Я скучал

Молодой парень вот застыл посередине магазина и пристально вглядывается в своё отражение в зеркале. Его высокая накачанная фигура, кажущаяся ещё больше и весомее из-за оверсайз одежды привлекает внимание девушек-консультантов и покупательниц. На самом деле он ещё учится в школе, но понять это можно лишь приглядевшись к милому личику с детской улыбкой. Его мысли витают где-то далеко, а взгляд смотрит сквозь собственное лицо напротив. Не получая никакого ответного внимания, девушки проходят мимо, стирая кокетливые улыбки с лица. Чонгуку нет до них никакого дела — примерив кепку, первое о чём он подумал было: «о, в этой кепке я страшно похож на хёна». Его воображение рисует образ удивлённого Тэхёна, который бы как обычно пошутил, что Гук его brother from another mother. Эти мысли заставляют Чонгука улыбаться, придумывая как бы поэффектнее появиться перед другом. Но улыбка внезапно покидает его лицо, уступая место раздражённости. Гук сдёргивает кепку и кидает её на полку так резко, как будто та жжёт ему руки. Он разворачивается, встряхивая головой и надевая капюшон так, что теперь из-под чёлки и тёмной ткани худи видны лишь нос и губы, быстрым шагом направляется к выходу. Голос в его голове, который почему-то звучит как голос Тэхёна, ухмыляется, говоря: Гуки, ты всё ещё хочешь быть похожем на своего хёна? Но хёну плевать на тебя, ты всего лишь сын маминой подруги, за которым ему велели присматривать, ты ему больше неинтересен. Чон начинает задумываться о том, чтобы заглянуть к школьному психологу с жалобой на абьюз от внутреннего голоса. Он хочет заорать в ответ, доказать, что ему тоже плевать, что он не маленький и не жалкий. Но молчит. Молчит потому, что если ответит голосу в своей голове, то тогда официально признает себя психом. Поэтому он выбирает другой способ заставить голос замолчать. Ноги уже несут его в родной район, в место, где Чонгук проводит всё своё время, когда не учится и не посещает танцевальную студию — в небольшую пыльную квартирку, провонявшую одновременно ненавистным, но таким желанным запахом травы. Там живёт Квон Богом — новый друг Чонгука. В общем-то не такой уж он и новый, да и тем более не такой уж и друг. Они соседи, ходили в одну среднюю школу, но репутация у парня всегда была поганая. Да и Тэхён всегда недолюбливал Богома, стараясь оградить Гука от его общества. Блять, какого хрена я опять думаю об этом придурке! У Богома есть то, что мне нужно, и он уж точно будет другом получше. Хах, каким же наивным идиотом нужно быть, Чон Чонгук, чтобы искать одобрение у того, кто на тебя даже посмотреть на удосуживается? – Пошёл к чёрту! Чонгук поднимается на второй этаж по уличной лестнице и стучится в дверь, за которой слышна негромкая электронная музыка. Дверь распахивается и Гука обдаёт знакомым запахом. Молодой парень с тёмными волосами, забранными в небольшой хвост, и выбритыми висками пропускает Чонгука в комнату, приветственно хлопая его по спине. Он ничего не спрашивает, а Чонгук ничего не говорит. Чон садится на кресло напротив незашторенного окна и принимает протянутую ему самокрутку. Делает тяжку, вторую, третью. Голова сразу же идёт кругом. Слишком много, слишком крепко, но это не важно, важно забыться, важно не слышать этот голос и не думать о нём», — говорит себе Чонгук, прежде чем это неправильное облегчение придавливает его к креслу тяжёлым камнем. Богом ухмыляется, глядя на Чонгука, но продолжает молчать. Они так и не говорят ни слова за весь вечер, погружённый каждый в свои мысли. За окном темнеет, и в окнах напротив включается приглушённый свет. Реальность и мир кайфа смешиваются, и Чонгук, до этого потерянно бродивший по закоулкам своего подсознания, выхватывает знакомый силуэт в тех самых окнах. Он жадно смотрит на волосы цвета тёмного шоколада, спадающие мягкими волнами на глаза, спускается ниже, попутно цепляя взглядом такую родную родинку на кончике носа — он её не видит с такого расстояния, но знает, что она там есть, поэтому его чёртово воображение убеждает его в обратном — и наконец доходит до контура пухлых розовых губ. Чонгука сильно кроет, он не знает от чего больше: от травки или от того, что он видит. Ему плевать, он хочет смотреть, и он будет смотреть, никто не запретит ему хотя бы тайком смотреть на Тэхёна. Раньше он мог часами разглядывать это самое лицо на расстоянии меньше вытянутой руки, видеть не только, как эти губы растягиваются в очаровательной квадратной улыбке, но и как появляются смешинки в миндалевидных янтарных глазах. Но сейчас он лишён этой привилегии, и он не знает почему, он не может переварить это жалкое оправдание, которое Тэхён бросил ему в лицо. «Гук, с возрастом интересы меняются, ты поймёшь позже». Что за дерьмо? Чонгук один не считает 16 и 19 такой уж большой разницей? Всю жизнь было интересно, а теперь вдруг неожиданно стало неинтересно? «Я просто не мог отказать твоей маме, но я больше не хочу быть твоей нянькой». Ты мог перестать нянчиться со мной, когда мне было 12, но ты не перестал, потому что нам было весело, я знаю, я ведь твой brother from another mother, почему ты говоришь мне это, Тэ? «Чонгук, у меня своя жизнь, и ты больше не нужен мне в ней». Я тебе не верю, я не хочу тебе верить, я не могу быть настолько жалким в твоих глазах… Хотя сейчас я этого заслуживаю. Видел бы ты, на какое дно я себя уронил: забил на школу, на мечту об универе, по-скотски веду себя с матерью, курю дурь, вожусь со скользкими типами. Единственное что я не бросил, это танцы. Стыдно признаться, но я продолжаю только из-за тебя. Я представляю тот взгляд, каким ты смотрел, когда я танцевал. Он был полон восхищения и какого-то темного манящего чувства... Не знаю, что это точно было, но представлять, что ты когда-то вновь посмотришь на меня ТАК, чёрт, как будто только ради этого я до сих пор и существую. Если бы ты узнал, как я теперь живу, единственное на что я мог бы рассчитывать в твоём взгляде — презрение. Свет в окне напротив гаснет, образ развеивается как мираж. Он ещё находится где-то между двух миров, но ни в одном из них не остаётся воздуха, чтобы дышать. Гук быстро оказывается на улице, жадно глотая воздух, лёгкие как будто сопротивляются, отказываясь принимать кислород, сердце частит как отбойный молоток, накатывает паника. Он чувствует себя так, будто упал с высоты плашмя, смяв лёгкие в лепёшку. Чонгук пытается найти в списке контактов Чимина, но в глазах двоится, и он несколько раз мажет, звоня не тому. Набрав наконец нужный контакт, он концентрируется на телефонных гудках, пытаясь хоть немного прийти в норму. Долго ждать не приходится, Чонгук слышит шорохи и тихий сонный голос: — Чонгук? Ты время видел?! 3 часа ночи, какого хрена… — Я не могу... дышать — хрипит в трубку Чонгук. — Блять, что случилось? Где ты? — Чонгук? Не говори, что ты снова у этого гандона! Ты что-то употреблял? — Скажи мне, где ты, Чонгук! Стоять, даже опёршись на перила, очень сложно. Голова пульсирует так, что боль гирей давит на глаза. В ушах шумит, голос Чимина отдаляется, доносится как будто из-под воды. Чонгук закрывает глаза и сползает по стене на холодную плитку. Дерьмовое облегчение, но хоть какое-то... Чону чудится, что он чувствует тепло чьих-то больших сильных рук, оно обволакивает его, успокаивая каждую клеточку его тела. Но Чимин не мог приехать так быстро… Вот теперь действительно облегчение, — с этой мыслью Чонгук уплывает в забытие.