Твой мир, в котором мы живём

      Испуг пробуждает мгновенно. Всё тело перетряхивает от ощущения, что кто-то до сих пор гонится следом. Но лучи утреннего солнца слепят широко распахнутые глаза. Уютный запах летней влажности, тёплой сырой подушки и дощатых стен расслабляет, вновь навевая оборвавшийся сон. Голова пуста и бесполезна. Грелль на минуту закрывает глаза, наслаждаясь тишиной, которая возможна только в маленьком, совершенно уединенном домике. По привычке ощупью ищет очки, пока не вспомнит, что их у него больше нет и никогда не будет. Близоруко щурится в окно. Прямо напротив, совсем рядом густеет лес, словно они поселились на самой его опушке. Тихий, маленький, заброшенный уголок рая. Будто снова умерли и обрели долгожданный покой в совместной собственности. Либо же просто рехнулись. Даже не по себе… Но что может быть чудесней? Рука невзначай касается пряди мягких волос, трепетно гладит, наматывает на палец, подставляет прямо к тоненькому игривому лучику солнца, прокравшемуся в кровать, и ловит блики. Его седовласый страдалец ещё спит. Но, встревоженный прикосновением, морщится, неодобрительно мычит. Всё-таки улыбается, глубже заматываясь в одеяло и лениво утягивая за собой приставучую раннюю пташку. Всё позади. Настойчиво, голодно целуя тёплые губы, Грелль осознает это. Весь дрожит, гладит возлюбленное лицо, шею, плечи. Пальцы, не слушаясь, больно сжимают, царапают, хватают, держат крепко то, что никогда больше никто не посмеет отнять. — Ну что, что ты разошёлся, чудо моё? — улыбается Гробовщик, честно вытерпев все страстно-болезненные ласки своего зверёныша. Заправив за уши лохматые алые волосы, нежно берет в руки лицо, прижимается губами к мокрой щеке, смотрит в глаза, убеждая в своей реальности. Грелль верит. Нервно смеётся над своим безумием, всхлипывает, икает от истеричных слёз непомерного счастья и ничего не может ответить. Любимые руки медленно смыкаются на груди в тесном объятии, помогая насладиться бесконечно долгими минутами одного на двоих покоя. Память измята, как лист старой газеты. Но сейчас, в тихой и тесной близости к родному телу Грелль вспоминает, как убегал. Он постоянно убегал, сопротивлялся любому насилию, метался от невыносимой системы, от правил, от условностей. К нему. Вспоминает, и как в ту ночь убегал от них к нему. В ту последнюю ночь, в которой он всё ещё был Греллем Сатклиффом, молодым жнецом, диспетчером Третьего отдела, к тому же участником спецзадания по поимке Легендарного отступника. Самое интересное, что его никто не принуждал — сам хотел, радовался, красовался и гордился собой. Ведь любые драки и сражения всегда были для него эффектным, экстремальным развлечением, игрой, где можно дать волю чувствам. А теперь — ещё и поводом стать ближе к мужчине, который принёс ему немереное количество душевных терзаний и бессонных ночей и к которому питал неутолённую, сжигающую изнутри страсть. Вспоминает, как перед заданием увлечённо вертелся у зеркала, поправлял макияж, репетировал двусмысленные остроты, которыми сегодня будет дразнить и соблазнять наглого беглеца. До последнего радовался и думал, что всё это — просто шутка, спектакль, где никто всерьёз не пострадает, а если и пострадает, это точно будут не они. Ведь они оба не привыкли проигрывать. И, разгоряченный предвкушением боя, шутливо кокетничал с холодным, бессердечным Уилли, нетерпеливо спрашивая: «Что мы с ним сделаем, когда поймаем?» И упало сердце, когда тот бездушно отчеканил жуткий и абсолютно серьёзный ответ: «Его ликвидируют как нарушителя высшего положения в уставе». И понял тогда, что всё это уже не игра. Отступников не прощают. Ликвидацией называли высшую меру наказания, самый страшный кошмар жнецов, но никто, увы, не мог рассказать, что бывает после неё, оставалось только фантазировать. Наверное, это было полное уничтожение — и тела, и души. Поговаривали, что это наказание применили к Эрику и Алану, чьи чувства стали идеалом преданной, самоотверженной любви. Но Грелль ничего не боялся, ему всегда море по колено, никогда не задумывался об опасности, не столкнувшись с ней нос к носу. Вспоминает, как иссякали силы, срывался голос, а терпение лопалось. Как целовал обожаемые губы, вечно застывшие в безмятежной улыбке. Задыхаясь, кричал, что времени нет, умолял бежать скорее, скорее куда-нибудь вдвоём или, в крайнем случае, остаться вместе до конца, каким бы безвыходным он ни был. Понимал, что поздно… В ловушке. Без права выбора. Обречены. Дальше ничего не может вспомнить. — Я тогда правда думал, что потерял тебя… — хрипло шепчет Грелль, тараща остекленевшие глаза в потолок. — Ох… Да куда мне от тебя деться? — смиренный вздох в ответ, смех и руки, крепче прижавшие. Да мыслимо ли дело представить, что однажды кто-нибудь поймает его, этого скользкого проходимца, который поставит на уши весь департамент и легко, играючи удерёт, оставив после себя кучу вопросов, разрухи и недоумения? Один лёгкий размах его косы обезвредит целый отдел. Отступник как есть отступник. Никакими силами не удержать и не загнать ни в какие рамки правил. Не за это ли Грелль полюбил его? И ведь он сам такой же, да. Греллю смешно вспоминать себя испуганного. А на сердце впервые так свободно и радостно, что он обещает быть хорошим, больше никогда не упрямиться, не психовать и не плакать. И он готов. Готов поумнеть, повзрослеть, готов пожертвовать чем угодно, хоть всю оставшуюся жизнь положить на их совместное счастье. Приносит ему горячего чая, аккуратно причесывает серебристо-лунные волосы, утыкаясь лицом в дорогой сердцу запах. С усердной заботой готовит завтрак, прибирает их скромный, неказистый домик и не устаёт благодарить судьбу за подаренный им один на двоих маленький мир. Больше ничего не нужно. Когда побывал на волосок от настоящей разлуки и гибели, научился ценить каждую тихую минуту вдвоём. — Поживём здесь, а потом… Отправимся куда-нибудь? Вольёмся в мир людей, можем вместе работать в похоронной конторке, или открыть что-то другое. Может, уедем на Мадейру, в Вест-Индию..? Куда скажешь, — оживлённо предлагает Грелль, прижимаясь щекой к его плечу. Как всегда, полон решимости. Не боится. Не видит никаких преград. Не умеет долго тосковать. Нисколько не пугает жизнь отступников, предстоящая им. Он правда с ним готов куда угодно, не заглядывая в будущее. Уже не дерзкая, своенравная алая леди, а наивный, влюблённый мальчишка. Не узнаёт себя. Весёлая тоска на сердце. Не просидев на месте и минуты, вскакивает, бежит причесываться и наносить макияж, чтобы снова стать для него самым красивым и желанным. Хочет приготовить ему что-нибудь особенное на ужин. Еды немного, но, кажется, осталось куриное мясо: можно сделать вкусный рулет. — Я завёл будильник на четверть второго, не пугайся, если что! — смеясь, кричит. — Это чтобы духовку не забыть выключить. — Да я напомню тебе, — сквозь улыбку отвечает тихий голос. — А я всё равно возьму — и заведу! Снова бунтует, снова всё наперекор — неизменный.       Ближе к обеду просыпается странная тревога. Греллю неспокойно. Мечется по дому, хочет чем-то его занять, чтобы не дай Бог не позволить хандрить. Внезапный порыв ветра прошибает тишину, ударяет в окно, что оно распахивается и бьёт по стене. Отпрянув к кровати, Грелль жмётся к родной груди, ищет спасения, лезет на колени, крепче обнимает за шею, как испуганный ребёнок. — Слушай-ка… Что происходит после ликвидации? — шепчет так тихо, словно из любого угла могут подслушать. — Почему начальство называет это самым страшным наказанием? Это ведь не просто смерть — это хуже… говорят так. Как считаешь? Что после этого чувствуешь? Ничего? Просто небытие?.. Или..? Крайне не хотел поднимать эту тему, но почему-то вдруг… — Никто оттуда не возвращался, никто правды не расскажет. Да и зачем об этом теперь? Надо наслаждаться тем, что пока живём, — мягким голосом успокаивает и целует в висок, будто нет в этой теме ничего страшного и запретного. — Разве не ты всегда говорил, что надо жить одним мгновением? Его голос убедительнее всех тревог, что безотчётно терзают изнутри. Изумрудные глаза сонливо и загадочно прикрыты, и не увидеть в них волнения. Грелль доверяет им и снова чувствует себя сильным. — Ты прав. Будем наслаждаться нашим миром, в котором живем здесь и сейчас, — соглашается он, обнажая зубы в напряжённой улыбке. — Твоим миром, — поправляет Гробовщик. — Ты же у нас маленький, отчаянный романтик, втянувший меня в своё очередное безумное приключение. — Да неужели?! Бедный же ты, несчастный, безвольный, а я один во всем виноват! — обижается Грелль и отталкивает его руки, которые всё же, спустя несколько минут борьбы, побеждают и обнимают крепко-крепко. Конечно, Гробовщик его ни в чем не винит. Он так же счастлив, пусть и не привык так же откровенно показывать свои чувства. Сердце бьётся подозрительно часто, что нельзя ровно дышать. Глаза недобро оглядывают комнату, следят за минутной стрелкой, что близится к четвёрке. Что-то не так. Пора выключать мясо. Будильник отстукивает секунды лихорадочным пульсом в тишине, в груди, в висках. — Знаешь, моя радость… — Гробовщик берет его за руку, обминает, переплетает пальцы, усмиряя их дрожь. — Нет никакой ликвидации. — Что нет?.. Грелль поворачивает к нему нахмуренное лицо. Не понимает. Думает, что ослышался. Или услышал его очередную красиво-непонятную чепуху, имеющую тысячи переносных смыслов. — Начальство придумало её, чтобы держать в страхе слишком своевольных жнецов, вроде тебя, — отвечает с неизменно нежной теплотой в голосе. Грелль, как оглушённый, продолжает недоуменно хмуриться, мотает головой. — Что же… тогда случилось с Эриком и Аланом? Разве их не..? — голос дрожит, хрипит, замирает. Время, кажется, остановилось. — С ними случилось то, что с нами никогда не случится. Убедительный голос эхом отдаётся в опустелой голове, вновь усыпляет страх и вселяет доверие. Пусть оглушительно трезвонит будильник, а стрелки со стуком замирают на четверти второго пополудни. Больше не страшно. Обнять крепче, ещё крепче, покрыть торопливыми поцелуями щёки, губы и эти отвратительно спокойные глаза, отстранённые от всего сущего. — Прости, — шепотом извиняется за случайный, слишком сильный укус в шею. — Это ты прости. — Тебя-то за что? — сквозь слёзы смеётся Грелль, не сдерживаясь, валит его на кровать и атакует щекоткой. — За то, что не могу быть с тобой в твоём мире… Грелль не слушает, грешит на его очередную заумность, жмурит глаза, заслезившиеся от всплеска чувств, и падает лицом в холодную простыню. А придя в себя, снова глядит пустым взглядом в деревянный потолок, который теперь кажется крышкой гроба. Тихо зовёт, понимая, что никто не ответит. Но зовёт, как капризное дитя. В ответ — неугомонный ветер свистит в плохо проконопаченные щели, нудно стучит форточкой, пока мощным порывом не распахивает окно и не обдаёт тело холодом беспросветного одиночества. Потерянным псом ищет повсюду его следы, запах. И знает, что не найдёт ничего, кроме мертвенной сырости. Ясное небо стремительно заволакивает тучами, и дом сотрясается от первого раската грома. Осознание, что потерял, упустил, снова сделал что-то не так, нудит и болит внутри мерзко и тягомотно, как ножом по стеклу, как скрип сломанной форточки. Грелль от этого осознания звереет. Хочет вопить до хрипоты, хочет выбежать на улицу и мчаться под проливным дождем, пока не рухнет замертво в вязкую грязь, хочет поразбивать окна, изрезавшись в кровь, содрав кожу, хочет спалить, расколотить этот проклятый дом вместе с собой и со всем своим проклятым миром, который без надобности ему одному. И не сразу вспоминает, что уже много раз пытался всё это сделать. Слишком много раз. Так много, что теперь лишь бессильно валится на пол, а мир рушится сам, раскалывается вместе с хрупкой, как яичная скорлупа, оболочкой изболевшегося сердца. Быстро накативший сон облегчает. Знакомое ощущение погони во сне будоражит. И возрождает радость первая минута пробуждения, дав снова понять, что одиночество не более чем ночной кошмар, который никогда больше не повторится. Рука ощупью находит мягкую прядь чужих волос. Крепче обнять. Крепче, чем вчера. Крепче, чем когда бы то ни было. — Я тогда правда думал, что потерял тебя… И думает до сих пор. Нервы и усталость накапливаются в мышцах, в голосе, в памяти. Измучивают, как неизлечимая болезнь, слегка притупляясь при взгляде в любимые глаза, в которых всегда читается три простых и жизнеутверждающих слова: «Всё будет хорошо». Грелль верит. Но вера скоро слабеет. Плотно закрывает окна, чтобы ничто чуждое и злое не пробралось в мир их обоюдного безумия. Где нет департамента, нет очков, нет униформы, нет смерти. Ха-ха. Только они вдвоём. Или только он один?.. Но нет, что за глупости. — Я завёл будильник на четверть второго. Не пугайся, если что. Чтобы… чтобы духовку выключить, — говорит обрывисто, тяжко дыша. Ногти все обломаны и обкусаны от невольного беспокойства, которое не покидает, только нарастает. Наносит макияж, но косметика течёт от влажности, что Грелль психует и всё смывает. Спутанные волосы противно липнут к телу. Обстричь бы к чертям. — Я напомню тебе. Тихая усмешка выводит из себя. Почему он ни черта не видит и не понимает?! — А я всё равно заведу! — срывается Грелль, сжав руку на будильнике. Так бы и запустил в него. Тот улыбается в ответ без всякой обиды, трогательно смотрит на своего маленького бунтаря. Считает сумасшедшим, не иначе. Сонно потягиваясь на постели, протягивает руки, манит к себе. Добродушная улыбка вдруг становится лукавой, настораживает, возбуждает сотни вопросов без ответа. И как бы Грелль ни объяснял, ни умолял, как бы ни кричал, ни пытался достучаться, он не слышит и говорит всегда одно и то же. Что с ними больше ничего не случится. Бесит, раздражает! Хочется встряхнуть его за плечи, заехать в глаз, чтоб наконец прозрел! Чтоб перестал считать капризным неуравновешенным юнцом! Чтоб наконец бросил затею, подразнив, поманив пальчиком, влюбив в себя, убегать! Но Грелль, как и всегда, вцепляется в него всеми конечностями, всей душой, всей оставшейся надеждой. Преданно шепчет, как в бреду, что пойдёт за ним куда он скажет. Только бы остался, только бы снова не исчезал. Как удержать? Хоть ненадолго. Хоть на минуту позже задержать его в тюрьме своего преступного желания. Разбить бы об пол чёртов будильник, который завтра зазвонит снова. Завтра, которое никогда не настанет. — Успокойся, моя радость… Тише, успокойся. Не плачь. Ты ведь всегда говорил, что жить надо одним мгновением. Ты через многое прошёл, а теперь всё позади и у тебя есть мир, о котором ты давно мечтал. Мой маленький, мой мятежный романтик… — ласковый шёпот, будто сквозь сон. Тепло бережных ладоней так осязаемо и живо, что хочется верить. Замолчать. Замереть вместе со временем. Не повредить хрупкую оболочку выстраданного счастья. — Но я не могу быть в нём с тобой. Прости…

***

      На крыше ночной воздух ощущается ещё прохладнее, чем на земле, приятно обдувает лицо и кружит голову. Отелло долго наблюдает за ним издалека, не решаясь подойти. Тонкий, неподвижный, сидит на карнизе, устремив взгляд в тёмно-лиловое небо. Поговорить бы, отвлечь, утешить чем-нибудь, да только вряд ли он ждёт сейчас сочувствия. Замкнётся в себе, и одному Богу известно, что у него на уме. Всё же подходит. Гробовщик бросает на него быстрый, довольно невозмутимый взгляд. Как будто знал, что он придёт. — Всё ещё болит? — помолчав, осторожно спрашивает Отелло. — Хм. Болит?.. Если даже и болит, рано или поздно пройдёт, — в голосе нет ни боли, ни тоски (или так умело маскирует?), лишь философское спокойствие, присущее ему всегда. — В конце концов, я как-то жил до него очень долго. Холодная истина застывает в глазах, повидавших слишком многое, чтобы чувство потери отразилось в них слезами. Отелло не осмеливается сразу согласиться. Молчит, кусает губы и медленно кивает. — Никогда не задумывался, что там такое..? После ликвидации, — шепчет, подняв голову и любопытно щурясь в тишину ночного неба, будто по звёздам пытается прочесть ответ. — Ликвидация? Вот же забавная мода на новые слова. Никто оттуда не возвращался, никто не скажет правды. Возможно, это место, где мучения, каких нет на земле. И для каждого оно своё, — усмехнувшись, объясняет вдумчивым, размеренным голосом, не смущаясь и не пугаясь. — Значит… Подожди-ка! — Отелло щёлкает пальцами, боясь сбиться с мысли. — Нет как таковой ликвидации. Просто нарушителей высшего закона отправляют… туда, куда не отправили в самом начале? Озарённый пониманием, Отелло едва не вскакивает на ноги. — Ну… Это как вариант. — Мда… — выдыхает Отелло с безрадостным пониманием, от которого, по правде, бросает в холод. — Как только Грелля так угораздило? — Ну а как ты хотел? Он нарушил почти все правила, предусмотренные высшим положением в уставе: помешал выполнению спецзадания, убил несколько сотрудников, оказал неповиновение начальству, да ещё и публично отрёкся от служебного долга. Бунтари никому не нужны, отступников не прощают. — В безвыходный момент боролся до последнего, чтобы спасти тебя. Даже инстинкт самосохранения не сработал, — сухо констатирует Отелло, стараясь не выглядеть перед ним сентиментальным. — Неосторожность и безрассудство, удесятерённые пылкой страстью. Ну а какого ждать результата? Опасно жить в своём мире, тем более если ты там один, — прохладно произносит Гробовщик, не поворачивая головы. — Уж мне хватило одного неудачного побега, чтобы это понять…