IMPULSE

Кристина стоит у зеркала и прячет платье под пальто, аккуратно подгибая складки пышной юбки. Она не может себе позволить прийти в помятом платье, поэтому делает всё медленно и дотошно. На нём не должно быть ни пылинки, ни единого залома, ни единого признака, что она недостаточно подготовилась. Сияющая брошь у самого края высокого ворота царапает шею, поэтому Кристине приходится постоянно задирать голову и уже на ощупь складывать юбку, разглядывая норовившие покрыться чёрной плесенью углы под потолком. Но лучше уж плесень, чем смотреть на отвратительные пятна консилера, плохо лёгшего на сухую кожу, отчего тёмные круги под глазами стали только заметнее. — Милая, ты уверена, что хочешь пойти? Обеспокоенный тон осторожно касается слуха, но Кристине достаточно мимолётного взгляда на лицо матери в отражении, чтобы понять, о чём на самом деле она переживает. — Церковь разрешила церемонию, — сухо отвечает она и возвращает взгляд к потемневшим углам на потолке. Из заключения судмедэкспертов можно предположить, что смерть наступила примерно через три часа после того, как Трис покинула квартиру Кристины. А причиной стал не разрыв связи соулмейтов, поэтому пачка наличности от четы Прайор закрыла церкви глаза на тяжкий грех. Трис и Фор покончили с собой. Единственное, что потребовала церковь, — это отсутствие пышной и многолюдной церемонии, но в этом не было никакой нужды. Какова бы не была официальная причина, их все равно считали теми, кому не принято соболезновать. Поэтому Стефани всеми силами пыталась отговорить Кристину от поездки на похороны. Трис и Фор «от лукавого». Общественность плевать хотела на заключение экспертов. Все думали об одном: если они приняли решение и проглотили те злосчастные таблетки, значит, причина крылась глубоко под кожей, где ещё месяц назад искрящая голубизна сосудов убеждала в обратном. И Кристина готова выцарапать глаза любому, кто посмеет при ней даже подумать об этом, потому что, чёрт возьми, их мысли не так уж далеки от истины и в очередной раз могут напомнить о её беспомощности. Бесполезности. — Да, верно, — выдыхает мама, тяжело кивнув. Не в её правилах — возмущаться указаниям духовенства. — Наверное, так всё же правильно. Станет легче, если ты попрощаешься… — Кристина молчит, застёгивая пуговицы и думая лишь об этих грёбанных заломах. — Ты не против, если я сегодня вернусь домой? Переживаю что-то за твоего отца… — Говорила же, что не нужно оставаться, — немного устало цокает Кристина, не понимая, как Стефани вообще смогла столько времени провести вдали от соулмейта. На её памяти это был чуть ли не первый раз, когда родители разлучались так надолго. Прошедшие два дня Кристина была под пристальным наблюдением матери, в то время как отец остался в Блу Айленде с Роуз. Родители развели их с сестрой по разным углам, думая, что поступают правильно. Но их желание облегчить страдания разбивалось сразу же, как солнце с присущей для осени прытью падало за горизонт. Это были две долгие мучительные ночи, которые прекрасно справлялись со своей задачей — напоминать, как её психика может реагировать на стресс. Если в прошлый раз зуд был сконцентрирован в одной точке, и Кристина не брезговала отвечать на позывы тела, когда сдирала шрам, то сейчас у неё чесалась каждая клетка кожи. А воздуха не хватало настолько, что, казалось, даже морозное зимнее утро в сосновом бору не справится с недостатком кислорода в организме. Кристина подолгу вглядывалась в тьму коридора, холод стены в котором когда-то помогал снимать симптомы. Но их разделяла спящая Стефани, которая, несмотря на все попытки изобразить сопереживание, даже не стремилась подождать, чтобы Кристина уснула первой. Поэтому приходилось вспоминать бегущую по спине прохладу и надеяться, что воспоминаний будет достаточно, чтобы унять агонию внутри. — Ты уже вызвала такси? — мама подходит сзади и поправляет ворот плаща, изображая участливость. — У меня есть купоны на скидку… — Меня подбросит коллега, — Кристина не даёт ей договорить, о чём сразу же жалеет. Лучше бы она согласилась взять эти чёртовы купоны, потому что Стефани даже не попыталась спрятать улыбку. — Ты же не забыла о нашем приглашении? — Кристина немеет от шока и не может принять, что лицо матери сияет ярче с каждым сказанным словом. Будто траурный наряд и залёгшие под глазами синяки от бессонных ночей на лице её дочери — это недостаточная причина, чтобы не напоминать, что они всё ещё ждут их вместе с Эриком в гости. — Я думаю, шеф Колтер оценит мою фирменную запеканку… — Мам! — рявкает она, чтобы Стефани замолчала сию же секунду и отскочила назад. — Это… подло. Кристина не смогла бы подобрать другого слова. Она чувствовала несправедливость по отношению к Трис, посвящавшей всё своё свободное время богослужению и помощи обездоленным. Её считали ангелом, кем, по сути, она и являлась. А теперь, когда вскрылась причина её смерти, к ней относятся как к «утилю». Во всех смыслах. Судить об этом Кристина могла только по матери, потому что больше никого не видела. Впрочем, Стефани прекрасно справлялась с тем, чтобы показать настроение в обществе. Она всегда умела делать это, словно где-то существовала методичка с правильными эмоциональными реакциями. И если бы Кристина в том ночном разговоре призналась, что умирает от разрыва связи соулмейтов, Стефани бросила бы трубку и забыла о существовании дочери. Подобные мысли больше не пугают. Просто опустошают. — Да, прости, — осекается мама, сглотнув. — Поговорим позже… «Не поговорим», — думает Кристина и незамедлительно реагирует на уведомление в телефоне, чтобы как можно скорее покинуть квартиру. Она захлопывает дверь автомобиля и ловит на себе тяжёлый взгляд. Кристина знает, что Эрих хочет сказать. Про неизбежность и что-нибудь про чувство вины, которое она не должна взваливать на себя. И произнеси он это вслух — Кристина даже не обиделась бы. Потому что это хотя бы не тот бред про её чувства, которые все кругом, оказывается, понимали и так и норовили об этом сообщить бесчисленным количеством смс. — Тебе обязательно присутствовать? — с толикой надежды спрашивает она. Предыдущие два дня Эрик не объявлялся, и Кристину это устраивало. Потому что вряд ли бы рядом с ним она бы смогла всё это выдержать. Уже ощущает, как внутри что-то трескается. Лопается по швам с противным треском. — Да, — поджимает губы Эрик, трогаясь с места. — Прибудет кто-то из мэрии. Ну и журналисты, разумеется. Моё отсутствие заметят. — Шериф? — у неё практически получается улыбнуться, но мышцы на лице Эрика дёргаются. — Надеюсь, ненадолго… Кристина не торопится узнать подробности. Ей хватило информации из газет, которые Стефани приносила каждое утро. У Эрика было достаточно забот в связи с новой должностью и громким скандалом, который и привёл его к этой должности. Наверное, поэтому он не особо парился над тем, чтобы выглядеть подобающе. Все его старания закончились на отсутствии кричащих надписей и металлических побрякушек на одежде. И Кристина искренне радуется тому, что перед ней сидит всё тот же Эрик. Потому что приди он в костюме, она бы решила, что над ней точно кто-то решил поиздеваться. Самым садистским методом. — Наверное, нам не стоит появляться вместе, — сомнительно протягивает она. — Похер, — с пренебрежением фыркает Эрик, как будто в этом мире вообще не существует ничего, что могло бы заставить его волноваться. Журналисты уже больше месяца ходят за ним по пятам, выискивая новые инфоповоды, но кажется, излишнее внимание к собственной персоне вообще не вызывает в нём каких-либо эмоций, кроме, пожалуй, лёгкой усталости. — Я достаточно наслушался за эти дни о проклятии кресла шерифа. Так что твоё присутствие, возможно, угомонит идиотов, считающих, что я предназначен для этой ебучей звёздочки… — Не хочешь? — удивлённо выдыхает Кристина, а затем показательно прыскает. — Боишься ответственности? Наверное, в её голосе прозвучало слишком много сарказма, если судить по тому, как Эрик покосился на неё. Но Кристина только стискивает зубы и отворачивается к стеклу. Всё, что угодно, только не давящая на череп тишина… Кажется, сейчас она готова обсудить с ним даже мамину сладкую картошку, запеченную с маршмеллоу, лишь бы не думать о том, куда они направляются. — Это скучно, — наконец отвечает он, как и всегда, понимая настоящие причины её импульсивности. — Привык быть в движении. В кабинете всё… останавливается. — У шерифа больше власти, больше возможностей… — Я бы так не сказал. Чем ты выше, тем удавка на шее туже. В кабинете шефа я могу позволить себе куда больше, потому что следящих за каждым моим шагом вдвое меньше. — Получается: больше власти — меньше власти? — хмурится Кристина от абсурдности умозаключения. — Получается… — пожимает плечами он. Кристина ещё какое-то время смотрит на него, а затем отворачивается к окну, оставляя эти рассуждения на потом.

***

Изо рта вылетает облачко пара, когда Кристина взволнованно выдыхает, взглянув на здание старинного храма, каменные башни которого тянулись к близстоящим небоскрёбам. Она знала, что Трис сменила приход, как только перебралась в Чикаго. В её представлении это была скромная деревянная церквушка посреди тихого сквера, но Кристина и подумать не могла, что она остановит свой выбор на одном из самых узнаваемых храмов Иллинойса посреди мегаполиса. Пафосно. Помпезно. И совсем не в её стиле. Кристина замирает, как только переступает порог церкви, а затем неосознанно делает шаг назад, чтобы массивная деревянная дверь хотя бы наполовину загородила открывшийся вид. Потому что это похоже на какой-то абсурд. Ей кажется, что её обманули, разыграли, заставили облачиться в чёрное, просто чтобы она выглядела как дура. — Почему они закрыты? — ей практически больно говорить от того, насколько сильно сжалась челюсть. Кристина спрашивает, не оборачиваясь, потому что не может оторвать взгляд от центральной части храма, виднеющейся в проёме. — Одно из условий церкви, — отвечает Эрик спустя какое-то время. — Ты видел тела? — её пугает собственный голос, и Кристина слышит, как колотится её сердце в такт настойчиво скребущей мысли: Жива? Она готова поверить во что угодно. В то, что гробы на возвышении на самом деле пустые, и Трис вместе с Фором уже где-то далеко за океаном, полностью свободные от влияния шрамов, а вся эта церемония — всего лишь спектакль для прикрытия тщательно спланированного побега. Кристина поворачивает голову к Эрику и практически умоляюще смотрит на него. Потому что он почему-то похож на человека, который смог бы устроить подобное. Но в его взгляде слишком много сожаления, чтобы мимолётная надежда тут же улетучилась. — Да, — отвечает он после того, как Кристина отвернулась. — Они выглядели… умиротворённо. Слишком нормально для тех, кого настигла «божья кара». Кристина, немного подумав, удовлётворённо кивает и уверенно переступает порог. — Трусы, — без капли страха говорит она в полный голос. Потому что не верит в возмездие. Потому что, если бы правила распространялись на неё, история вышла иной. Короткой, зато без горького привкуса на языке… Ненастоящей. У смерти есть запах. Смерть не должна пахнуть цветами, персиками и молодостью. У неё должен быть запах накрахмаленных простыней, нафталина и глубокой старости. Смерть не должна приходить за молодыми. Но она всё равно это сделала, оставив после себя заколоченные крышки и цветочное благоухание. Белые и голубые цветы были везде: ими украшены старые деревянные лавки; подоконники; вазы с пышными букетами нежно-голубых оттенков стояли вдоль центрального ряда, по которому этим утром должна была пройти невеста в белом платье к алтарю. Скорее всего, никто не вспомнил про декораторов, поэтому они просто выполнили свою работу. Интересно, какая у них была реакция, когда вместо свадьбы им пришлось украшать зал церкви для прощальной панихиды? И почему Кристина вообще думает об этом? Вероятно, чтобы поменьше смотреть на стоящие на возвышении гробы. Но Трис любила цветы. Хорошо, что их не убрали. По разные стороны от алтаря собрались родственники Трис и официальные лица, которые решили посетить церемонию, чтобы почтить память Тобиаса Итона, несмотря на всё, что уже который день вещает жёлтая пресса. Родни Фора не наблюдалось, и причин Кристина не знала. Она в принципе ничего не знала о нём, только то, что касалось работы, и никогда не терзала Трис расспросами. Наверное, зря. Тем не менее, родители Трис хоронят их вместе, погашая расходы за обоих. Она не знает, как им хватает мужества и силы делать это. Потому что правда о сомнительных увлечениях и долгах Итона всплыла сразу после его смерти. Прайоры должны ненавидеть его. Наверное. Потому что Кристина, взглянув в ту сторону, где лежало его тело, не ощутила ничего. Эрик держался в стороне, оставшись у выхода с её плащом в руках. Он лишь кивнул представителям мэрии в знак приветствия, на что Кристине хотелось фыркнуть. Наверное, она стала забывать, какой он бывает, когда поблизости находится кто-то ещё. Она останавливается у ступеней, не решаясь подходить, потому что родители Трис бросили на Кристину такой уничижительный взгляд, от которого захотелось немедленно провалиться под землю. Возможно, дело в наряде. Но Кристина знает, что подруга оценила бы подобный жест. Потому что она сама его выбрала когда-то. А возможно, они не хотели на неё смотреть, потому что в их головах промелькнула мысль, что под деревянной крышкой должен лежать кто-то вроде Кристины. Но не Трис, всю жизнь посвятившая тому, что по итогу и погубило её. И нельзя их винить в том, чего они не осознают. Кричащие громче всех становятся в начало очереди. Кристина делает глубокий вдох носом и тут же морщится, уловив сквозь ароматы цветов и горячего воска вонь палёной травы, которую теперь невозможно спутать ни с чем другим. Для чего жечь благовония во время похорон? Её практически выбешивает эта мысль, особенно когда она чувствует, как её организм поддаётся влиянию основного ингредиента, и ей приходится потратить драгоценное время, чтобы успокоиться. Скорее всего, у обычных служителей нет ни малейшего понятия, что содержится в благовониях. Поэтому они просто исполняют приказ и жгут их на постоянной основе, в независимости от мероприятий, проходящих в этих стенах. Она медленно выдыхает и ещё раз разглаживает пышную юбку, прежде чем сделать первый шаг. Не до конца раскрывшиеся бутоны подрагивают от силы сжатия, и Кристина понимает, что будь на стеблях шипы — Эрик бы почувствовал её нервозность. Ладонь ложится на полированное блестящее дерево. Кристина считала, что справится. Она пообещала себе, что больше не проявит слабости, как в то утро, когда пыталась затереть рукой кофейное пятно на ковре, исшаркивая до красноты кожу. Но голосовые связки всё равно вздрагивают, издевательски напоминая, что никакая она к чёрту не сильная. — Я выиграла… Кристина позволяет себе улыбку, спрятанную в уголке губ. Её просто напросто не поймут, но она знает, что если Трис где-то там всё-таки сейчас смотрит на неё, — она наверняка улыбается в ответ. Возможно, даже смеётся. Поэтому Кристина не может проявить иную эмоцию. Она уходит быстро, оставив цветы рядом с гробом и сдержанно кивнув Прайорам. Несмотря на странную реакцию, Кристине их жаль. Они не могут скорбеть по дочери в той степени, в которой им хочется. Наверняка, на количество их слёз тоже были даны особые инструкции, поэтому миссис Прайор лишь изредка промакивала внешний уголок глаза салфеткой, чтобы не размазать намокшую тушь. Ей даже пришлось наложить приличный слой косметики, чтобы выглядеть достаточно свежо для той, кто потерял единственного ребёнка. Кристина накидывает плащ, уже не заботясь о складках на юбке, и выходит на улицу. За спиной раздаются несколько щелчков фотоаппаратов, но она не придаёт этому значения, и оказавшись на свежем воздухе запрокидывает голову и царапает ногтями шею, то ли от того, что брошь натёрла кожу, то ли потому что в горле першило от смеси саднящих запахов. Наверное, ей следовало остаться до конца. Быть рядом с подругой, пока её тело не будет погребено под толщей сырой земли. Самоубийц не хоронили на кладбищах с могильной плитой и всегда подстриженной лужайкой. Как впрочем, практически никого не хоронили. Но у родителей Трис нашлась достаточная сумма, чтобы закрыть глаза и на это. — Не переживай о фотографиях, — чирк зажигалки раздаётся следом, и до Кристины долетает запах табачного дыма. — Кроме нас из Билдинга никого не было. Я дам комментарий, если потребуется. — Да плевать, — морщит нос она. — Хочу убраться отсюда. — Садись, — Эрик кивает в сторону парковки, бросает сигарету под ноги и тушит её ботинком прямо на крыльце храма. — Куда хочешь? Кристина дёргает головой от неожиданности вопроса и растерянно смотрит на него. Ей хочется к нему. Туда, где так легко забыть обо всём, что происходит снаружи, где весь мир сужается до одного человека, а всё остальное становится слишком незначительным, чтобы думать об этом. Но вместо этого она еле различимо спрашивает: — Можешь подбросить до Блу Айленда? Эрик кивает и, положив ладонь ей на спину, слегка подталкивает Кристину к автомобилю. Его дыхание ровное, как и десять минут назад, когда они только приехали, а лицо всё ещё не выражает ничего, даже когда между ними пробегает слабый разряд после посещения церкви с их вонючими палочками. И Кристина хотела бы съязвить, что он, видимо, специально не показывает волнения от предстоящей встречи с её семьёй, если бы не знала, что они едут вовсе не к родителям…

***

Несколько бессонных ночей сказались на Кристине, поэтому она уснула, как только они отъехали от церкви, и разлепила глаза, когда за окном уже проносились знакомые пейзажи посёлка. — Я же не сказала адрес… — бормочет она, потирая переносицу. — Я в курсе, где живут твои родители, — протягивает Эрик, поворачивая на нужную улицу. — А говорил, что не следишь за мной… Ей хочется возмущённо прыснуть, но голос остаётся безразличным, словно несколько минут в церкви выкачали из неё последние эмоции. — Не слежу… Присматриваю, — Эрик поджимает губы после брошенного на него короткого взгляда. — Я подверг тебя опасности, когда взял с собой к Эллисону. Не только тебя, но и твоих родных. Кристина старается выкинуть из головы возникшую мысль, потому что она била кувалдой прямо в грудь, и, кажется, это не скрылось от внимания Эрика. — Я начал присматривать за ними сразу же… — едко замечает он. — А не после того, как ты мне дала. — Я не… — вздыхает Кристина, но тут же замолкает. Потому что именно об этом она и подумала. — Останови здесь. Она указывает ему на соседский дом и парковочное место у лужайки, скрытое от окон родительского дома. Ей хотелось, чтобы их приезд остался незамеченным. Кристина выходит на улицу и, опёршись на кузов машины, долго смотрит на заросший за эти годы плющом дом. На покосившейся табличке теперь красовалась другая надпись, и не было сомнений, что она была сделана красками, оставшимися в доме. «Продано». Эрик, убедившись, что Кристина никуда не торопится, выходит следом, опирается рядом и, так же как и она, смотрит на дом. — Могу я попросить тебя сходить со мной? — спрашивает она, когда внезапный порыв холодного ветра забирается под распахнутый плащ, вынуждая её поёжиться и отвлечься от гнетущих мыслей. Эрик неопределённо пожимает плечами, не совсем понимая, что Кристина от него хочет, и идёт следом. Она ведёт его за дом к задней двери и вытаскивает из пучка шпильку. — Подожди, — он пропускает глухой смешок после неудачных попыток Кристины справиться с замком. — Сейчас вернусь. Она прижимается лбом к холодному дереву, чтобы справиться с нахлынувшим волнением. Проникновение со взломом на глазах нового шерифа. И в ответ только короткая усмешка. Никаких упрёков. Эрик возвращается с набором отмычек, и Кристина стыдливо прячет взгляд. Наверное, ей следует сказать ему, кому раньше принадлежал этот дом и почему они взламывают его, но Эрик не выглядит как тот, кто требует объяснений. Всего несколько ловких движений рукой, и он пропускает её в распахнутую дверь. Кристина не была здесь с того самого дня, как тело мисс Престон забрали. У неё не было родственников или близких друзей, кто мог организовать похороны. Немалых усилий стоило получить от родителей письменное разрешение, чтобы забрать прах. Впрочем, в крематории у неё не попросили никаких документов, а просто отдали готовую биоурну и даже предложили взять ещё парочку в придачу, словно это было не место скорби, а бесплатная фермерская ярмарка. На последние карманные деньги Кристина купила место в «Липовой роще» и закопала урну там. Подобные кладбища стали популярны около сотни лет назад, когда обычные переполнились. Теперь похоронить близкого по старым обычаям могут позволить себе немногие, а рощи помогают с озеленением планеты. Но Кристина больше не посещала рощу. С того дня, как начала службу в полиции. Всё осталось как прежде, и только многочисленные следы от ботинок на полу выдавали работу агентов по продаже. Сделка, по словам мамы, уже свершилась, но новые хозяева не торопятся вывозить вещи Энджи, и это последний шанс Кристины взглянуть на место, где она любила проводить время когда-то. Не задерживаясь, она идёт в студию, перешагивая валяющиеся на полу пустые тюбики из-под краски, и с благодарностью смотрит на Эрика, когда тот повторяет за ней. Здесь всё ещё слегка пахнет краской и растворителем, но больше затхлостью и пылью, что за несколько лет покрыла всё толстым слоем. Кристина останавливается напротив залитой разноцветными кляксами стены и рассматривает потрескавшиеся потёки. За несколько лет краска выцвела. Скотч всё ещё на месте, лишь в некоторых местах свисает со стены, обнажая уже пожелтевшие на солнце полосы. — Энджи была моим миром… — тихо произносит она и берёт со стола запылённую кисть, на которой осталась засохшая краска. Покрутив её в руках, Кристина поворачивает голову к Эрику и виновато поджимает губы. — И в этом ты оказался прав. Я никогда не хотела его. Видела, как менялись люди, когда заматывали руки, и это наводило ужас. После таких новостей мне всегда снились кошмары, как я рассматриваю свежий порез уже на своей ладони. И никогда не разговаривала с родителями об этом. Или с Трис. Они просто видели, как я сторонюсь любых разговоров о соулмейтах, и только горько вздыхали… Кристина резко отворачивается, потому что Эрик смотрел на неё так, словно уже знал всё, что она собиралась сказать. И ей было почти больно от того, что в его взгляде не было снисхождения или издёвки. Хотелось, чтобы он смотрел с осуждением. Потому что она знает, что говорит глупости. — Только Энджи понимала меня. Она была… другой. Чёртовым лучом света в этой зомбированной темноте. Всегда поддерживала и никогда не пыталась втоптать в пыль мои убеждения. Она была для меня чуть ли не святой. Была… до того дня, как я пришла в полицию. Горько усмехнувшись, Кристина замолкает и, со злостью отшвырнув кисть, отходит от стола. Она возвращает взгляд на заляпанную краской стену и долго рассматривает её, вспоминая, какие кляксы оставила она, а какие Энджи. Чёрт возьми, она помнит каждую. — Все её слова оказались пустым трёпом… — голос Кристины срывается, и она машет головой, когда слышит за спиной, что Эрик набрал воздух в лёгкие, чтобы что-то сказать. А ей просто хотелось, чтобы он выслушал и не задавал никаких вопросов. Потому вряд ли сможет найти ответы на них. — Не существовало никакого Люка, разорившего её, — продолжает она, убедившись, что Эрик не собирается вмешиваться в её монолог, даже если не поймёт, о чём речь. — Я искала его, думала, что отомщу за неё. Что воспользуюсь положением и уничтожу его, как он уничтожил её когда-то. Но весь её рассказ — ложь. Энджи была обычной пьяницей и пропила свой бизнес. Выдумала красивую сказку только для того, чтобы… Да чёрт её знает, зачем она это сделала, — Кристина прыскает от обиды и трёт пальцами лоб. — Просто нашла малолетнюю дурочку, готовую слушать её идиотскую философию с раскрытым ртом. Она ничего не знала. Ни о шрамах, ни о жизни… ни о любви. Кристина замолкает и опускает взгляд, не в силах больше смотреть на всё, что напоминало ей о тех днях, когда она думала, что поступает верно. Что сможет отвертеться от реальности и переиграть эту чёртову жизнь. Тогда она не знала, что каждый раз будет терпеть поражение. — Признать свои ошибки — уже неплохое начало, — спокойно говорит Эрик. — Не все из них можно исправить, а в некоторых случаях даже пытаться не стоит… Кристина несмело поднимает на него глаза и усмехается. Глядя на него, ей кажется, что некоторые ошибки были не такими уж и фатальными. — Одну я всё же попробую, — говорит она и под одобрительный кивок подходит к стене. Подцепив пальцами свисающий угол, Кристина тянет скотч на себя. Её движения ускоряются и становятся более нервными, когда она начинает догадываться, что Энджи хотела изобразить. Как она не поняла, что это за рисунок, в тот день, когда они бросали шарики в стену? Ей хочется разразиться истерическим смехом, когда последний кусок ленты падает к ногам. Ладонь. Женщина, которая ненавидела только мысль о шраме, оставляет грёбанную руку во всю стену. У неё был целый месяц, но она так и не закончила свою последнюю картину. Почему? — Тебя оставить? — на плечи ложатся руки, и Кристина сквозь слои одежды чувствует их тепло. Она нервно кивает, но на самом деле ей не хочется, чтобы он уходил. Не хотелось, чтобы он убирал руки. Это прибавляло сил. Но Эрик, наверное, думает, что наедине ей будет проще справиться с эмоциями. Но Кристина больше не справляется в одиночку. Когда воздух вокруг неё замирает и кожу перестаёт пощипывать от присутствия Эрика, чувства захлёстывают её. Она рвано дышит, чтобы не закричать во всю глотку, и белые очертания рисунка на стене сливаются с разноцветными кляксами от застилающих глаза слёз. Кристина с трудом сдерживает рвущиеся наружу рыдания и без раздумий подходит к столу. Среди кучи хлама, разбросанного по всей комнате, она находит подходящую банку. Краска засохла, намертво приклеив крышку, но из-за прилива адреналина у неё получается открыть её голыми руками. Кристина только едва слышно шикает, почувствовав боль под ногтями. Схватив со стола самую большую кисть, она окунает её в насыщенно-синюю вязкую краску и со злостью рассекает полотно на стене, заканчивая картину. Банка падает на пол с громким стуком, и краска растекается по полу, а Кристина оседает рядом, не замечая, что испортила платье, заляпав его синими пятнами. Она ни разу не оплакивала её после похорон. И не проронила ни одной слезинки после смерти Трис. Но сейчас Кристина позволяет слезам катиться по лицу, стекать по шее, от чего натёртую брошью кожу начинает щипать. Но она всё равно плачет, решив, что оставит всю скорбь в этих стенах, и пообещав себе, что сделает всё, чтобы ей больше никогда не пришлось лить слёзы по близким, ставшим жертвой голубой жидкости, отравившей этот мир. Когда истерика стихает, внимание привлекает пожелтевший листок, торчащий из-под плинтуса. Кристина наспех вытирает мокрые щёки и, выдернув его, трясущимися руками раскрывает записку, жадно пробегаясь глазами по неаккуратно выведенным буквам. «Иметь выбор — это счастье. У тебя ещё есть выбор. Выбирай счастье». Кристина покидает дом с лёгким сердцем. Мама сказала правду. Прощание действительно забирает боль. Только вот она не сказала, что после себя оно оставляет всепоглощающую пустоту.

***

— Я хочу уничтожить его, — решительно заявляет Кристина и садится на диван напротив Эрика, который ждал, пока она переоденется и отнесёт испорченное платье на помойку. Это случилось как само собой разумеющееся. Он привёз её домой и просто поднялся следом, а она особо и не препятствовала. Кристина даже ощутила особый трепет от того, как Эрику удалось быстро освоиться. Пока она приводила себя в порядок, он нашёл в холодильнике остатки еды, которую готовила мама в эти дни, и перекусил. У неё промелькнула мысль всё же сказать ему про батат Стефани, которым она так жаждет его накормить. — Кого? — непонимающе хмурится Эрик. — Эллисона, — стиснув зубы, говорит она и обхватывает колени руками. — Да пусть хоть весь Импульс взлетит на воздух, если потребуется, но это нужно остановить… — Значит мы хотим одного и того же. — Со мной-то понятно, — сглатывает Кристина и опустив ноги на пол выпрямляет спину. Потому что вряд ли у неё получится заставить его говорить, сидя в позе эмбриона. Он не скажет ничего, если будет видеть её слабость. — А каковы твои причины? — Прекратить издевательства над людьми, — Эрик склоняет голову, наблюдая за её действиями. — Нет, — качает головой Кристина. — Это ложь. Чтобы идти против наверняка самого опасного человека во всей истории, нужны более весомые причины, чем спасение человечества. Личные. — Эрик не отвечает, и она тянется к нему, желая прикоснуться к руке, свисающей с подлокотника кресла. — Ты потерял родителей, я знаю… — И больше не хочу, чтобы дети оставались одни! Он резко одёргивает руку, почувствовав вспышку в месте соприкосновения, и шумно выдыхает, когда голос предательски вздрагивает. Кристина аккуратно убирает руку и медленно возвращается на место, жалея о том, что в её холодильнике нет лимона, а в шкафу никогда не бывает чая. Потому что сдаваться она не намерена. — Этот дом, та комната… Дом твоего детства? — Крис… — Эрик дёргает челюстью и растирает ладонями лицо, чтобы успокоиться. Потому что она снова пыталась прикоснуться к тому, что должно навсегда быть похоронено в его памяти и никогда не всплывать на поверхность. Потому что это дерьмо не стоит того, чтобы его ворошили. — Блять, ты только потеряла подругу… Зачем? Чего ты хочешь добиться? Эрик уже думает о том, чтобы свалить отсюда. Потому что не уверен, что сможет совладать с собой. Потому что даже мысли о прошлом выводят его из себя, и Кристина точно не из тех, кто сейчас сможет держать удар. Не после того, что у неё случилось. — Я просто хочу понять… — ещё тише говорит она, и Эрик прыскает от того, что это походит на разговор психиатра с буйным пациентом, чтобы от резких движений и громких звуков тот не вспылил и не начал громить всё вокруг. — И перестать ненавидеть себя за то, что не пытаюсь узнать человека, с которым связала жизнь. — Ты просто хочешь перестать ненавидеть себя за то, что поебалась с тем, кого презирала, — он подаётся вперёд, и щурится, наблюдая, как бледнеет её лицо. Эрик вряд ли осознаёт, что в его голосе яда столько, что можно отравить небольшой городок. Но остановиться не может. Даже после того, как Кристина вздрагивает от его слов и сжимает плечи. — Чтобы не чувствовать вину за шрам и испорченную жизнь моральным уродом, которого придётся терпеть до конца жизни. Она резко отворачивается, словно слова способны обжечь лицо, как после пощёчины, и молчит какое-то время, восстанавливая дыхание. Но всё же возвращает взгляд на Эрика и пододвигается ближе, сокращая между ними расстояние. — Я за многое виню себя, но только не за это… — так же мягко, как и до этого, говорит она, и для Эрика это ощущается как удар кулаком в грудную клетку, вышибающий воздух, поэтому он откидывается на спинку кресла. — Та ночь перестала быть кошмаром. Как и всё, что было после. Сейчас существует только один человек, которого я ненавижу, — её взгляд мрачнеет, а голос становится тяжёлым. — Это Эллисон. Он и только он забрал любимых мне людей. Я хочу отомстить. Мне плевать на остальных… Плевать на всё человечество. Я буду сражаться за тех, кто мне дорог. Поэтому хочу… Нет, — Кристина осекается и на мгновение отводит взгляд, чтобы снова посмотреть на Эрика, и в её глазах он считывает, что она ни за что не отступит. — Я должна знать, за что собираешься мстить ты. Эрику требуется время. Много времени. Он уходит в уборную, чтобы сполоснуть лицо и ещё раз всё взвесить. Потом идёт на кухню и, пошарив по шкафам, наводит две чашки кофе. Кристина всё это время терпеливо ждёт на своём месте и, кажется, даже не шевелится. И не зря. Эрику кажется, что даже незначительное колебание воздуха заставит его отказаться от этой затеи. Рассказать ей всё… Кажется, после всего она заслуживает того, чтобы заглянуть туда, куда не заглядывал никто. Нет. Не заслуживает. Но, возможно, после этого Кристина перестанет смотреть на него таким взглядом, словно он самый невероятный человек, которого она встречала. Эрик ненавидит этот взгляд. Он не заслуживал его. Потому что появись сейчас в её жизни кто-то вроде него, он бы не побрезговал замарать руки и придушить его голыми руками. Кристина забирает чашку, и обхватывает её ладонями, не боясь обжечься. Потому что она дрожит и боится, что Эрик заметит эту дрожь по ряби на поверхности. Он садится в кресло и делает пару глотков горячего кофе, чтобы смочить горло, но оно всё равно пересыхает сразу же, как с губ слетают первые слова: — Да, верно. Я живу в доме моего детства. Тот костюм принадлежал моей матери, а спальня была родительской. Я не стал избавляться от неё, решив, что мне всё равно ни к чему столько места. Мои предки позаботились о том, чтобы их детям досталось наследство. Потому что у «утилей» и тех, кто не успел им стать, всё имущество забирает государство. Поэтому они, как и Фор с Трис, покончили с собой, как только поняли, что смерть уже на подходе. Да, я не единственный ребёнок в семье, — кивает он, когда на лице Кристины появляется шок от понимания услышанного. — У меня был старший брат. Ему повезло родиться первым, и «божья благодать» сошла на него, — Эрик чувствует желчь в собственных словах. Она горькая. И обжигает глотку. — Образцовый идеальный мальчик, благодаря иммунитету которого родители не разорились ещё в молодости. И, по всей видимости, они решили, что им так же несказанно повезёт во второй раз. Или… да хер его знает, о чём они тогда думали. Он прерывается, чтобы привести дыхание в норму, осознав, что практически не дышал, пока говорил. — Спустя одиннадцать лет, когда родился я, их розовые мечты о прекрасной жизни с двумя детьми разбились. Стёклами внутрь. Я был слабым ребёнком, постоянно болел и даже не помню, бывали ли в моей жизни дни без лихорадки и последующих осложнений. Наверное, поэтому до сих пор не отправил ко всем чертям Марлин с её бесконечными больничными. Потому что понимаю, каково ей. Для родителей это стало ударом. Я мало, что помню из детства, но те ночи, когда меня в очередной раз скручивало от озноба, невозможно выкинуть из головы. Они понимали, что не могут больше тянуть моё лечение, и на этом фоне начались скандалы. Воспоминания хлестали безжалостными оплеухами. Ночь. Тонкая полоска света сквозь щель в дверном проёме. Холодно. Жарко. Снова холодно. Пот. Дрожь. Сухой воздух. Женский всхлип. Мужской рык. Больно… Тогда было нестерпимо больно. «Почему он не может быть таким, как Дэвид?» Глухой удар в стену. Запах водки. И сквозь эту паутину звуков отчётливый шёпот с соседней кровати. Немного дрожащий, напуганный. Но злой. Ненавидящий. «Это всё из-за тебя». А затем прохладное касание к щеке. И красные буквы на серой футболке. Влажные от слёз мамины губы, и еле слышное прощание. Эрик хотел обнять маму, но не мог от бессилья. Ему хотелось пообещать ей, что он станет таким же сильным, как Дэвид, что он не хочет, чтобы родители ругались из-за него. Но она исчезла так же бесшумно, как и появилась, и Эрик не успел схватить её за штанину. Она уже прижимала к себе старшего брата, пока тот, как девчонка, рыдал ей в плечо. — Очевидно, Дэвид уже тогда понимал, что родители скоро умрут. Мне было три года, когда их не стало. И нас с братом забрали в детский дом… — Эрик замолкает, глядя, как Кристина кладёт руку на грудь, чтобы побороть сбивающееся дыхание, и как горячий напиток выплескивается ей на пальцы, но она даже не морщится. — Продолжать, или хватит на сегодня сопливых историй? — хмыкает он, не понимая, как по-дебильному прозвучал его вопрос. — Пожалуйста… — давит она из себя дрожащий шёпот, на что Эрик только поджимает губы. Он бы хотел, чтобы Кристина отказалась. Потому что рассказывать о прошлом оказалось до безобразия просто. Хотя это никогда не было просто. Возможно, потому что он никогда не пытался. — Ладно. После всего, что случилось с нашей семьёй, Дэвид возненавидел меня. Очевидно… Он продолжал обвинять меня в их смерти, несмотря на то, что у нас такая большая разница в возрасте, и кажется, мозг уже должен немного соображать. Но нет. Он же был идеальным сыном. А я стал убийцей собственных родителей. Не только в его глазах. Дэвид умело манипулировал людьми, поэтому моя жизнь в детском доме очень скоро превратилась в ад. «Эй взгляните, это же тот придурок, что убил своих родителей?» «Да по тебе тюряга плачет». «Эй, Дэвид, как ты ещё не придушил его, пока он спит?» — На день рождения я получал много открыток и всегда хранил их, думая, что ребята только выпендриваются перед Дэвидом и на самом деле не считают меня убийцей. А потом я научился читать. В каждой проклятой открытке, которую я получал, были слова: «Никогда не забывай, что это твоя вина»… Я всё так же много болел, поэтому все, кто присматривал за нами в детском доме, молились, чтобы меня забрали или чтобы я уже наконец подох. Мало кто оставлял эти мысли при себе, поэтому подобное приходилось выслушивать практически от каждого, кто оказывался у моей постели. Спустя четыре года Дэвид выпустился. Но он не вступил в наследство, а уехал в Калифорнию за лучшей жизнью… Обо мне он не забывал и присылал поздравительные открытки чуть ли не на каждый праздник. И конечно, кроме тех самых слов ничего в них не было. А потом он вернулся в Чикаго и практически сразу исчез. Мне тогда было девять лет. Я должен был вздохнуть с облегчением, что этот персональный ад закончился, но нет… Тогда я уже сам считал себя убийцей и жил с этим долгое время. Всю жизнь. Эти слова настойчиво рвутся наружу, но Эрик оставляет их при себе, где-то там под гнётом водяной толщи. — Меня хотели усыновить многие новоиспеченные парочки соулмейтов. Разумеется, только ради дома, который после объявления Дэвида пропавшим без вести стал принадлежать мне одному. Я был проблемным ребёнком и с удовольствием доказывал это всякий раз, когда меня брали под временную опеку. Так продолжалось до тех пор, пока одна особа наглая пара не сказала мне в одну из таких передержек, что им плевать, даже если я на самом деле антихрист в теле ребёнка. Им ничего не помешает достигнуть цели. А как только документы будут готовы, они подстроят несчастный случай, чтобы избавиться от меня. Тогда я сказал им, что знаю, как разорвать связь соулмейтов. Что делал это прежде и сделаю снова, если они попытаются усыновить меня. Но они только рассмеялись… «Маленький ублюдок… Попробуй! Уничтожь то, чего не существует». «Решил угрожать… нам? Да ты подохнешь быстрее, чем успеешь понять, что к чему». — Я не на шутку испугался, подумал, что они настоящие психи, поэтому не предал особого значения их словам. Они настигли меня намного позже, когда я уже был подростком. — Тебя забрали? — практически неслышно спрашивает она, потому что всё это время практически не дышала, вероятно, чтобы он не заканчивал. Эрик поднимает затуманенный взгляд на Кристину, гоня прочь из головы слишком отчётливые картины прошлого. Он практически забыл, что всё это время у него был слушатель, поэтому позволил себе излишнюю откровенность. — Нет, там возникла какая-то проблема с оформлением, — собравшись с мыслями, отмахивается он. — И им в итоге отказали, а с остальными желающими получить дом больше проблем не возникало. — И как ты понял, что они не те, за кого себя выдают? — Кристина нервно теребит пальцы, и Эрик хмурится, понимая, что не заметил, как она отставила кофе, который так и остался нетронутым. — Сама понимаешь, жизнь в детском доме была не простой, — он усмехается собственным словам. Она была адской. — И мне нужно было как-то выживать. Как раз в то время появился Стив… — Тот, что помог нам проникнуть к Эллисону? — чуть ли не с придыханием спрашивает она. — Да, он самый, — Эрик понимает, что улыбается впервые. Потому что Стив, наверное, стал единственным пятном из его прошлого, от которого не несло затхлым болотом. — Проворный малый. В свои пятнадцать он мог вытворять в сети такое, чего именитым шавкам Эллисона не снилось. Мы быстро нашли способ достать денег. И это отнюдь не законные методы… Благодаря махинациям Стива, мы быстро встали на ноги. Я смог поправить здоровье, занялся спортом, да и вообще жизнь начала налаживаться. Но деньги… их всегда мало. Мы начали задумываться о рыбке покрупнее. И единственным подходящим, блять, решением казалась наркота, — фыркает Эрик с нескрываемым отвращением к самому себе. — Каким-то чудом мы вовремя отказались от этой затеи, но увидеть то, чего видеть не должен, я успел… Эрик скучающе рассматривал из тёмного угла кучку торчков посреди вонючего притона. Ему требовалась информация: что они употребляют, как это влияет на организм, где покупают и как выйти на дилера. Ему даже пришлось сменить имидж, чтобы без подозрений зависать в подобных помойках, лишь по обрывкам разговоров разбираясь в названиях разноцветных порошков, таблеток, и прочей дряни, превращающей людей в животных. — Эй! Спорим, что я сейчас соединюсь с этой цыпочкой? — крикнул один из них. Самый мерзкий из всех. От таких за версту разило ублюдочностью. Под противный гогот к нему подтащили какую-то девчонку, которая еле стояла на ногах и вряд ли соображала, что с ней намеревались сделать. Эрик вытянул заклеенную пластырем шею, с любопытством наблюдая, как этот придурок сначала разрезал свою ладонь покрывшимся ржавчиной ножом, на котором заразы было больше, чем в справочнике по медицине, а затем этой девчонке, которая от трипа даже не ощутила, как лезвие располосовало кожу. Он фальшиво взвыл, когда их ладони соединились с мокрым шлепком, а затем гнусно рассмеялся и схватил девчонку за подбородок, измазав её лицо в крови. Эрик сдержал рвотный позыв. Этот долбоёб до этого момента казался наиболее вменяемым из всех и тем, от кого меньше всего ожидаешь подобной херни, как смешение крови с человеком, у которого все руки в загноившихся дырках. — Ты теперь мой соулмейт, крошка, — ухмыльнулся он и под отнюдь не человеческий гогот слизал кровь с её щеки. — Тогда-то я и вспомнил про тех сумасшедших, которых не испугали угрозы о разрыве связи. Меня, как и Стива, заинтересовало это. Но не настолько, чтобы погрузиться с головой. Возможно, мы бы раньше поняли, в чём дело, и неизвестно, чем бы всё закончилось для нас: двух верующих в собственную силу подростков. Но главной целью для меня всегда оставался Дэвид. Я поклялся, что, несмотря ни на что, найду его. Неважно, живым или мёртвым, но мне хотелось… Он толком не знал, чего на самом деле ему хотелось. Посмотреть в глаза? Он уже сделал это. Но это ноющее чувство в груди никуда не делось. Словно только смерть ублюдка могла восполнить пустоту. Но Эрик уже знал, что даже это не дало бы достаточно кислорода. — Поэтому я пошёл в армию, чтобы потом устроиться в полицию. Для наших дел со Стивом это тоже сыграло на руку. Я мог изнутри видеть всё, что происходит, и вовремя отвести от нас подозрения, пока Стив работал. Но и Дэвида искать я не прекращал. Эрик снова смотрит на Кристину, удивляясь тому, как быстро он уводил взгляд, когда рассказывал о себе. Словно боялся увидеть в её глазах осуждение. Но она даже не отреагировала на признания в том, что Эрик до сих пор прикрывается работой в полиции, чтобы отмывать деньги с помощью Стива. Она всё равно смотрела на него тем самым взглядом. Кажется, он стал ещё более влюблённым, чем раньше, и это вышибало почву из-под ног. — И ты нашёл его? — Мы нашли… Эрик запинается и, чтобы скрыть это, отставляет свою чашку. Мы… Он мысленно пробует это слово на вкус, наконец соглашаясь с тем смыслом, которое оно в себе несёт. — Дэвида похитил Эллисон, и теперь он один из его прихвостней. Он был тогда там, в его дворце. Но, видимо, не узнал меня. Иначе мы должны уже валяться в какой-нибудь канаве. Кристина хмурится, задумавшись о чём-то. Наверняка пытается сопоставить его слова с тем, что видела лично. И Эрик знает, что ей не потребуется много времени, и, признаться, ему это даже нравится. — Спасибо, — она снова подаётся вперёд и берёт его руку в свою, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. Но на этот раз он не одёргивает её, и позволяет электричеству забраться под кожу, чтобы разнести по организму успокаивающую прохладу. — Это многое объясняет. — Что, например? — Эрик не сдерживает наглой усмешки. — Например, почему у тебя так много лекарств, — поджав губы, улыбается Кристина и смущённо пожимает плечами. Пытается обойти острые углы, чтобы никого не поранить. — Или почему наше знакомство вышло… запоминающимся. Эрик хорошо помнит, с какими горящими глазами она заявилась к нему в отдел. Готовая встать на страже порядка. Воодушевлённая. И как быстро он смог погасить этот свет в её глазах, потому что уже тогда знал, кем она была. — Если ты думаешь, что я обиженный на весь белый свет мальчик, то да, — он перехватывает её руку и повторяет всё то же, что она делала до этого. — Так оно и есть. Я обижен на брата, на всех благословенных из-за него. На родителей. На весь этот ублюдский мир, — он дёргает подбородком и уводит взгляд. — Я так не думаю, — тут же отрицает она и склоняет голову, чтобы вернуть его взгляд. — А что же ты думаешь? — говорит Эрик, продолжая смотреть в пустоту, потому что больше не мог выносить этой всепрощающей улыбки. Её он тоже не заслуживал. — Что у меня прибавилась ещё парочка причин, чтобы прекратить всё это. Чтобы они все понесли наказание, а ты перестал видеть во мне отголоски старшего брата. Эрик вздрагивает на последних словах и поворачивает голову к ней. — Нет, Райт, — сглатывает он слюну, чтобы в горле перестало першить от её выводов. — Ты не как он… Эрик обхватывает Кристину за запястье и мягко тянет на себя. Она поддаётся легко, и он усаживает её к себе на колени, делая глубокий вдох. Потому что с её приближением воздуха стало значительно больше. И аромат у него был такой, что хотелось сосредоточиться только на нём. — Я был идиотом, и не понимал этого, — он проводит ладонью по спине, впитывая, как она мякнет под его прикосновениями. Эрик пробегает взглядом по ней, с особым трепетом всматриваясь в те участки кожи, которые когда-то светились голубым. Если бы у него выпала ещё раз возможность увидеть свет в её венах… он готов отдать всё ради этого, забыв о том, сколько жизней было разрушено из-за него. — Меня раздражал сам факт твоего существования. Тебя и таких, как Дэвид. Я убедил себя, что вы все гордые и до опизденения самовлюблённые уроды, поэтому это чуть ли не стало целью всей моей жизни: убедить каждого благословенного в том, что они просто-напросто ничтожество. И знаешь, как просто было не замечать, как ты искренне не понимала, в чём твоя проблема? Он поднимает вторую руку к её лицу и проводит большим пальцем по щеке, очерчивая тень под глазом. Теперь этот жест не казался ему инородным. Эрик мог бы часами просто касаться её, чтобы наблюдать, как она прикрывает глаза и часто-часто дышит. — Потому что проблем не было, — продолжает он после того, как ответа не последовало. — Только вот любой другой на твоём месте раздухарился и попытался бы доказать свою исключительность. А ты искала изъяны в себе… И ничего в этой жизни не доставляло мне такого удовольствия, как медленно уничтожать тебя, — Эрик ощущает ноющую боль в груди, словно вместе с этими словами внутрь глотки вспрыснули порцию кислоты. И поделом. — А ты, блять, одной ночью просто взяла и спасла… Кристина, рвано выдохнув, впивается ему в губы. Она целует его так, словно хочет забрать всю боль, что он копил в себе все эти годы. Целует так жадно и отчаянно, что Эрику приходится отстраниться. Потому что её поцелуй очень быстро стал солёным. Она не смотрит ему в глаза, пока он вытирает слёзы с её щёк, и только часто моргает, чтобы не расплакаться ещё сильнее. — Не нужно, — шепчет он и теперь уже целует её сам, но делает это осторожно. Чтобы их поцелуи перестали походить на попытки зализать друг другу раны. Эрик не хочет, чтобы такие моменты потом вспоминались, как единственный способ забыться. Но он всё равно ощущается так. Потому что звуки вокруг становятся тише. Шум телевизора в соседней квартире, тиканье часов, голоса из прошлого, которые, казалось, всегда перешёптываются в его голове, — всё затягивается вакуумом, оставляя только смешанное дыхание обоих, которое учащается и тяжелеет с каждой секундой, с каждым смелым касанием губ и сплетением языков. Ноготок царапает его кожу на шее, и Эрик дёргает головой, разрывая поцелуй. Кристина тут же накрывает царапину губами, уже в прямом смысле делая то, чего он не хотел. — Эй, Крис… — мягко говорит он, откидывая голову и пытаясь справиться с тем, как организм отзывался на её касания. — Тебе нужно поспать. — Ещё слово, и я в серьёз задумаюсь над тем, что ты просто не хочешь меня, — Эрик отчётливо ощущает улыбку на своей коже, когда Кристина кусает его. Он хмыкает и толкает бёдрами, чтобы она подумала над тем, чтобы забрать свои слова назад. Кристина охает от неожиданности и, задрожав, отрывается от его шеи. Эрик склоняет голову и, обхватив её лицо, проводит пальцем по влажной губе. — Если бы я знал, насколько это охуенно, — он надавливает пальцем на подбородок, вынуждая Кристину открыть рот, подаётся вперёд и слегка касается кончиком языка её нижней губы. — То выебал бы тебя ещё тогда, когда ты была в красном. И поверь, я бы не ждал, пока привезу тебя к себе. Выебал бы прямо у разноцветного фонтана. Ещё один толчок бёдрами, и с губ Кристины срывается стон. А затем она открывает рот шире, чтобы большой палец Эрика проник ей в рот, и обсасывает его. Медленно и так пошло, что Эрик стискивает челюсть, чувствуя, как последняя кровь отливает от мозга. Он готов поклясться, что заметил в отражении её глаз, насколько сильно расширились его зрачки. К подобному он явно не был готов, поэтому ему практически срывает крышу. А Кристина, будто решив добить его окончательно, выгибает спину и трётся о член, словно точно знает, что делать, чтобы он не смог остановиться. Как будто ещё несколько дней назад не была стесняющейся девственницей, дёргающейся от каждого прикосновения. — Блять, — всё, что он способен сейчас выдавить из себя, прежде чем властно завладеть её ртом. И Эрик уже был готов наплевать на все приличия и хоть какие-то моральные принципы, что ещё остались в нём, если бы сквозь сладкие стоны не услышал едва различимый всхлип. — Тебе нужно поспать, — оторвавшись от нее, сбито произносит он, прислонившись губами к её лбу. Она судорожно кивает и всё ещё тяжело дышит, не открывая глаз. Он гладит её по волосам, прижимает ближе и оставляет ещё один легкий поцелуй в районе виска. — Ты останешься? — шепчет она и обхватывает Эрика за шею. Словно скажи он «нет», она вцепится в него, чтобы не отпускать. Но у него не возникает даже мимолётной мысли, чтобы отказаться, поэтому он кивает и усаживает её так, чтобы им обоим было удобно. Кристина закидывает ноги на подлокотник и кладёт голову ему на грудь. Она всё ещё дрожит даже в его объятьях, и успокаивается только тогда, когда в комнате становится темнее. Всё это время они молчат, слушая, как выравнивается дыхание обоих, ощущая, как электричество, стреляющее между ними, утихомиривается и теперь плавными волнами бегает по коже, уже не так сильно влияя на разум. Эрик понимает, что им вряд ли стоит засыпать вот так. В неудобном кресле. Он знает, что к утру его ноги онемеют, потому что однажды ему уже пришлось спать здесь. Но ещё он знает, что сон будет таким же безмятежным, как и в тот раз. Даже ещё лучше, поэтому вряд ли когда-то посмеет пожалеть о нём.