к концу. А Аделаида так и не зашла справиться о моем здоровье. Пунктуальная во всем, она бы не забыла обо мне, ни в коем случае не забыла бы! Предчувствуя дурное, я стал прислушиваться ко всем звукам в доме, что оказалось в значительной степени проблематично. Все из-за вредителей — под половицами шуршали мыши, им в аккомпанемент о низкий потолок бились жирные мухи. Несмотря на то, что отец приказал запирать дверь чердака на ключ, я чувствовал себе уязвимее, чем если бы находился «на свободе», потому что запертый ничем не мог помочь сестре.       К счастью, с ней не случилось ничего плохого, и она все-таки пришла, однако, к моему немалому огорчению, в мрачном расположении духа. Прикрыв дверь, Аделаида бросилась в мои объятия и зашлась в самом неутешном плаче, какой мне только доводилось наблюдать у нее раньше.       — Что случилось, Аделаида? — спросил я. — Расскажи мне: кто тебя обидел?       — О, Уотан…       Ей потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя. Я был рядом — ни на секунду не выпускал ее руки, гладил по плечу и молча ждал, когда она успокоится и все мне расскажет. Наконец утерев слезы, Аделаида посмотрела на меня.       — Уотан, отец выдаст меня замуж за старого лорда Несбитта…       — Что?! — вскричал я. — Нет! Не бывать этому!       — Лорд обещал выплатить все его долги, ежели он отдаст меня ему. Ах, как я несчастна, Уотан! Как несчастна твоя сестра!       — Мы сбежим, Аделаида, — сказал я, полный решимости тотчас же ринуться прочь, в неизвестность, которая, однако, немало меня не страшила. Откровенно говоря, я боялся другого — всю жизнь провести под немилосердным взором хозяина, быть зависимым от него. В конце концов, так никогда и не вдохнуть аромата свободы, присущей каждому живому существу.       — Сбежим, — продолжал я, — в такое место, где нас никто не знает, и никогда не найдет! Будем жить вдвоем, будем зарабатывать на жизнь самостоятельно. А может быть, найдем в тех краях, куда собрались, целителя, который сделает меня обычным человеком, и я смогу стать посланником, как хотела наша матушка! Это было бы так замечательно, сестричка! Тогда бы я смог обеспечить нам безбедную жизнь — мы бы ни в чем не нуждались, мы бы…       — Ах, глупенький, — перебила меня Аделаида, — да как же мы сбежим? Отец этого не допустит. А ежели и сбежим, он рано или поздно нас отыщет. Особенно теперь, подчас лорд здесь.       Воистину ребяческий энтузиазм, с которым до этого я смотрел на побег, вмиг улетучился. Да и откуда у двенадцатилетнего ребенка возьмется ума трезво взглянуть на действительное положение вещей, взвесить все риски, опасности и в конце концов — все трудности побега? «Действительно, — подумал я, — лорд — влиятельный человек, он найдет свою молодую невесту и на краю света…»       Мне лишь оставалось непонятным, как он, благоразумный и рассудительный (так о нем говорили), мог позволить свершиться подобному бесстыдству? Насильно женить на себе совсем еще юную девушку! Я сейчас же возненавидел этого старого прелюбодея, чего до этого никогда себе не позволял. Ненавидеть ближнего своего — страшный грех, а только тогда мне было не до Божьих заповедей. Я любил свою сестру — воплощение света, милосердия и добра. Как мог я желать ей подобной участи?       — Я думал, он — хороший человек…       — Пойми же, он — лорд, Уотан, — сказала Аделаида. — Здесь, на Погосте, он пользуется недюжинной властью. Сам лорд Муррей из Несбитта — подумай! Разве у таких людей есть сердце? Разве есть в его черствой, циничной душе место состраданию?..       На последних словах голос Аделаиды предательски дрогнул, она снова низко опустила голову и спрятала лицо в ладонях.       — Не плачь, милая сестричка, — сказал я, погладив ее по шелковистым волосам. — Мы обязательно что-нибудь придумаем…       — Муррей увезет меня в свое проклятое поместье, — сокрушенно сказала она. — Однако знай, Уотан: я заберу тебя с собой. Мы никогда не разлучимся, никогда! Обещаю!       — Аделаида…       — Что бы ни случилось, я всегда буду с тобой. Я обещала матушке. Я не нарушу этой святой клятвы!       — Что ты здесь делаешь?! — раздался густой бас отца в пороге комнаты. — Я же запретил тебе являться к нему!       Не успели мы с сестрой обернуться, как отец уже оказался рядом с нами. Схватив Аделаиду за руку, он было грубо потащил ее к выходу, но я вцепился в его плечо:       — Пожалуйста, папенька!..       Отец отпихнул меня в сторону.       — Пошел прочь, грязная тварь!       — Не трогайте брата! — выкрикнула Аделаида, пытаясь вырваться.       — Он тебе не брат!       — Он — мой брат! Ваш сын!       — Сын, говоришь? — сказал отец, выпустив руку сестры. — Я покажу тебе, какой он мне сын!       Нагнувшись за дощечкой, о которую совсем недавно я споткнулся в порыве нежного увлечения, отец замахнулся и нанес удар, в аккурат пришедшийся мне по плечу. Я не успел вовремя отскочить в сторону, зато интуитивно прикрыл голову руками.       — Не надо! — взмолился я. — Папенька, пожалуйста!..       — Не трогайте его! — услышал я отчаянный выкрик сестры. — Не трогайте его!       Отец замахнулся снова. На сей раз удар пришелся мне по локтю. Я рухнул на пол. Отец наносил удары снова и снова. По плечам, рукам, спине. Точнее — горбу, который был ему так противен.       На мои отчаянные мольбы о пощаде и крики Аделаиды вскоре сбежались почтенные гости и слуги. Когда отца оттащили от меня, я был весь в крови. Но почему-то совсем не чувствовал боли.       Быть может, потому, что боль душевная оказалась стократ сильнее боли плотской?..