Шесть смертей Уотана Шварца

По дороге домой папа вкратце поведал, как теперь обстоят дела на Погосте. Фальшивый дневник, несмотря на старания господина Лисовского обелить нас перед светом, продолжал подогревать любопытство сплетников. Ведь верить в ложь и грязь куда интереснее, чем в истину и чистоту. Также не следует забывать о том, что у Леманна была слишком безупречная репутация, кто бы поверил, что он содержал вертеп, в коем мучил, шантажировал и унижал людей? Об этом знало лишь тайное общество, в которое входили вышестоящие, однако они правды так никогда и не раскрыли — конечно же! — а быть может, полагали, что я не заслуживаю подобной чести. Вынужденный проститут или свободный — не имеет значения; все одно — охаверник, совершавший неблаговидные поступки, достойный кары и осуждения. Словом, в глазах общественности мы остались предателями и негодяями, и о наших «смертях» особенно не жалели. Только бедного Стю, коего «охамутала» эта бестия Аделаида, да детей, не причастных к грехам родителей. Обо всех остальных вспоминали не иначе как с отвращением.       …Завидев нас издалека, Стю выронил топор, которым рубил дрова. Играющие в мяч с Зельмой Анели и Мэриан притихли. Обычно они встречали нас, выбегая на дорожку с распростертыми в стороны руками. Но реакция Стю сбила девочек с толку, ровно как и незнакомый человек в плаще, идущий рядом с нами.       Первой, кто вышел из оцепенения, увидев барона, оказалась Шеннон. Она прыгнула в его объятия и сказала, что мы не теряли надежды и очень его ждали. Аделаида и Элизабет учтиво поклонились и встретили его милость со всем радушием, словно еще вчера горячо не доказывали мне, что я не должен тешиться заранее обреченными на провал ожиданиями на его приезд. Мадам Лелюш, завсегда держащаяся нейтралитета во всех наших перебранках, встретила папу спокойно и доброжелательно. Грегор же, чего и следовало ожидать, встал на дыбы. В отличие от тихой мадам Лелюш он был, как вы знаете, человеком, склонным к свалкам и подстрекательствам; позже выяснилось, что именно Грегор подговорил Стю и девушек «образумить» меня.       Прищурившись, закинув полотенце на плечо и скрестив руки на груди, он фыркнул:       — Явился, значит.       Все еще стоя в пороге, папа нахмурился.       — Сэр?       — Все сердце мальчонке извел! Три года он тебя ждал, как преданная собачонка! Три года сидел на холме — на солнцепеке, в мороз, в дождь, в ветер! А ты явился только теперь?!       — Грегор, — сказал я, делая шаг вперед и закрывая отца собой, — я очень ценю твое волнение обо мне, но… вины его милости тут нет. Господин Лисовский задержал его.       Грегор шумно выдохнул, как бык, готовый уничтожить любого, кто покажет ему красное полотнище. Не сводя с папы враждебного взгляда, он был готов и далее сыпать оскорблениями, когда бы я не сообразил пригласить папу в гостиную — отдохнуть с дороги. Шарль кивнул мне: я все улажу, ступай.       Папа чувствовал себя вполне комфортно в обществе людей, частью ему не знакомых. Я же, напротив, был напряжен. В те дни, несмотря на изъявления абсолютной преданности и любви со стороны отца, я ждал предательства — что проснусь однажды утром и не обнаружу его в доме. Поэтому изо всех сил старался быть хорошим сыном — и из меня вышел бы неплохой угодник, если бы Шарль, обеспокоенный столь резкой переменой в моем поведении, не сказал:       — Не нужно удерживать его. Он никуда не уедет.       — Думаешь?..       — Знаю.       — Быть может, ты поговоришь с ним?.. Ну, спросишь как-нибудь… ненавязчиво, вынашивает ли он подобные мысли?..       Шарль ни секунды не колебался, когда ответил:       — Конечно, поговорю, Уотси, если тебя это успокоит.       После того, как Шарль поговорил с отцом, тот стал еще сильнее опекать меня и еще сильнее демонстрировать ко мне свою любовь, совершенно несправедливо полагая, что не достоин моей любви. В этом вопросе мы оказались поразительно похожи. Впрочем, как выяснилось вскоре, не только в этом…       Но вернемся же обратно в день его приезда!       Пока Шарль и Грегор накрывали на стол и, судя по всему, выясняли отношения, мы с девушками решили показали папе дом.       — А он больше, чем я ожидал, — сказал он. — Надо же.       — В будущем году мы с мужем планируем переехать в дом по соседству, — сказала Аделаида, подведя папу к окну и указыв на неказистую пока постройку напротив. — Так что места будет еще больше.       Затем мы проводили папу в его покои — они были совсем небольшими, но он сказал, что ему везде будет удобно, лишь бы рядом со мной. Я же, хотя и пребывал на седьмом небе от счастья, не до конца верил в происходящее. И на то, пожалуй, было две причины: во-первых, я сам уже разуверился в том, что отец когда-нибудь приедет, во-вторых, никак не мог привыкнуть к тому, что мой родитель может быть так добр ко мне. Казалось, меня обманывают — словно я наблюдал что-то неправильное, аморальное. Когда он протягивал ко мне руки и в очередной раз дарил поцелуями, я терялся и чувствовал себя виновато, словно не заслуживаю подобной ласки. Герр Шварц ведь потеплел ко мне только тогда, когда сошел с ума. До этого он и слышать обо мне желал — малодушная жестокость его оставила неизгладимый отпечаток в моем сердце. К слову, весть о скоропостижной кончине его пришла незадолго до того, как папа приехал.       За ужином он наконец рассказал, как жил все эти годы после того, как узнал правду.       — После посещения поместья Эбнера, я отбыл в Алжир по делам приятеля. Письма я получил только в феврале — тогда и собирался отправиться за вами, но Лисовский предупредил, что поступать так не совсем разумно. Вернувшись в Мюнхен, я признался во всем Хелен. Она поддержала мои стремления и не возражала, когда я сообщил, что не останусь на Погосте, и при любом удобном случае отправлюсь к сыну. Чтобы ни у кого не возникло подозрений в моей смерти, накануне отъезда Лисовский выслал мне паспорт и рекомендации в алжирский Совет на должность проводника в один постоялый двор. Я снова отправился туда. Там и произошел побег. И вот я здесь.       — Значит, фрау Дёниц не возражала? — спросил я.       — О нет, она была рада тому, что мы наконец воссоединимся.       При этих словах папа накрыл мою руку своей. Я ответил ему взаимностью, совсем не обратив внимание на то, что Аделаида и Стю переглянулись, а Грегор — недовольно поджал губы. Позже об этом мне рассказал Шарль.       — У фрау Дёниц большое и доброе сердце, — сказал я. — Я счастлив, что она не считает меня злодеем.       — Злодеем? — удивился папа. — Как можно? Ты дитя, Уотан. Невинное дитя. Кого и следует считать злодеем, так это меня.       — Полно вам, — сказал Грегор. — Раз вы отказались от сытой жизни там, значит — чего-то да стоите.       — Грегор. — Шарль взглянул на него укоризненно. — Замолчи.       — Правда, Грегор, — поддержал его Стю, — хватит уже дуться. Барон здесь. И был бы здесь раньше, если бы не вынужденная задержка.       — Откуда мне знать, — сказал Грегор, — что он это не выдумал? Быть может, он эти три года думал, ехать ли ему сюда или нет? Чтоб ты знал, Георг, твой сын ждал тебя каждую минуту.       — Можете быть уверены, сударь, — ровно сказал папа, — я ни секунды не сомневался в том, что уеду.       — Извините Грегора, герр Дёниц, — сказала мадам Лелюш, — он бывает остер на язык.       — Достопочтенная мадам, — сказал Грегор, сделав издевательский кивок головой, — и вы извините меня, к счастью, я — не льстец, такова моя натура! Что же до тебя, барон, то мы тебя совсем не знаем. Время покажет, кто ты и что из себя представляешь.       Папа не стал возражать. Он сносил все колкости и откровенно оскорбительные речи Грегора стоически. Возможно, он чувствовал, что заслуживает осуждения, поэтому не противился тому, позволяя поливать себя грязью. И это продолжалось ни один день и даже ни одну неделю.       — Не нужно, ангел мой, — спокойно говорил отец всякий раз, подчас я, воспламеняясь, намеревался высказать Грегору все, что о нем думаю. — Пусть привыкнет.       После ужина мы отправились в гостиную, где совсем скоро остались наедине.       — Ты так изменился, — сказал папа, убирая кудряшку мне со лба.       — Изменился? Правда?       — Правда. С прошлой нашей встречи ты стал выглядеть гораздо лучше. Поправился, щечки налились румянцем, глаза блестят. Я так счастлив видеть тебя здоровым и улыбающимся.       — Это правда. Я очень счастлив.       — Шарль, как я понимаю, близок с тобой? Его дочь называет тебя отцом.       Я сглотнул.       — Да, Мэри наша дочь, мы любим друг друга. Надеюсь, это не проблема?..       — Нет-нет, пусть так, если рядом с этим человеком ты чувствуешь себя хорошо.       — Значит, вам это… не противно?       — Как мне может быть противно то, что делает счастливым моего ребенка?       — Я… ах, у меня нет слов! Вы правда не против?..       Отец рассмеялся.       — Право, меня умиляет твоя реакция на сей предмет! А что, если бы я восстал против вашей любви, ты бы отказался от Шарля? Думаю, нет.       — Вы правы. Шарль — моя любовь. Если не будет его, не будет и меня.       — Это волшебное чувство. И коль ты испытываешь его рядом с этим человеком, я не смею тебя отговаривать от него, а уж тем паче — судить вас. Уж кому подобным и заниматься, так точно не мне! Я сам последовал однажды за своей любовью — и был счастлив. Даже в те короткие моменты встречи я полагал себя счастливейшим из смертных подле нее — той, которая подарила мне это чувство. Но… — Папа опустил глаза и выдержал паузу, порядком меня обеспокоившую. — Я теперь никому не доверяю, Уотан. Да, Шарль с тобою весьма бережен и ласков, однако это при нас. Подчас вы остаетесь наедине, не позволяет ли он в отношении тебя грубость? Быть может, ты позволяешь ему что-то, что тебе неприятно? Быть может, Шарль пользуется твоей беспомощностью на правах хозяина — того, в чьем доме вы теперь обосновались? О, я не хотел тебя расстроить, мой ангел! Пойми меня и не осуди за эти слова; ты сам — отец, ты сам, верно, не находишь себе места, когда кто-то обижает твое дитя. Просто… учитывая то, через что тебе пришлось пройти, я беспокоюсь, что ты не можешь иначе — не можешь дать отпор и терпишь. Мне бы хотелось ошибаться. Очень хотелось. Но если это так, если это правда, ты всегда можешь поделиться этим со мной, — папа взял меня за руки, — и вместе мы решим любую трудность.       — Ну что вы? Всю нежность, кою Шарль демонстрирует на людях, остается таковой и когда мы наедине.       — Ты честен со мной, Уотан? Не обманываешь меня?       — Не обманываю. Я научился любить себя, и больше никому не позволю сделать себе больно.       Папа долго не мог забыть той сцены. Всякий раз его глаза наполнялись слезами, когда он вспоминал жесткого изнасилованного сына, серого от ужаса, связанного веревками, со сломанной рукой, заломленной назад, покусанного и задыхающегося. Таким он впервые увидел меня. Таким запомнил на всю оставшуюся жизнь. Мне так и не удалось доказать ему, что я уже не тот несчастный мальчик, коего его племянник отдал на съедение сластолюбцам. Не смог доказать, что все это в прошлом. Папа продолжал оберегать меня как неопытную девицу: держал под руку и никогда не оставлял в мужской компании одного. Нет, он вовсе не думал, что все эти мужчины вдруг набросятся на меня и растерзают, ему думалось, что мне страшно оставаться с ними наедине. Вопреки тому, что я обладал смертоносным даром и мог отшвырнуть противника одним взмахом руки, папа всегда говорил: «Я знаю, какой ты сильный, Уотан, и как могущественен твой дар, однако я — твой отец, не лишай меня удовольствия присмотреть за тобой. Мне так спокойнее».       Впрочем, мне общество папы никогда не досаждало — я был рад, что он так озабочен моей безопасностью. Лишенный отцовской любви в детстве, я стремился к ней теперь, и не видел ее излишней или подавляющей мою волю. Соседи удивлялись, мол, как, дожив до двадцати с лишним лет, я остался таким послушным, почему слушаю каждое слово отца и «едва не заглядываю ему в рот», когда давно должен был обзавестись собственным мнением? Я пожимал плечами и кротко отвечал, что папа не может быть мне врагом, он желает мне только добра, и мой сыновий долг — отвечать ему благодарностью и прислушиваться к его советам.       — Ах, чуть не забыл! — сказал он, вынимая из кармана пакет. — Хелен велела передать тебе вот это.       У меня замерло сердце. Хелен написала ко мне!       Я принял конверт дрогнувшей рукой. Пальцы предательски задрожали и скрючились. Это был первый раз, когда папа увидел приступ.       — Ничего, — сказал я, зажав руки между колен, — сейчас пройдет.       — Отчего это у тебя?       — Это со мною с детских лет. После преображения прошло, однако был визитер, которому вздумалось… в общем, Леманн преобразил меня обратно горбуном и после — руки периодически сводит судорогой.       Папа сдержанно кивнул. Я чувствовал, как внутри у него все всколыхнулось. Ему хотелось обрушить на Леманна самые страшные проклятия, хотелось оскорбить его грешную душу сверх того, сколько раз она уже была оскорблена. Во взгляде его я видел потребность узнать, что делали со мной эти ублюдки, однако папа сжалился надо мной, задав другой вопрос:       — Тебе больно, когда это происходит?       — Больно? Нет, вовсе нет.       — Тебе помочь сломать печать?       — Д-да, если вас это не… то есть, да, конечно…       Отец сломал печать и передал мне послание Хелен. Удивительно, как эти долгие недели плавания, когда весь твой мир сжимается до размеров парусника, папа оставил пакет нетронутым…       Вот что написала мне Хелен:

«Милый Уотан,

ты, конечно же, меня совсем не знаешь, ровно как и я тебя. Лишь со слов Георга. Тем не менее мне было бы весьма досадно, если бы ты видел в моем лице врага. Я все понимаю и не смею тебя осуждать. Ты только дитя, и не твоя вина в том, что сотворили твои родители. Чтобы ты знал: я не держу в сердце обиду ни на кого из них. И не считаю, что ты виновен в том, что Георг покинул Погост, отправившись к тебе. Будь я на его месте, поступила бы так же, ведь нет ничего священнее, чем долг перед ребенком. Георг очень любит тебя и очень много о тебе говорит. Ты в его мыслях и чувствах, поэтому я отпустила его — отпустила без сцен и обид. Тебе нужен отец больше, чем мне — муж.       Если это возможно, я бы хотела познакомиться с тобою, узнать тебя поближе. Могу ли я приехать к вам? Если нет, ничего не отвечай. Но если все-таки пожелаешь принять меня, отпиши моему поверенному. Адрес я оставлю ниже.       Надеюсь, до встречи,

Хелен Дёниц, баронесса фон Вайсвальд».

      Я был тронут — тронут настолько, что, откинувшись на спинку дивана, не думая сказал:       — Если бы ваша жена была мне матерью… О, Господи, что я говорю! Нет! Я вовсе не хочу сказать, что презираю мать, я обожаю ее всем сердцем, просто баронесса… Мне так жаль ее…       Отец тяжело вздохнул и отвел взгляд.       — Хелен прелесть. Оттого мне, как и твоей матери, вдвойне стыдно за то, что я обманул ее однажды. Она заслуживала лучшего мужа…       Я не знал, что сказать. Доля правды в словах папы присутствовала, но ведь они с матушкой любили друг друга. И не их вина в том, что Совет разлучил их, женив на тех, кто был им безразличен. Так я и сказал отцу, на что он притянул меня к себе, чмокнул в макушку и сказал:       — Мы вместе. Большего мне не нужно, чтобы быть счастливым.       Я положил голову ему на плечо.       Мы много говорили в ту ночь. И эта беседа разительно отличалась от той, которую я провел с герром Шварцем, когда простил его…       …Мы заснули в гостиной на рассвете. Папа сказал, что нечего нам шуметь да будить домочадцев. Я согласился, прекрасно понимая, что он просто не хочет разлучатся, к тому же — идти в комнату к Грегору, которую они были вынуждены теперь делить.       Я лег на бок, положил голову отцу на колени и закрыл глаза. Затем почувствовал, как он взял меня за руку.       — Папочка… — прошептал я, целуя ему руку. — Я боюсь, если засну, вы исчезните. Что, если все это было сном?..       — Не бойся, — вторил мне он. — Я всегда буду рядом с тобой, ангелочек.       И это было абсолютной правдой.       Хелен приехала через четыре месяца после приезда папы. В октябре. Представляя ее хрупкой доверчивой девушкой, какой ее описывала матушка, я удивился, увидев пышнотелую уверенную в себе женщину сорока лет. Возможно, раньше она действительно выглядела так, однако теперь, казалось, сама была способна кого угодно заткнуть за пояс. «Будь она такой двадцать с лишним лет назад, — подумал я, — не позволила бы мужу себя обмануть…»       — Как ты похож на мать, Уотан, — сказала Хелен, когда мы остались наедине на веранде, где пили ароматный чай с пышками, к которым нас приучил Грегор. — Словно ее отражение.       — Поверьте, — сказал я, — мы похоже только внешне, но характерами… нет. Она бы не… да и я тоже…       — Да, в этом вы совершенно разные. Ну, расслабься же, — Хелен хихикнула, — я тебя не укушу. Почему ты так взволнован?       — Я беспокоюсь, что… Я не должен был отсылать эти письма его милости. Я так боялся разрушить вашу семью… и… Разрушил.       Хелен поставила чашку обратно на блюдце. Посуда оглушительно звякнула. Точнее — мне так почудилось.       Всю ночь напролет я не мог заснуть из-за громко колотящегося сердца. Оно било в грудь, стучало в ушах, в горле…       — Семья? — сказала Хелен, улыбнувшись. — А что это, Уотан? Ты знаешь, что такое — семья?       Я сглотнул.       — Это когда… Да, я понимаю, о чем вы…       — Если понимаешь, дай ответ.       — Это когда люди любят друг друга…       — Ты любишь Георга?       — Всем сердцем! Он… он так заботлив. Я… у меня никогда не было отца… А вы, вы любите его, фрау Дёниц?..       Хелен опустила глаза и поджала губы. Она долго не прерывала молчания, поэтому я осмелился сказать:       — Это из-за того, что он?..       — Нет. Мы всегда были разными людьми. Чужими. Мы старались быть друг другу возлюбленными, но… чуда не случилось. Георг — мой друг, Уотан. Я знаю, каким заботливым он может быть. Мне было семнадцать, когда меня выдали за него замуж.       — А ему?       — Двадцать восемь. Он заботился обо мне, как о младшей сестре. Первые несколько лет избегал делить со мною ложе, потому что видел во мне… девочку, ребенка. Он был уже взрослым мужчиной, его не интересовало мое общество, конечно же, не интересовало… Его сердце стремилось к твоей матери, которую он любил всю жизнь. И она давала ему много больше того, что могла дать я. Меррон была умной женщиной, смелой. Твоему отцу нравились смелые женщины.       — Значит, вы действительно не злитесь на меня?..       — Разве можно злиться на тебя? — Хелен поднялся с места и подошла ко мне. — Ну же, не плачь.       Я и не заметил, как слезы вдруг подкрались к горлу и выступили на глазах.       Хелен обняла меня.       — Все хорошо, теперь все хорошо. Теперь ты с отцом, Уотан. Будь счастлив.       — О, фрау Дёниц, я счастлив, только…       — Не нужно. Не думай обо мне. В моей жизни не произошло ровно никаких перемен. Я все та же Хелен. Нового мужа мне не прочат, так как я не смогу дать уже потомства. Я свободна и счастлива. Георг — свободен и счастлив. Он наконец получил то, чего желал. Он всю жизнь молился о том, чтобы Господь ниспослал ему дитя. И вот он ты. Вот он — дар свыше. Кроткий, сострадательный, добрый мальчик. Вы нуждаетесь друг в друге. Поверь — Георг нужен тебе больше, чем мне.       Я поднял на Хелен глаза.       — Вы говорите правду?..       Она улыбнулась и погладила меня по голове.       — Я говорю правду. Однако верить ли вам в нее или нет, ваше право, герр Дёниц.       «Герр Дёниц?..» Я обернулся на дверь кухни, ведущую на веранду, но папа не появился.       Тогда я осознал, что Хелен назвала меня его фамилией.       Нашей с ним фамилией.       — Будь сильным, Уотан Дёниц, — сказала Хелен и снова улыбнулась, — таким же сильным, какой была твоя мать и каким является твой отец. Ты и представить не можешь, на что он готов пойти ради тебя…       Тогда я воспринял эти слова совершенно не в том смысле, какой в них вложила Хелен. Не понял намека. Только кивал и соглашался: да, папа ради меня горы свернет! Я и не знал тогда, что на самом деле он сделал. Вернее сказать — натворил.       — Ты в надежных руках, — продолжала Хелен. — А я буду навещать вас время от времени, если ты позволишь. Георг мой близкий друг, мне бы хотелось поддерживать с вами обоими добрые отношения.       — Я всегда рад вам. — Теперь улыбнулась и я. — Двери этого дома всегда для вас открыты, приезжайте в любое время.       Отец солгал мне. На самом деле господин Лисовский разрешил выехать ему спустя два года после нашего отбытия. Он сам признался в этом однажды, когда беседа в очередной раз зашла о Леманне. В какой-то момент мы замолчали, слушая треск камина в гостиной. А затем на глаза отца навернулись слезы.       — Что такое, папочка? — спросил его я. — Что вас расстроило?       — Ничего, ангел мой. Бывает…       — Снова вспомнили этого недостойного человека? — Я старался предать голосу беззаботности, хотя так же, как и папа, испытывал боль, думая о визитерах.       — С ним покончено, — сказал отец.       — Покончено? — переспросил я. — Он… умер?       Отец кивнул.       Я опешил.       — Господи Иисусе, как же это случилось? Ведь он, кажется, был молод.       — Смерть может наступить, — очень тихо проговорил отец, — когда ее не ждешь.       Я испугался. И отсутствующего выражения лица, и хладнокровного тона, с каким это было сказано…       — Папочка? — осторожно сказал я. — Что с ним произошло? Вы знаете?       — Он получил по заслугам. Только и всего.       Папа посмотрел на меня. И тогда я все понял. Все осознал.       — Что вы сделали?..       — Я сделал то, что должен был.       — Вы… убили его?       — Убил его? — Отец сначала ухмыльнулся, потом — покачал головой и рассмеялся. А затем вдруг замолчал и стал холоден. — Да. Я убил его. И ни о чем не жалею. Я же говорил тебе: я уничтожу любого, кто сделает больно моему ангелу.       — Но он… он бы уже до меня никогда не добрался! Он остался в прошлом, бог с ним…       — Не имеет значения. Они получили по заслугам.       — Они?..       — Конечно. Ведь он был не единственным, кто приходил к тебе, не так ли? Что с тобой, милый? Тебе нехорошо?       — Д-да…       — Что мне сделать для тебя?..       — О, не беспокойтесь! Пожалуйста, прошу вас, останьтесь со мной! Мне ничего не нужно...       — Уверен? Быть может, воды?       — Нет-нет! Папочка, скажите, бога ради, как вам это удалось? Что вы сделали с теми людьми?..       — Я отомстил. Того, кто связал тебя веревками, удушил, пронзив сердце шпагою, перед этим, правда, заставив молить о пощаде; «графу», этому мерзкому провидцу, подлил яда в вино, кой убивал его медленно, день за днем, пока он не издох, подобно жалкой крысе; попу, который любил тебя в женском платье, вспорол живот. Мне бы хотелось, чтобы их смерти были много мучительнее. Чтобы и они испытали столько боли, сколько доставили моему ребенку. Чтобы они поняли, каково это — отвечать за свое зло… Теперь ты боишься меня? Не хочешь меня видеть? Считаешь меня злодеем? Что ты чувствуешь, Уотан? отвращение? гнев? Я приму всё…       — Клянусь, я не испытал ничего из того, что вы озвучили.       — Что тогда?       — Я… благодарен вам. Правда! Вы… сделали то, что сделал бы каждый родитель для своего ребенка…       — Но?       Я опустил глаза.       — Только не говори, — продолжал папа, — что жалеешь этих подонков!       — Я не жалею этих подонков. Их злодеяния… они бы были неисчерпаемы. Вы избавили мир от страшных людей. Оказали услугу несчастным, которым они могли бы еще навредить.       — Так давай же забудем о них. Забудем обо всем этом.       Я кивнул.       — Забудем.       — Ты прав — они в прошлом. Теперь навсегда.       — Теперь навсегда…       Пока папа привыкал к жизни в Кассисе и к скверному характеру Грегора, с которым они, словно кошка с собакой, ругались по любому поводу, мы продолжали наслаждаться жизнью, работать и заниматься домом Аделаиды и Стю. Анели и Мэриан взрослели на глазах — совсем недавно они были пятилетними малышками, а вот уже им стукнуло семь, восемь, девять… Зельма тоже росла, и весьма отличалась как от сестер, так и от всех девочек в деревне. Эта малышка не любила скромных занятий рисованием и музыкой, а вышивку так и вовсе на дух не переносила. Ее активности позавидовал бы и самый отъявленный уличный мальчишка, с которыми она частенько сбегала в город — поиграть, побегать, пострелять из рогатки, взобраться на дерево… Бывало, мы до самой поздней ночи искали ее по всему Кассису, выбиваясь из сил. Каждый раз Зельма оказывалась в самом неожиданном месте: на кладбище, в пекарне, у мыса, в гостях у приятеля, о котором мы впервые слышали и с которым, очевидно, она познакомилась пару часов назад…       Стю неистовствовал: пока мы в очередной раз бродили по деревне и городу с фонарями, заглядывали в каждый переулок, кидались к каждому прохожему и стучались в каждую дверь, он обещал выдернуть этой окаянной уши, выпороть и закрыть на семь замков, но когда находил, крепко прижимал к себе, молился всем святым угодникам и едва не плакал. Зельма Стю совсем не боялась, в отличие от Аделаиды. Все потому, что Стю лишь грозился наказать ее, а Аделаида наказывала. Да, Аделаида была строга, но не жестока. Она никогда не пускала на самотек переживания девочек и всегда говорила с ними по душам. Так было и в моем детстве: если Аделаида ругала меня за что-то (насколько это было возможно, учитывая, что на меня нельзя было взглянуть без слез), всегда спрашивала: «Почему ты так поступил? Хочешь поговорить об этом?»       Тем не менее разговоры на Зельму не действовали. Она словно подчинялась механизму, который никогда не заедало и который никогда не ломался. Поэтому мы стали думать, как бы направить ее энергию в благоприятное русло. Стю решил, что нужно научить ее обороняться, раз уж она взяла моду сбегать, поэтому два раза в день они фехтовали. А мы с Шарлем старались почаще вывозить девочек за город или брали с собою в небольшие походы с палатками. Совершая путешествия, по которым так изнывала ее душа, Зельма становилась совершенно умиротворенной и наслаждалась жизнью.       Когда ей исполнилось семь, мы отправились в Апт — на рынок. О, эта роковая поездка!       Я помню: Шарль крепко держал Зельму за руку, я — Анели и Мэриан. Мы шагали друг за другом, разглядывали товар, дивились буйству цветов и наслаждались ароматами специй и выпечки, парфюма и лаванды. Все хотелось объять взглядом и хорошенько запомнить. Мы с девочками шли впереди и совсем не заметили, как Шарль и Зельма оторвались от нас, задержавшись у лавки со сладостями — Шарль решил купить девочкам засахаренных яблок. Мы же с Анели и Мэриан тем временем остановились у прилавка с парчовыми тканями. Я был уверен, что Шарль и Зельма следуют за нами, поэтому, тронул стоящего к нам спиною мужчину и сказал:       — Шарль, как тебе эта ткань? Как думаешь, она мне к лицу или выбрать лиловую? Девочки говорят, пурпурный — мне к лицу, правда, девочки?       Однако на меня обернулся вовсе не Шарль, а человек, поразительно похожий на Шарля. Такие же волосы, такие же глаза. Словно по воле злых сил, в такого же цвета кафтане. На вид мужчине было лет сорок восемь— пятьдесят.       — Что вы сказали? — спросил он. — Как ко мне обратились?       — Из-звините, я ошибся. Случайно спутал вас с другим человеком. Бога ради, примите мои извинения, месье, ах, как неловко! Девочки, идемте…       — Постойте! — Мужчина преградил нам дорогу. — Постойте же, месье! Вы знаете его?       — Мы должны идти, сударь, премного извиняюсь…       Подобие Шарля сжало мне плечи. Анели и Мэриан синхронно ахнули и сгруппировались у меня за спиной.       — Вы ответите на вопрос! — воскликнул мужчина, встряхнув меня что есть мочи. — Отвечайте: вы знаете его?!       — Уотан!       Шарль как всегда вовремя поспел на помощь. Оттолкнув мужчину в сторону и загородив нас собой, пораженно вымолвил:       — Жан-Луи?..       — Шарль? — Мужчина снова приблизился к нам. — Глазам своим не верю…       — Что вы здесь делаете?       — Что я здесь делаю? Что ты здесь делаешь? Мы искали тебя восемь с лишним лет! Думали, ты погиб!       — Ш-ш! Не будем говорить об этом здесь.       — Папочка, — шепнул мне Мэриан, — кто это?       — Не бойтесь, — сказал я, — этот человек не причинит нам вреда.       Затем я вышел из-за спины Шарля. Шарль встретился со мной взглядом и, тяжело вздохнув, сказал:       — Уотан, девочки, это мой брат — Жан-Луи Бланш, виконт де Дюруа.       — Граф де Дюруа, — поправил Жан-Луи. — Отец скончался в прошлом году.       Несмотря на сие, вне всяких сомнений, страшное известие, Шарль не дрогнул ни единым мускулом.       — М-м, — равнодушно протянул он, — чудно. Как жаль, что мне плевать.       — Большего я и не ожидал от такой свиньи, как ты, — с презрением бросил Жан-Луи. — Он ведь был твоим отцом!       — Он никогда не был мне отцом, в толк не возьму, почему вы думаете иначе.       Жан-Луи вспыхнул.       — Прекрати ухмыляться! Что за кощунство?       — Быть может, вы не знаете, любезный братец, но отец — это не тот, кто вас создал. И уж точно не тот, кто проклинал самое ваше существование, не тот, кто лупил вас на глазах у братьев, затравленных его властью настолько, что не смели протянуть руку помощи младшему брату, совсем мальчику! Быть может, вам граф де Дюруа и был отцом, но у меня отца никогда не было.       — Да откуда тебе знать что-то об отцовстве? Кого ты сам-то вырастил, щенок?!       Шарль едва не двинул ему меж бровей, где образовалась складка, однако я успел встать между ними до того, как бы они начали свалку.       — Девочки устали, — сказал я. — Мы весь день пробыли в дороге. Нам нужно найти какое-нибудь тихое место — поесть и отдохнуть. Шарль, пожалуйста…       Шарль отвел гневный взгляд от брата и посмотрел на меня. Мягко, понимающе. Он кивнул.       Мы отыскали небольшую кофейную, где наконец укрылись от палящего зноя и многолюдной толпы, снующей между прилавков и беззастенчиво толкающейся, дабы пробиться к менее дорогостоящему товару, очевидно, жизненно необходимому.       — Твои дети? — Жан-Луи кивнул на девочек, с которыми я устроился за соседним столиком, но мог слышать все, о чем говорят братья. Иногда, правда, отвлекался на разговоры девочек: они делились впечатлениями, спрашивали о загадочном дядюшке и расхваливали горячий шоколад.       — Мэриан, — ответил Шарль. — Та, что сидит рядом с Уотаном.       — А остальные?       — Племянницы Уотана.       — Ясно. Красивая девочка. Жаль, что не в лоне семьи, где ей и полагается быть.       — Она в лоне семьи, не трогайте этот предмет, я не позволю.       — Шарль, ты ведь понимаешь, что эта встреча — дар Провидения, Господу было угодно устроить сегодня нашу встречу.       — Господу угодно, чтобы каждый человек был счастлив. Мы счастливы.       — Я тебя не отпущу.       — Я вами и не захвачен. Я свободен. Смиритесь с этим.       — Сердце отца не выдержало твоего предательства, хочешь, чтобы и мое разорвалось от тоски и горя? Какую жизнь ты ведешь — посмотри на себя, до чего ты опустился, Шарль Пьер! Сначала отречение от святой Церкви, затем — побег и тяжкий грех содомии!..       — Я не отрекался от Церкви.       — Ты примкнул к протестанской ереси!       — Потому что не желал слышать ереси католической.       — Но ты был крещен в католичестве, ты — католик!       — Я не католик, Жан-Луи, я — лютеранин.       — Не говори этого!       — В вере не рождаются, ее — выбирают. А если не желаете об этом слышать, не слушайте. Не хотите принимать — не принимайте, мне нет никакого дела до того, что вы думаете об этом предмете.       — Какой эгоизм! какая несообразность! Мы растили тебя неправильно, ты был предоставлен самому себе!..       — Как думаете, почему так? Быть может, потому, что вы не принимали меня таким, какой я есть? В одиночестве было мое отодохновение, одиночество скрашивало мне существование там, где не было ни любви, ни понимания.       — Отцу нужно было больше пороть тебя, больше наказывать!..       — Не нужно патетики, я сыт ею по горло.       — Отец отдал Богу душу из-за тебя! — воскликнул Жан-Луи, хватив рукою по столу.       Посетители кофейни обернулись в их сторону, девочек также привлек сей громкий хлопок и несдержанный возглас.       — Я думаю, — с улыбкой сказал им я, — нам следует заказать к шоколаду пирожных. Быть может, с молочным кремом? Каких вы хотите, девочки? Идите же скорее к прилавку, выберите что-нибудь.       Девочки по очереди чмокнули меня в щеку и убежали к пирожным, я же встал из-за стола и подошел к Шарлю и Жан-Луи.       — Ваше сиятельство, — сказал я последнему, — прошу вас, сохраняйте благоразумие. Не следует здесь шуметь и привлекать к себе внимание. Нам это ни к чему.       Жан-Луи откинулся на спинку стула, недобро прищурился и окинул меня оценивающим взглядом.       — М-м, — издевательским тоном произнес он, — а это, как я понимаю, и есть твой проститут, Шарль? Наслышан о вас и ваших любовных похождениях, месье Шварц! Ни за что не поверю, что вы по доброй воле играете для него, — он кивнул в сторону Шарля, — роль женщины; так еще и терпите его сумасбродства — я читал ваш дневник.       — Дневник — ложь. Там не написано ни единой строки правды.       — Вы так защищаетесь?       — А вы настолько глупы и легковерны, что всякое уродство вызывает в вашей «праведной» душе согласие?       Жан-Луи прищурился.       — Твой язычок столь же грязен, сколь и дерзок. Шарль любит таких. А знаешь почему? Потому что сам никогда не был таким.       — Вы говорите о каком-то другом человеке, которого я не знаю. Шарль — самый смелый человек, которого я когда-либо знал. Чего не могу сказать о вас. И о ваших братьях.       — А вы, значит, много о них знаете?       — Ровно столько же, сколько вы знаете обо мне из фальшивого дневника.       — И все-таки он — правда. Хотя бы то, что я наблюдаю теперь — вы вместе. И вы любовники.       — Не вижу в этом проблемы.       — Напрасно, месье Шварц! Вскоре мошна Шарля опустеет, ведь он более не виконт. Заплатить вам ему будет нечем, куда вы пойдете? кому вы будете нужны? публичному дому? А ты, Шарль? Где же твоя совесть? Где же твоя любовь к Элоизе, которую ты так любил? Ее скоропостижная кончина изменила тебя? Сделала безумным? Или ты всегда был таким?       — Ваше сиятельство, довольно! — твердо сказал я.       Однако Жан-Луи не унимался.       — Вот, значит, на кого нынче меняют семью вероотступники и негодяи, Шарль? На мерзких блядей мужского пола? Кому скажешь — не поверит, что в благородной семье де Дюруа уродилось нечто навроде тебя.       Шарль сжал руки в кулаки. Желваки на его лице угрожающе вздулись.       — Шарль. — Я положил руку ему на плечо. — Не надо.       Это всегда действовало на любимого успокаивающе — звук родного голоса вернул ему самообладание. Шарль посмотрел на меня.       — Идем? — мягко спросил его я.       — Да, идем.       Но не успел Шарль бросить на брата последний взгляд, как тот сказал:       — М-да, не за дорого же ты продал нас — за жалкого греховодника и ублюдка…       Шарль поднялся так резко, что опрокинул стул. Я вздрогнул и отскочил в сторону. Вовремя. Шарль устремился вперед, одной рукой ухватил Жан-Луи за грудки, вторую — сжал в кулак, от коего исходила темная энергия, и занес для удара.       — Еще одно слово и я вырву тебе язык! — прошипел Шарль ему в лицо сквозь зубы.       — Шарль! — Я взял его за плечо. — Прошу тебя, не делай этого!       — Господа? — послышался сердитый голос владельца кофейни из-за прилавка. — У вас какие-то проблемы?       — Нет, месье, — зачастил я, поднимая руки ладонями вверх, — бога ради, извините нас! Мы не станем более шуметь.       Девочки тотчас подбежали к нам и окружили со всех сторон. Зельма потянула меня за рукав.       — Я выбрала пирожное, дядюшка, — сказала она.       — Очень хорошо, моя девочка, — сказал я, улыбнувшись, должно быть, не совсем естественно, учитывая, каким удивленным и в одночасье недоумевающим взглядом Зельма на меня посмотрела.       Шарль тоже опустил на нее взгляд. Медленно выпустив брата, он погладил Зельму по голове и присел рядом с нею на корточки.       — Я обещал устроить тебе лучшие именины, Зельма, — сказал он, — какие ты только могла вообразить. Но мы не можем купить пирожное здесь. Найдем другую кофейню?       — Другую?       — Угу.       — А в другой будут такие пирожные?       — Конечно будут. Еще вкуснее!       После этого Зельма заторопилась к выходу.       — Идите, — сказал мне Шарль, — я присоединюсь к вам позже.       — Я тебя одного не оставлю! — прошептал я. — Что хочешь говори, я не сдвинусь с этого места без тебя!       — Идите, — повторил Шарль. — Я догоню вас.       — Мы останемся здесь!       Я взял Анели за руку. Мэриан — взяла ручку Зельмы.       Шарль сдался.       — Если тебе нечего мне сказать, — обратился он к брату, — тогда прощай, Жан-Луи.       — Напротив, — ехидно ухмыляясь сказал Жан-Луи. — Я скажу тебе многое, Шарль.       — Я не вернусь.       — Вернешься.       — Ну так попробуй вернуть меня, Жан-Луи! Мы уничтожили одного из самых могущественных темных магов. Он и в подметки тебе не годился с твоей армией позорников. Попробуй — приди. Посмотрим, какой прием тебе окажут.       Жан-Луи помрачнел. Проводив нас наглым пренебрежительным взглядом, словно сирую группку юродивых, он остался в кофейне. И даже не обернулся нам вслед.       Всю прогулку мне не удавалось выбросить сие недоразумение под именем Жан-Луи из головы. Наблюдая мою тревожность, Шарль старался приободрить меня. Без толку. Я оборачивался, искал каналью в толпе…       — Быть может, нам следует поехать домой? — наконец не выдержал я. — Что-то мне неспокойно…       — У Зельмы сегодня праздник, Уотан, и мы не можем лишить девочку такой радости из-за какого-то жалкого недоумка! Ну же, улыбнись, мой цветочек! Улыбнись! Выбрось его из головы, он более никогда нас не потревожит.       — Почему ты так в этом уверен?..       Мы сидели на одеяльце в прохладной тени деревьев, где можно было расслабиться и снять с себя промокшие насквозь сюртуки. Шарль приобнял меня за плечо и поцеловал в висок.       — Потому что ты прав, — сказал Шарль. — Он трус. Все они. Все до единого. И это отличает их от отца.       — Это отличает их от тебя. — Я улыбнулся и обнял Шарля за талию. Мне вдруг стало хорошо и спокойно. Все потому, что Шарль излучал спокойствие: он нисколько не сомневался в том, что Жан-Луи не станет искать нас.       Шарль отстранился.       — К слову, — сказал он, вытащив из сумки лиловый отрез ткани, который мы с девочками заприметили несколькими часами ранее. — Это тебе, любимый.       — Ах, Шарль! Благодарю тебя, это…       — Это еще не все. — Шарль передал мне и розовый отрез. — Мне кажется, они оба тебе к лицу, однако…       — Что?..       Шарль протянул мне и бирюзовую ткань.       — О, Шарль…       — Эта подходит к твоим глазам.       — Как ты потратился!..       — Я куплю для тебя весь мир, если понадобится. Ты рад?       — Рад? Я счастлив, Шарль! Это… это так…       — …так романтично! — закончила за меня Мэриан, сладывая ладошки вместе.       — Да… — вторила ей Анели.       Зельма лишь хмыкнула, то ли выражая тем самым безразличие, то ли — отвращение к нашим нежностям. В любом случае, в ту минуту она очень напомнила мне Клеменса.       Мы засмеялись.       И я наконец смог забыть новоиспеченного графа де Дюруа. Больше мы никогда не слышали ничего ни о нем, ни об остальных братьях.