Скверный вкус

Молчавший всё время, пока Людовик стёсывал о него кулаки, Лу сплёвывает кровь, проверяет языком зубы и поднимает взгляд: наполовину заплывший из-за уже начинающего наливаться королевского пурпура синяка. - Ещё? Людовик морщится, вытирая платком сбитые костяшки - кости у Рогана - что камень, но он каждый раз забывает об этом из-за гнева. Так что, даже сказать трудно, кто из них избит сильнее - он, почти не чувствующий кисти, или Лу, на котором всё как на собаке заживает. - Надо бы, ты заслужил куда большего. - кивает он, но ударов больше не наносит, и Лу фыркает, опуская голову. - Поверить не могу, что ты устроил всё это ради… - Ради чего? - Ради этого! - Людовик мечется по темнице тигром в клетке. - Ты мог погибнуть из-за глупой вражды! Лу вскидывается, поднимает в два дёргающихся движения рассеченную бровь, вкрадчиво начиная: - Глупой вражды? О, мой милый, мой возлюбленный король… - Людовик оборачивается к нему, слыша запретную, слишком желанную ласковость, и холодеет: ни в голосе, ни во взгляде Лу нет раздражения или обиды, лишь родственная, как у старшего брата смотрящего на младшего, или отца - на непутёвого сына, болезненная нежность и тень разочарования. - Не смей называть его смерть - пустяком, Вик. Этого я не прощу даже тебе. То, что ты называешь “глупой враждой” было для меня несколькими годами ночных кошмаров, слезами матерей, едва меня не потерявших, и сединой отца - а ведь ему и тридцати не было! Людовик, опешив, присаживается рядом с ним, качая головой. - Неужели всё из-за этого? - Кроме того, что Конде стоял за заговором с ведьмами и даже после возврата из ссылки собирался сместить тебя и занять трон самому? Да, всё это из-за этого. - Он уже был наказан. Королева Анна… - … ошибалась, думая, что ей, как крёстной, простят это пренебрежение Роганами. - выдыхает Лу и скалится: - Напомни-ка, Вик, а что ты сам сделал с теми, кто похитил и держал твоего ребёнка взаперти девять дней? Девять дней. Ровно девять дней Дофин был в плену - точно также, как и сам Лу, но, конечно же, в отличии от Рогана, в полной безопасности. От ужасающей догадки глаза его короля округляются и губы дрожат. - Ты, ты… - Конечно, нет. - фыркает тот, встряхивая руками в кандалах, после чего смотрит строго. - Я бы ни за что не позволил причинить ему вред, и не настолько мелочен, чтобы использовать ребёнка в своей мести. Разве дело было только в ней? Нет, Лу - безумец, но практичный. Кому, как не ему, знать, как действует плен на любимых и единственных изнеженных сыновей? Чрезмерная опека Анны ослепила Людовика - тот и подумать не может о том, что кто-то всерьёз, по собственной воли, а не безумия, может причинить ему вред, что кому-то он вообще может не нравится. Дофин же теперь от этого проклятия венца избавлен. Пережитый им страх будет ему не чудовищем, выползающим из темноты по ночам, а верным орудием. Он знает, что есть те, кто может причинить ему вред лишь потому, что он существует, как и те, кто рискнёт своей жизнью ради него. Нанетта уже начала учить его прятаться, сам Лу показал, по просьбе самого Дофина, ему как правильно складывать руки, чтобы быстрее избавиться от верёвок и оков, ещё немного, как только окрепнут пальцы, Лу приведёт к нему лучшего замочного мастера, что отыщет де Ла-Рени, чтобы обучить его управляться с отмычками… Лу медленно выпрямляется во весь рост, как атлант, расправляя плечи. - Я - Роган. И, в отличии от вас, мой господин, роскоши щадить своих врагов не имею - им плевать на то, кто я и что значу для страны. А ещё, тем более не буду потворствовать чужим попыткам навредить Франции, даже от вас, даже если вы считаете, что действуете во благо. Благодарю покорно, мне хватило одной Фронды, испробовал досыта. Второго переворота от Конде я не потерпел бы. И в войне ты бы справился без него. - Не мог! - кричит на него в ответ Людовик. - Я бы… - Смог победить, если бы так сильно не боялся Филиппа или снова потерять меня. - жёстко отмахивается Лу от его мольбы, и от ладони, пытающейся коснуться его щеки. - Мой король, я горд и счастлив от того, что до сих пор так сильно любим вами, но… - Лу качает головой, припечатывая: - Эта любовь не должна мешать вам использовать меня в полной мере. Лу никогда не был левреткой, которую можно покорно брать на руки и таскать всюду на поводке. Он сделал себя охотничьим псом, а те без охот, без добычи, без противника, дичают и хиреют. Бастилия сломала его, преломила под себя, а что не смогла - Лу доломал сам. Он сам сказал отцу, что ему нельзя возглавлять род - быть может, тот и достиг бы под его руководством небывалого рассвета, но Лу, вкусивший отраву власти в полной мере, не выжил бы- сам бы всадил себе пулю в висок, застреливая, как пса, попробовавший человеческую плоть на вкус - запретный, слишком сладкий, слишком манящий, чтобы забыть. И зная о себе это, Лу, хоть командовать умел и любил, всегда старался быть ведомым, быть подконтрольным кому-либо: отцу, долгу, короне, Вику. Потому что знал, что в дурных руках, в руках собственных, принесёт другим слишком много боли, даже того не желая. Как сейчас. Долг стал его поводком: нерушимым, но, порой слишком длинным, для того, чтобы хозяин мог вовремя натянуть его, избавляя подошеших слишком близко для укуса. Он сделал то, что считал правильным, что считал должным, а далее… Его судьба в чужих руках, будь что будет. Большего он не скажет, не Людовику - у того и так уже есть причины для кошмаров и бессонницы. Поэтому, сделав поклон, Лу с ногами забирается на койку, и утыкается лицом в колени, замолкая до тех пор, пока Вик не уйдёт.

***

Ранее, в день парада. Переступая через сонные тела, Лу всё же смог добраться до нужного, и, используя Жан-Жака в качестве Боливара, забрать полусонное туловище с собой. Филипп беспокойно завозился, начал щупать рядом рукой в поисках любимой грелки, но Лу погладил его по щеке, он улыбнулся, и повернулся на другой бок, засыпая крепче. Античные ученые думали, что именно благодаря живительной силе воды из куска донного ила образуются лягушки, так что, ничего удивительного, что полчаса наедине с водой и его умелым и беспощадным к другим камердинером сотворили чудо и превратили бесчувственную тушку в статного шевалье. Филипп сменяет угрюмое бурчание вполголоса на свой знаменитый бархатный бас, когда видит, что Лу разливает по бокалам чудное бургунское - его любимое, и передаёт один ему. - С чего такая честь? - спрашивает Филипп, вино, меж тем, принимая и даже отпивая. Лу на секунду кажется смущённым таким вопросом, а после взмахивает рукой, каясь. - Хотел обсудить с тобой подарок для принца. Как насчёт охоты на его день рождения? - А не рано? - удивляется Филипп. - Да и позволит ли король? - Вздор! - взмахивает резко рукой тот. - Чем больше времени на подготовку, тем шикарнее выходит охота, а что до короля… - Лу искренне улыбается. - Уверен, после того, как его брат вернётся с победой, он сам будет рад всё отметить. Слушая его, шевалье тоже начинает улыбаться. - Ты веришь в то, что он вернётся. Живым и невредимым. Лу снова несколько раз недоумённо моргает. - Конечно, вернётся! И, конечно, верю, он же мой друг! Филипп смеётся, покачивая каштановыми кудрями, но следуя чужому жесту, садится напротив, чтобы за трапезой продолжить разговор. Помня об его неутомимом аппетите, Роган подготовил сытные яства, в том числе любимые медальоны из телятины с грибным соусом, настолько вкусным, что де Лоренн уверен - даже будь здесь не чудное мясо, а варёная подошва, под ним он тоже съел бы всё до последнего кусочка! А вот сам Лу, настолько взбудоражен своей идеей, что почти не ест, засыпая его одним вопросом за другим, уточняя все детали. Он сосредоточен, и подобная тщательность не может не подкупать - шевалье поневоле начинает грезить о том, насколько их общий подарок понравится Филиппу - тот любит охоту, хотя больше время, проведённое за ней с братом, но короля Лу берёт на себя, а значит, тот тоже будет. Когда Филипп убирает с блюда последние кусочки соуса лепёшкой, смакуя, они уже обсудили все детали, и на Лу снова нападает задумчивость, пока он не встряхивает головой и внезапно не произносит: - Филипп, ты ничего не хочешь мне сказать? - Разве что я хочу соблазнить твоего повара, чтобы он готовил в нашем дворце. - честно признаёт тот, но Лу внезапно внимательно, зорко смотрит ему в глаза несколько секунд, словно что-то ищет, а потом вздыхает. - Ясно. Ладно, тогда позволь поделиться с тобой своими рассуждениями: мне долго не давала покоя одна вещь: служанка. Если она уже передала пирожнные всем, откуда взялось ещё одно? А если была ещё одна жертва, почему она без сомнений его съела? - Что? - улыбка шевалье начинает меркнуть а взгляд косить по сторонам. Лу вскакивает, начиная метаться, бурно жестикулируя. - Нет, на самом деле здесь куда больше неувязок, начиная с неё самой: почему служанка? Конде, в своей гордыни, использует только аристократов, приказать прислуге - ему и в голову не придёт, да и не всякий слуга согласиться на такое. Тем более - пожертвовать своей жизнью, чтобы не выдать секрет. Из другого - откуда тогда Александр узнал про заговор? Если хотели убить короля, зачем нацелились на Рене и детей? И чем Конде подчинил Олимпию? - Лу, Лу, может, сядешь для начала, а? - взволнованно и настороженно, подняв ладони, просит шевалье. Лу замирает на полушаге зверем, но после поворачивается к нему, кивает, возвращается в кресло, на несколько секунд опуская голову. А затем снова поднимает лицо, уже совершенно другим тоном, вкрадчивым, тёмным, мягким, как обёрнутая бархатом сталь, говорит: - Не так давно Рене рассказывала мне о том, как вы познакомились: как она подслушала, что вы уговариваете священника написать его давнему другу Жаку-Бенилю. И пару дней спустя он озвучивает проповедь, из-за которой Луиза в конце-концов оказалась отлучена от двора и лишена статуса фаворитки. Я думал, что это Генриетта уговорила тебя помочь ей, но тогда возникает вопрос: а какая выгода из этого вам, шевалье де Лоррен? Кто вообще больше всех получает из всего, произошедшего при дворе в последние три года? Лу оглядывает замершего мужчину, хмыкает, приподняв уголок губ, и продолжает: - На следующий год - похищение Дофина. Я так увлёкся ловлей английских заговорщиков и заказчиков, что совсем забыл, что из французов участвовали не только я и Монтеспан. И снова - девушка, доярка, что приносила молоко. А ведь не всякая, даже за большие деньги, пойдёт на такое, чтобы доставлять напиток прямо посреди ночи! Точнее, не для каждого… Кто-то должен был сначала найти её, а затем и уговорить на такую авантюру, и при этом, девица, даже всё узнав, так в итоге заказчика и не сообщила, рассказав лишь о слуге, что молоко у неё забирал. Он перевёл дух и продолжил: - И вот, наши дни: отравительницы, охота на ведьм, заговор о котором известно лишь то, что короля собирается убить женщина. А ведь Александр несколько месяцев пытался выяснить больше - и у него не вышло? И почему? Да потому что именно короля никто убивать не собирался, ведь… Филипп любит брата и не очень хочет править страной, в отличии от служения ей. Роган улыбнулся чуть шире, медово произнося: - У каждого свой резон, свой грех: Конде ведёт тщеславие, Олимпию - зависть. А ваш - сребролюбие, не так ли? - и понимающим, с нотками сожаления, тоном, добавил: - Когда Филипп был единственным наследником, на его двор выделялось куда больше денег, но после рождения Дофина сумма стала меньше, даже с учётом пенсий, и Филипп ещё сильнее оказался связан долгами, которыми его охотно обеспечивал Людовик, считая, что так он ничего не сможет сделать. Но даже этого было мало, поэтому вы и задумались над тем, чтобы он снова стал единственным наследником короля. Лу оправил манжеты небесно-голубого, с переходом в белый на концах жюстокора, продолжая: - Похищение показалось прекрасной возможностью, даже если Дофина не убьют англичане - вы получите деньги: или за выкуп, или за участие в розыске. Да и Филипп своим предложением помощи смог хоть немного побыть с братом и примириться. Не говоря о том, что эти дни дали ещё одно удобное средство: слух о моей связи с побегом Гортензии, который, по-дружески рассказанный Шарлю, позволил натравить на меня его, отвлекая. И у вас это вышло отменно, он почти год не давал мне проходу. Честно говоря, какое-то время я даже думал над тем, чтобы просто привязать все ниточки к нему и отправить на казнь, чтобы хоть немного отдохнуть, но… - Роган оскалился сладко. - Но мне уж слишком важно стало получить такую славную добычу: хитрую и скрытую. Браво, Филипп, я в восхищении! Достойный наследник своего внучатого дяди! - Лу несколько раз для наглядности громко хлопнул в ладоши. Всё ещё с некой опаской наблюдавший за ним Филипп поднял брови, но парой секунд спустя не выдержал, и на его лице возникло надменное, отчасти гордое и довольное собой выражение. Всякому приятна похвала. Особенно в столь непростом деле. Филипп улыбнулся, салютуя ему бокалом и кивнул. - Неужели меня выдали служанки? - Не только и не прямо. - кивнул Лу, смотря на Филиппа, невольно вспоминая вызнанный во время поиска слух про торговца вафель. Воистину, де Лоррен - дьявол королевского двора с ангельским лицом. - Но кому могли поверить молодые и наивные девушки настолько, чтобы подвергать свою жизнь опасности, кроме молодого, красивого, доброго шевалье, что влюбил их в себя одной улыбкой? Не говоря уже о том, что свита принца больше всех взаимодействует со слугами, а вы, как её распорядитель - тем более. Вы знаете, как найти того, кто может вам помочь, шевалье. Второй момент - яды. - А что с ними не так? - искренне удивился тот. Лу даже передёрнул плечами - Рене говорила, что его искренность вкупе с поступками вызывают диссонанс между внешней наивностью и внутренней хищностью, а потому видеть подобное в ком-то другом было особенно… остро. - Они сладкие. Дети не взрослые, заставить их есть всякую горькую дрянь, которыми является большая часть ядов - тот ещё труд, но если они сами съедят что-то ядовитое, это никого не удивит. Вёх сладкий, его так часто путают с морковью, что в Версале мне удалось отыскать его на одной из дальних грядок в огороднике, по соседству обычной белой, а уж вам, знатоку потайных местечек в цветниках это тоже труда не составило бы. На самом деле, сдал вас де Лафосс. Пришлось попытать его, но он рассказал, что именно от него вы узнали о белилах, и о том, что Олимпия до сих пор увлекается мистикой и связана с Двором Чудес. Это Филипп пригласил де Лафосса в Версаль, как восходящую звезду, скорее всего - по наводке того же шевалье, которому было удобно иметь источник яда под боком. - Последнее пироженное предназначалось малолетнему сыну Луизы. Оно задержалось, потому что он всё ещё был у кормилицы, и служанка просто не смогла той помешать накормить его. Если бы всё прошло удачно, Людовик бы не только потерял всех наследников кроме брата, но и преисполнился такой ярости к отравительницам, что потребовалось бы совсем немного, чтобы на костёр отправились не только Олимпия, но и сам Конде, что со своим властолюбием тоже мог считаться конкурентом. Ну, а ещё, вы единственный, кто достаточно хорошо мог обманывать Армана, отправляя ему письма от лица Генриетты, хотя она уже два с лишним года как скончалась. От яда, как говорят. - Хм, похоже на правду, но… - Филипп потёр в фальшивом раздумии подбородок. - Если я хотел отравить наследников, то зачем отправил пирожное Рене? Он специально, он наслаждается этим, тем, что как бы Лу не пытался, их разговор выводит его из себя. - А вот это - единственное, что вы сделали не ради денег, Филипп. Это месть за то, что она отвергла принца… и послание для меня, чтобы я не лез не в своё дело. Только сработало всё с точностью да наоборот: Лу действительно затаился, но лишь для виду, озверившись по сути, во чтобы то ни стало поставив себе целью выследить тварь, что посмела угрожать его любимой. Выследить и убить. Филипп хмурится. - Она это заслужила. Мой принц впервые в жизни влюбился, а его возлюбленная даром что так жестоко растоптала его сердце, так ещё и оказалась королевской шпионкой. Так что, она определённо была бы не безвинной жертвой… если бы я всё это сделал, разумеется. - снова расплывается он в улыбке. Они оба понимают - даже если Лу нашёл доказательства, он не будет их раскрывать миру. Потому что, как Роган и сказал, он - друг герцога Орлеанского. И он не может позволить причинить такую боль ему, открыть такую правду. Что один из самых близких и дорогих ему людей - безжалостный интриган, отправивший на смерть стольких людей, подвергший опасности детей, лишь из любви к роскоши. - Это всё, что вы хотели мне сказать, герцог? - шевалье делает вид, что собирается встать и уйти, но Лу лишь кивает. - Почти. Я ничего не скажу, и не желаю, чтобы вы умерли от моего клинка, но и так просто отпускать вас не собираюсь, Филипп. - Лу встаёт следом, по-кошачьи мягко подходит, нависая над креслом с де Лорреном, заставляя его вжаться в спинку от его жёсткой улыбки. - Но у меня есть к вам предложение, если вы хотите ходить по Версалю, не боясь каждой тени, каждого гвардейца и каждого пса, что внезапно решит вцепиться вам в глотку. Шевалье тяжело сглатывает: - Какое? - Отправляйтесь с принцем на войну. Это никого не удивит и только докажет крепость ваших чувств к нему. Пусть судьба решит, как с вами поступить, вернётесь живым - и я замолчу навеки. Клянусь именем Роганов. - он прикладывает ладонь на грудь. Филипп знает, должен знать - родовое имя для Роганов важнее личных, такие клятвы не нарушают… И именно поэтому они и Роганы. Шевалье в задумчивости болтает бокалом с остатками вина, а после косится хитро. - Слишком просто. Ответьте честно, вы же не отравили вино? Лу закатывает глаза, с досадой, но честно тянет: - Нет. Это пошло. - Прекрасно. - Филипп кивает, допивая в один глоток, и соглашаясь с предложением одновременно, после чего, дождавшись, когда его освободят, сообщает: - На парад я уже не успею, но даю слово, что как только соберусь, догоню принца на привале и останусь с ним до самой победы. - Что ж, тогда лёгкой вам дороги, шевалье. - склоняет голову Лу, оставляя взгляду де Лоренна лишь свою макушку. Тот фыркает и выходит, довольно насвистывая про себя, а Лу переводит взгляд на блюда - совершенно чистое Филиппа и своё, с нетронутым соусом. Вино он не трогал, про остальное разговора и не было. Как и про то, что Филипп с войны вернётся - всё же, в их век больше убивают не штыки, ядра ,пули и клинки, нет, больше всего сопутствующие потери, от нагноений ран, от кровотечений, от поветрий… По его расчётам, пройдёт как минимум месяц до того, как Филиппа навсегда отвадит от двора служанка войны.

***

- Знаете, мне не нравится наша традиция, встречать конец сезона с вами в тюрьме. Рене, с десяток секунд проведя в задумчивости после первой фразы, беспардонно приподнимает лицо Лу за подбородок , разглядывая его ранения. - Очаровательно. - хмыкает она. - Я была права, о ваши скулы можно алмазы гранить. Придворный ювелир будет в ярости, как минимум половину королевских перстней придётся отдавать в починку. - Могу завещать ему свой череп, пусть использует для заточки. - трепеща ресницами, произнёс он. - Боюсь, бедняга умрёт быстрее, от удара после очередного вашего вандализма над его творениями. - Неужели? А разве моя казнь не через полчаса? - со смешком выдыхает Лу, и приоткрыв глаза, мягко, любовно произносит: - Вы снова пытаетесь сжечь меня своим взглядом. Смотрите, ещё немного, и я от такого внимания точно растаю! Рене закатывает глаза и молча чмокает Лу в разбитые губы. Тот замолкает, а затем начинает тихонько шипеть, пальцы тянет, но не трогает, чтобы не раскрыть ранки ещё больше. Из известных, это - единственный верный способ заставить его замолчать. - Если бы. Король пока думает, каким способом вас наказать. - говорит она, а Лу вздыхает. - Что ж, значит, я всё равно не успел, и моё поминальное кольцо вам придётся забрать самой у нашего семейного ювелира. - Лу улыбнулся одним уголком губ, чтобы их не растягивать и пояснил. - Я успел сделать заказ перед началом сезона, но всё ещё его не получил. - Его делали так долго? - удивилась Рене. Роганы платили щедро, слишком щедро, чтобы испытывать их терпение, но Лу, как мог, развёл руками. - Сделать с нуля было проще, но Голубой Змей, родич Француза, оказался капризным, а я - ещё сильнее, раз захотел, чтобы мой последний дар вам был значимым.- Лу, как может, прикладывает руку к груди, и Рене замечает, точнее, вспоминает одну деталь, которую она как-раз у Рогана давно не видела. - Ваш сапфир… - Это алмаз. Часть привезённого Тавернье гиганта в дар королеве Анне. При огранке, оказалось, что одна из частей темнее остальных, синяя, не голубая, но сам кусок был слишком капризен и сложен, чтобы королевские ювелиры взялись за него, и крёстная отдала его мне. На счастье, в Бретани нашлось парочка смельчаков, что смогли огранить его, и в честь Роганов назвали Голубым Змеем. Рене медленно, наглядно, сжала кулак, потрясая им перед рогановским фамильным носом. - Не будь ваше лицо и так разбито, я бы вас ударила. Полагаю, вы живы до сих пор лишь потому, что каждый раз забалтывали палача очередной байкой про род Роган, и он, взбесившись, попросту отказывался вас казнить. - Ну не про Монморанси же мне рассказывать! - всплеснул тот руками, и Рене, не выдержав, рассмеялась, с удовольствием смотря, как от её улыбки мерцают сапфиром его глаза. Вот такие - правильные, насыщенные, а не те бесцветные стекляшки. - Я не позволяю вам умирать. - говорит она, присаживаясь рядом с ним. - По крайней мере, пока не расскажете о той даме, которая вас одарила кольцом. Лу, по привычке накрывает ладонью ладонь, скрывая одно из украшений, но секунду спустя, отнимает её и снимает с пальца кольцо, протягивая его Рене - скромное, по сравнению с прочими, кольцо с крохотной, но искусной камеей в античном стиле на которой изображён профиль очень красивой дамы. - Её звали… Рене. Де Ноай смотрит на него с недоверием. - Серьёзно? - Смертельно. Да и вы могли бы понять, что я очень неравнодушен к этой букве, но сейчас я не шучу: первую женщину, в которую я умудрился влюбится, звали Рене, Рене Бертело. Она была актрисой из группы Мольера, но до этого она выступала в Лионе, где её и увидел отец. Так случилось, что она, вместе с остальной группой ему задолжала, и в качестве искупления долга отец позднее попросил её стать моей наставницей в искусстве любви, чтобы подготовить к дебюту при дворе. В какой-то мере, учитывая наши уроки, я был обречён в неё влюбится, но сама Рене, как и её муж, Дюпарк, помогли мне разобраться в чувствах и мы все стали друзьями. Поэтому, когда она погибла, было особенно больно. В его голосе тонким, хрупким льдом скользит нежность, уже истлевшая от горя, но всё равно ощутимая. - Её убили? - Можно сказать и так. - качнул головой Лу. - При дворе мы предстали вместе, но её свет оказался слишком ярок, чтобы быть долгим, а её любовь, одновременно к искусству и мужу, что покинул мир с месяц назад - слишком сильной. Пытаясь их совместить, тело просто не выдержало беременности. - очередной кивок становится глубже, и он глухо завершает: - Её убил её собственный ребёнок, считай, Бог забрал их обоих, лучших, вместе. Остальные версии я тоже проверил, со всей тщательностью, но подтверждения им не нашёл, иначе бы наш король не увидел бы ни Фивиады, ни Александра Великого. - Так вот почему ты говорил, что не против того, чтобы не иметь детей вовсе. - поняла Рене и Лу подтвердил. - Да. Не хочу снова потерять дорогого человека таким образом, как и выбирать, кому жить - матери или ребёнку. Какой бы сильной не была в мне изначально заложена любовь к моему потомку, я не собираюсь рисковать той, что уже со мной, делает меня счастливым здесь и сейчас, ту, что я по-настоящему люблю. Частично, то, что он произнёс это, даже не смотря на неё, делали её слова весомее, так, что Рене поневоле почувствовала, как забилось чаще её сердце - Роган говорил об этом, как о чём-то простом и очевидном, известной всем истины. Поэтому, она обхватила его ладонь своими руками, бережно смыкая кольцо в его кулаке. Кому, как не ей, знать, что бороться с мертвецами - бесполезно? Тем более, Лу говорил, что был в неё влюблён, а не любил, а значит, победитель очевиден. Она склонила голову Рогану на плечо, произнося: - Людовик сообщил всему двору, что только Бог мог направить пулю так, чтобы сразить двоих, да ещё и на таком расстоянии, а значит, твоей вины тут нет. Это то, что всем известно и во что многие верят, как и в то, что ты стрелять не умеешь. - на последнем слове оба хитро хмыкнули, а Лу ещё и похихикал. - Публично исповедуешься и покаешься Жаку-Бенилю, устроишь очередной свой загул в монастырь на седьмицу, и он примет тебя обратно ко двору. - Милосердие нашего короля сравниться только с его мудростью. - покорно произнёс тот, тут же уточняя, повернув к ней голову. - А на самом деле? - А на самом деле… - Рене тоже повернулась, смотря ему в хитрую морду, уперев подбородок в плечо и недовольно протянула: - Вы мне обходитесь слишком дорого, месье Роган. Поэтому, помолиться вам в любом случае придётся, чтобы ваш ювелир не успел сделать кольцо - я предпочитаю обычные украшения, а не похоронные, как компромисс, сойдёт кольцо на помолвку. А так, теперь вы должны мне уже два желания. Нет, ну это просто наглость! - фыркнула она. - Я уверена, что у меня получится управлять рогановским драгоценным змеем куда лучше, чем у вас! Она в возмущении дернула рукой в воздухе, но Лу, под скрип цепей её поймал, приближая к собственным губам, и, коснувшись самых кончиков, сказал: - О, уверяю, вас, мадмуазель: как минимум двое из них в вашем полном распоряжении. Рене благосклонно кивнула, и снова уложила голову ему на плечо, прикрыв глаза. Рене де Роган… Ладно, стоит признать - Нанетта была права: звучит, всё же, замечательно.