Мамин день рождения

Близился мамин день рождения, и Юрка, помня, чем всё обернулось в прошлом году, старался не высовываться, чтобы не давать отцу поводов. Но напряжение всё равно витало в воздухе, загустевало, как почти доведённый до кипения соус. Юрке начинало казаться, что повод отцу не понадобится. Когда день настал, Юрка почти надумал уйти из дому, но почему-то протупил. Или струсил, зная, что навсегда сбежать не получится? Или решил, что ничего не будет? Едва вернувшись с работы, отец потребовал: — Дневник давай. Юрка выкопал дневник из рюкзака, мысленно выдохнув: там всё чисто, не зря ведь ждал подвоха и затаился. Отец мрачно глянул на раскрытый разворот, потом вырвал дневник из Юркиных рук, принялся листать назад. Наконец нашёл размашистое замечание, ткнул дневник Юрке в лицо: — Это что? — Это старое, — сказал Юрка. И он не врал, за это замечание трёхнедельной давности он уже расплатился сполна, еле сидел потом. А замечание-то ерундовое, подумаешь, разговаривал на уроке! — Поговори мне ещё, — сказал отец, имея в виду то ли текст замечания, то ли Юркин ответ. В любом случае это прозвучало по-дурацки, не к месту. Но что с того? Дневник уже полетел на тумбочку, а отец велел: — Раскладывай кресло. — Это старое замечание! — вспыхнул Юрка. — Ты уже меня бил за него! Отец ухватил его за шкирку, потащил в большую комнату, швырнул на диван. Юрка сжался, прикрыл голову, ожидая беспорядочных ударов, но вместо этого услышал скрип раздвигаемого кресла. Отец готовил место экзекуции медленно, тщательно. Разложил кресло, достал из шкафа свежую простыню, застелил, разгладил складки — будто простыне не быть безнадёжно скомканной через несколько минут. Юрка исподтишка наблюдал, чуть приподняв голову и прерывисто, неровно дыша. Отец тяжёлым шагом прошёл в коридор и дальше, к себе. Скрипнул выдвигаемый ящик, звякнул пряжкой ремень. Юрка встал, не чувствуя ног. Всё тело было будто бы чужим, и как бы хотелось, чтобы это состояние продержалось подольше! Но Юрка знал, что с первого же удара прочувствует каждую клеточку, умрёт каждым нервным окончанием. — Что встал, ложись, — сказал отец. Вид у него был отсутствующий, как у очень пьяного или одержимого. Юрка знал, что отец не пьёт. — Мне всё по два раза повторять? Ложись. Юрка не лёг — упал в объятия кресла, будто здесь и сейчас закончился. Отец с досадливым цыканьем рванул вниз его джинсы, не расстёгивая, и грубая ткань шоркнула по бокам — эдакий пробник грядущей боли. Потом посыпались удары, и Юрка заорал, замолотил ногами, вцепился руками в прикрытую простынёй кресельную сидушку. — Будешь знать, — приговаривал отец между тяжёлыми выдохами. — Будешь знать. — Ненавижу тебя! — выкрикнул Юрка. Отец придержал ремень, переспросил очень удивлённо: — Что сказал? Юрка промолчал, шумно дыша через рот. Удары посыпались снова. Теперь они приходились ниже, больнее. — Извинись! — приговаривал отец, выдыхая всё так же тяжело и размеренно, как какой-нибудь спортсмен, тягающий штангу. — Извинись! — Не буду! — завопил Юрка. Он попытался увернуться от ремня и обнаружил на пояснице отцовскую руку. — Пусти! Ненавижу! Лучше бы ты умер, а не она! Отец замолчал и, кажется, перестал дышать, весь обратившись в без устали поднимающуюся и опускающуюся руку с ремнём. Юрка орал и орал, а потом голос перестал ему подчиняться, всё тело крупно задрожало — и пытка наконец прекратилась. Отец отшвырнул ремень и ушёл. В тот вечер Юрка так и не дождался его возвращения. Полежал немного, пропитываясь тягучей и тугой болью, встал, трусы подтянул, а вот джинсы снял вовсе — больно. Простыню затолкал в стиралку, кресло сложил, даже сделал кое-как уроки, чтобы не огрести ещё и завтра, а отец всё не шёл. Юрка уснул, вслушиваясь в звуки лифта. На следующее утро тело ныло. Юрка еле-еле поднялся, потащился в ванную — и в коридоре столкнулся с отцом. Натянул пониже футболку, прикрывая следы: не хотелось, чтобы отец насладился триумфом. Отец посмотрел виновато, наткнулся на Юркин мятежный взгляд и закаменел, выплюнул зло: — Давай быстрее, школу никто не отменял. Наверное, он хотел бы, чтобы вместо мамы умер Юрка. Мысль не была новой, но от неё противно защекотало в носу, и Юрка поспешил спрятаться в ванной. К любой боли привыкаешь. Если ботинки жмут, только первые шаги невыносимы, потом можно не хромать и даже улыбаться, хотя мучения никуда не деваются. И с последствиями порки так же. Юрка притёрся к боли и спокойно садился на жёсткие школьные стулья, разве что ёрзая чуть больше обычного. Жаль, с синяками такой фокус не пройдёт, их видно. На физкультуру пришлось идти без формы, и Юрка угрюмо отошёл к стенке, ожидая, что его сейчас заставят наматывать круги шагом: справки-то нет. Физрук окинул его долгим взглядом, и Юрка отвернулся, сделал вид, что рассматривает занавешенное сеткой окно. Не помогло. — Крутов! — позвал физрук. Пришлось обернуться. — Чё-то ты неважно выглядишь, Юр. Заболел? Юрка раздражённо мотнул головой. Не хватало ещё сочувствия! — Присядь, — велел физрук и мотнул головой не в сторону жёстких лавок, а в сторону матов. Юрка почувствовал, как к щекам приливает жар, и рванул прочь из спортзала, по коридорам, вверх по лестнице, на ходу нащупывая в кармане ключ. Опомнился он уже на крыше. Лёг, закрыл глаза, подставляя лицо серому небу и почти с удовольствием ощущая боль. Крыша льнула к синякам, холодила и давила одновременно. Юрка понимал, что за прогул ему предстоит ещё одна порка, но это его почему-то не волновало. Одна мысль о том, что физрук может о чём-то догадываться, посеяла в душе смятение, а вот грядущее наказание не вызывало ни трепета, ни гнетущей тревоги — ни-че-го. Юрка полежал ещё какое-то время, потом поднялся и подошёл к краю крыши, огороженному весьма условным бортиком. Все эти ограждения — чтобы никто не убился случайно. Смотри, мол, не упади. А если хочешь прыгать — пожалуйста, перелезешь запросто. С крыши Юрка ушёл со странной лёгкостью в душе. Он чётко знал, что будет делать, когда отец выдерет за прогул. Но гром не грянул ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю. Юрка подозревал сначала, что Селёдка не успела посмотреть журнал, потом — что она забыла позвонить отцу. На исходе следующей недели он утащил журнал и убедился, что энки на странице с физкультурой нет. Дома наступило затишье. Синяки потихоньку заживали. Отец отводил взгляд и говорил с Юркой только в случае необходимости. Юрка тоже сдерживался, не хамил, пытался не смотреть косо, а в школе начал даже стараться, отчаянно барахтаться, силясь вернуть себе хоть часть нормальной жизни. На физкультуре Юрка усердствовал больше всего. Не из-за оценок и не во избежание порки, а из неловкого чувства благодарности. Мысль о том, чтобы сигануть с крыши, казалась теперь очень далёкой, очень ненастоящей, но Юрка помнил о ней, помнил, как близко к краю подошёл в тот раз. Физрук ни разу не заговорил о Юркином прогуле, не затаил обиду и не припоминал злорадно, как другие. Наоборот, постоянно подбадривал. Когда сдавали подтягивания, Юрка осилил шесть и собирался уже спрыгнуть. — Давай-давай, Крутов, один раз до пятёрки остался! — азартно крикнул физрук, и Юрка стиснул зубы, подтянулся ещё раз. И ещё. И ещё. Он не спрыгнул, скорее свалился на маты. Руки ощущались чужими, подрагивали, ныли, но на душе было радостно. — Ну вот, — удовлетворённо сказал физрук, записывая результат в своей тетрадке. — Пятёрка. — Спасибо, Семён Аркадьич, — сказал Юрка. — Да мне-то за что? Всё честно, заслужил. Юрка повторил, зная, что физрук вряд ли поймёт, но что это и не имеет значения: — Спасибо.