Герои и зимние сказки

Фридрих и Альбрехт были не единственными, кто прогуливался по городу. Несмотря на то, что атмосфера раннего полудня была очень тихой и спокойной, некоторые горожане решили после обеда прогуляться вдоль реки. Запасшись шарфами, которые дала им заботливая Хайде, и засунув руки глубоко в карманы, юноши попытались найти дорогу к Арвааге. Главный городской замок был у них перед глазами, живописно разместившись на скале, как на троне, в небольшом отдалении и словно бы зорко наблюдая за городом, наблюдая за широкой рекой, возникшей перед их взором. Когда друзья увидели упомянутую реку, Аарвааге, поначалу это казалось почти неестественным. Вода двигалась по большому кругу, как бы медленно закручивая весь водоем перед ними. — Река встречается с этим местом быстрым течением, — объяснял Альбрехт, — и, естественно, поднимает уровень воды, тем более из-за скалы на ее пути, на которой стоит замок. — Это и создает воронку? Альбрехт кивнул. Оба они наблюдали за природным явлением с вновь обретенным любопытством. Снег, падавший с неба, словно намеренно присоединялся к вихрю, словно все тянулось к кружащимся массам воды. — Ты знаешь Ницше? — Альбрехт сменил тему. — Я так думаю. По-моему, однажды я просматривал дома его книгу. Несколько мгновений юноши молчали, Фридрих рылся в памяти в поисках знаний о философе. Казалось, Альбрехт хотел на что-то намекнуть, хотя и не знал, на что именно. — Подожди, — пришло Фридриху на ум. — Как называется это сочинение? «Жизнь, которая вечно повторяется?» На губах Альбрехта появилась легкая улыбка. — «Вечное возвращение одного и того же». — Разве ты не писал об этом однажды? — спросил он, но Альбрехт только пожал плечами. — Нет, я помню, — настаивал Фридрих. — «Вечное возвращение: призыв Ницше прожить свою жизнь так, как если бы вам пришлось прожить ее снова вечно». Фридрих опять бросил взгляд на реку, на воду, кружащуюся снова, снова и снова. Он пытался вспомнить сочинение Альбрехта, которое тот написал несколько месяцев, может быть, год назад. — Я думаю, ты писал о нечистой совести, не так ли? Фридрих вспомнил вчерашний их спор. Во-первых, он чувствовал, что не должен поднимать эту тему, он не хотел снова видеть боль Альбрехта. Но поговорить об этом, разве это не лучший способ справиться с тем, что произошло? — Ты писал об аморальных поступках, — продолжал он, — даже о мелких или ничтожных преступлениях против нравственности. Ты утверждал, что только честность поможет нам полностью принять себя. — Да, было, — Альбрехт кивнул своим словами, как бы убеждая себя. Они продолжали стоять на месте, наблюдая, как река кружится вокруг себя, словно в нетерпеливом танце. Фридрих все недоумевал и недоумевал, что творится в голове у Альбрехта. Как он мог утешить его? Как лучше всего поддержать друга в последующие недели, месяцы и, в идеале, годы? Пытаясь убедить Альбрехта заговорить снова, юноша сказал, полный удивления: — Никогда я не видел, чтобы река текла будто бы вверх по течению. — Разве в данный момент все не кажется возможным? — тотчас же ответил Альбрехт. Когда Фридрих повернулся к другу, тот уже пристально смотрел на него. — Мне нужно кое о чем спросить тебя, — тихо сказал Альбрехт, подходя ближе к Фридриху. Казалось, хрупкий юноша дрожит; должно быть, его пальто было слишком тонким. — Прежде всего я хотел сказать тебе, что я не согласен, — наконец нарушил молчание Альбрехт. — Целостности недостаточно, чтобы полностью принять себя. Этого далеко не достаточно, имея в виду вечное возвращение. Друг продолжал увлеченно возиться с концами своей куртки, опустив взгляд. Казалось, это уже не о Ницше. Альбрехт глубоко вздохнул, будто бы собираясь с силами. — Я не могу… Я бы не смог жить с самим собой, не сказав этого, так что… — Он продолжал подбирать слова, теряя голос. Все его мысли сводились лишь к одному выражению. «Храбрость». Что-то во Фридрихе влекло к этому слову. Храбрость. Если ты снова и снова будешь жить той же жизнью, что и когда-то, разве храбрость не является ключом к тому, чтобы прожить ее без сожалений, без угрызений совести? Для чего мне нужно быть храбрым? Альбрехт, казалось, уже знал это, знал это за них обоих. Потому что в тот момент Альбрехт набрался смелости еще больше приблизиться к Фридриху, их зимние куртки почти соприкоснулись. Несмотря на то, что он чувствовал себя совершенно ошеломленным, Фридрих улыбнулся Альбрехту. — Храбрость, — прошептал он, сокращая расстояние между ними и прижимаясь губами к губам Альбрехта. Вот что такое храбрость. Как объяснение или оправдание, он прошептал это в пространство между ними, как бы говоря: «Я не знаю, имел ли ты в виду то же самое, но другого способа узнать нет. Может быть, я ошибаюсь. Может быть, я единственный, кто хочет поцеловать тебя. Но, по крайней мере, я достаточно храбр, чтобы попытаться.» Альбрехт тут же ответил на поцелуй. Их привязанность друг к другу, казалось, заключалась в одном коротком слове. Или, скорее, Альбрехт нашел его, вырвав его из них обоих одним словом, одним решающим качеством. Фридрих был до краев переполнен нежностью их поцелуя. Его руки нашли теплые щеки, теплую шею, к которой можно было прикоснуться; его чувства были так остро сосредоточены на реакции Альбрехта, на всем, что делал Альбрехт, на дыхании его губ, на его поцелуях, которые, кажется, стали более глубокими, и на его руках, внезапно сплетенным с руками Фридриха. Юноши услышали потрясенный вздох женщины. Они услышали гневный возглас кого-то намного старше их. Они услышали шаги людей в Аарбурге, которые быстро стихли, словно убегая. Но когда они разомкнули губы, Альбрехт, словно не веря тому, что они оба сделали, рассмеялся, а Фридрих не мог не улыбнуться широко. Какую роль играло чье-то суждение против их собственных? Почему они, случайные незнакомцы, должны диктовать, что им делать в жизни? Сильный юноша снова притянул Альбрехта в объятия; целовать его лицо, но не губы, надеясь, что у Альбрехта еще остались слова, так сказать. — Мне кажется, я люблю тебя, как юноша любит девушку, — мурлыкающе выдохнул Альбрехт, закрыв глаза и приняв сосредоточенный вид, потом поправился: — Ну или как юноша любит юношу. И я уверен, у меня достаточно смелости, чтобы осознать это. Фридрих крепко обвил руками тонкое тело. Оставалось сказать только одно. - Я тоже люблю тебя, мой Альбрехт, я тоже.