iniquitate.

— Что ты сказал? Нарды? — нечитаемое выражение на лице у короля Долины. — У нардов была Колыбель? Или же... Расскажи мне всё. Куромаку поднялся, подошел к гостю вплотную и скользнул руками по его предплечьям. Данте понял, что похлеще некого черного куба его запутывает такая близость с объектом своего восхищения. Тем временем холодные, как лёд, ладони прикоснулись к подбородку, большие пальцы обвели скулы. Зачем так близко… — Куромаку… — не в силах сопротивляться напору, Данте сдался. Не мог темнить больше. — Я наткнулся на осколок, похожий на осколок Колыбели, когда сражался вместе с Пиком. Там, на границе Пиковой империи. Прошу, не… Серебряный рыцарь широко раскрыл глаза, полные порочного любопытства, и от радости был готов засмеяться. Он нашел, нашел наконец способ создать еще одну Колыбель! Если у нардов было что-то подобное, тогда… — Ты не ошибся, милый брат? — как можно ласковее уточнил сероглазый.  — Не мог. То же ощущение, та же аура… Куромаку, даже не думай. Эту вещь нужно уничтожить, и как можно скорее. Сделай это ради меня… — Данте хотел сказать про Хэлен, но его отвлекли робко трепещущие при каждом взмахе ресницы старшего брата. Тот был так близко, что их можно было пересчитать. Какая-то невидимая сила двигала Куромаку. Кожа брата ощущалась гладкой, как шелк, теплой, как остывший воск догоревшей свечи. Кардинал был не в силах убрать руки подальше, за рясу. Пальцы в порочном жесте коснулись губ, и Данте завороженно приоткрыл их, поддавшись легкому напору. Какие же мягкие… Пророк сглотнул и коснулся тонким ногтем кончика алого языка. Мягкий и… мокрый. Рыцарь судорожно вздохнул, смежил веки, борясь с накатившим из ниоткуда сильнейшим желанием. Колыбель меняла цвет и узор, наблюдая за происходящим. Данте чувствовал жар внутри, который с каждой секундой разгорался всё сильнее, мешая всем трезвым мыслям. Как после пяти чашек выдержанного сакэ, тело было легким, а сознание наоборот, тяжелым, вязким, им управляли сейчас лишь низменные желания. Такое, как например расстегнуть черный строгий ворот и припасть губами, как конь у реки, к тонкому белому горлу, услышать громкий вдох, почувствовать, как старший дрожит — не от страха и тревоги, но от иного яростного чувства. «Не отпущу.» — заговорила Колыбель в голове Данте его же голосом. — «Сейчас, когда он наконец в моих руках, такой хрупкий, такой…» Куромаку тоже слышал зов Колыбели, она предлагала ему скользнуть по спине, обвести ногтями лопатки под алым плащом, потом пощекотать нежную кожу за ушами — чтобы Данте целовал дальше, не останавливаясь ни на миг. Король Треф отчаянно краснел, выгибался и ничего не мог поделать с предавшим его разумом — хотелось большего. — Отведи меня… Мх… — прошептал старший, жмурясь от удовольствия. — Разделить с тобой ложе? Я мечтал об этом. — шепнул Данте в ответ, опалив чувствительное ухо на выдохе. Дальше он подхватил Куромаку на руки, обхватив худые ноги — в отличие от жилистых сильных рук, бедра и лодыжки трефового были почти как у девушки — это понимание пьянило не на шутку. Сероглазый король обнял брата за шею с легким, как голубиное перо, смехом. Оба под властью Колыбели, они не до конца понимали, что делают, следуя лишь зову своих сердец. — Ты прекрасен. — в кратких передышках между расцелованием чужой шеи, повторял Данте. — Восхитителен… Прекрасен… — Д-дан… — Бубновый оставил «печать» своих губ на тонком крыле ключиц, отчего Куромаку чуть содрогнулся в объятии и оценил уровень своего возбуждения. — П-пожалуйста, я не могу больше…! — Все ради тебя, родной. — Данте уложил Куромаку на мягкие белые простыни и с мгновение любовался открывшимся ему видом. Ряса уже не казалась одеждой целомудренного мужа — характерное пятно на хлопковом подоле и складки, повторяющие все изгибы тела пророка казались утонченной художественной композицией, потревожить которую Король Бубен не решался, хотя ситуация располагала. — Молю тебя, м-мне нужно… — Куромаку доверял Данте, и это чувство доверия Колыбель усилила до крайнего предела. Король был готов умолять облегчить его голод. — Ты так долго терпел, все эти годы… Я помогу тебе, мой драгоценный. — мурлыкнул Данте и накрыл пятно ладонью, изучая новые обстоятельства их деликатного положения. Куромаку вскрикнул, не сдержавшись — сотни лет целибата и сейчас такая разгрузка, карточному духу казалось, что он сейчас же и исдохнет в блаженстве, его глаза закатились, а дыхание окончательно сбилось. Сильная рука брата и его спокойная, пьяная улыбка — он был чрезвычайно доволен реакцией своего ненаглядного, а чуть надавив он ощутил внезапное тепло и посмотрел вниз. — Мне стоило вначале избавить тебя от одежды… Не гневись… — Данте вдруг осознал, что абсолютно трезв. Накатило беспокойство и он взволнованно вгляделся в проясняющиеся глаза старшего брата. Куромаку готов был закопаться в землю (нет, в матрас) от стыда. В уголках глаз образовались первые слезы. Сейчас как никогда Трефовый король напоминал своего валета — отец похож на сына. — Куромаку, мне… Мне прекратить? Ч-что же ты дорогой… Прости меня, я не могу понять, что на меня… — Данте коснулся чистой рукой щеки трясущегося любовника, тот ответил не сразу. Воин поднял брови в удивлении. — Я… Давай не будем разбираться сейчас, ч-что произошло. Просто… Позаботься обо мне… — Куромаку робко уткнулся носом в плечо Данте. Короля Алых листьев охватило невероятное чувство любви — именно любви, не страсти, ему хотелось нежно касаться этих серебристых волос и вновь повторять своему возлюбленному, до чего же он прекрасен. Куромаку немного успокоился и вытер слезы. — Прости, Данте. Я ведь доверяю тебе. Доверяю как никому другому. Настолько, что смогу отпустить себя немного, и ты не станешь меня судить за это. — тихо произнес Куромаку, в перерывах между репликами целуя брата в щеки, почти по-отечески. — Никогда, Куромаку. Ты всегда слишком сосредоточен. Иногда нужно дать себе волю, родной. Я здесь для этого. — слова Данте показались трефовому королю настолько уверенными, что тот, незаметно для себя, поверил. — Страшный грех это, мой милый Данте… — шепнул кардинал. — Меня и тебя будут судить боги. — Пускай. Любовь безгрешна, я уверен в этом, а я люблю тебя. — от этих пылких слов Куромаку вздрогнул и его уши вспыхнули пунцовым. — Ты доверишься мне, брат мой? — Я уже, мой дорогой. Только… Давай не здесь. — Трефовый король опустил голову в смущении. — Я могу потерять контроль и… [Данте попытался возмутиться, но его губ коснулись мягкие пальцы Куромаку, призывая к молчанию] Нельзя терять контроль в замке, здесь люди. — Я понял. Куда нам отправиться? Серебряный рыцарь сверкнул темно-серыми глазами и поджал губы, решаясь на прыжок через бездну. — Есть одно место, где я иногда… Уединяюсь. Там никого нет, но там может быть холодно. — Я согрею тебя. — Данте в который раз обрадовался своей стихии. На эту ребяческую уверенность старший из братьев лишь улыбнулся. — Тогда прикрой глаза, я перемещу нас. — Куромаку притянул Данте к себе, спрятал его в своей груди, как давным давно, когда Дантей был еще совсем маленьким, и мир скрутился в петлю. Любопытная Колыбель, притаившаяся в комнате, успела прыгнуть в портал следом за хозяином. Короли открыли глаза и нашли себя в заброшенной комнате без окон. Она была окутана приятным полумраком, в центре возвышалось одно единственное каменное ложе, возможно, место для подношений, легкий ветерок гулял по стенам. Вдали занимался закат, и алые всполохи касались колонн, за которыми, впрочем, рождалось чувство защищенности. Возможно, это из-за присутствия Данте. — Какой это этаж? — спросил король Алых листьев, выглядывая, чтобы полюбоваться видами, но лишь на мгновение. — Десятый. Здесь безопасно. — Куромаку презрел неловкость и позвал брата, предварительно покрыв ложе мягкими травами, которые призвал из земли. Теперь это мрачное пространство преобразилось и обратилось в интересную вариацию дворцовой оранжереи. — Дантей, иди ко мне, прошу тебя. Бубновый опомнился и бросился к постели, схватил братские ладони и начал покрывать их нежными поцелуями. Правитель Клевера чуть не задохнулся от такой нежности, к который был непривычен. Никто не вел себя с ним… так. Куромаку не боялся ничего, но до того момента, когда Данте принялся избавлять его от тяжелой рясы. Кардинал в смущении отстранился и перевел дыхание. Трефовый король не считал себя привлекательным. В отличие от Ромео и Пика, статно сложенных от природы, ему пришлось привыкнуть к ежедневным тренировкам, чтобы его тело было хоть самую малость… Нет, не подумайте, Куромаку не хотел привлекать придворных дам, но невольно сравнивал себя с братьями. Впрочем, никакие занятия с мечом не изменили того факта, что его тело осталось внешне по-восточному хрупким, что, впрочем, не было лишним во время официальных церемоний, когда король Треф надевал на себя особые одежды, в которых терялось понятие пола как такового. — Ты прекрасен. — повторил Данте, аккуратно накрывая ладонь смущенного брата своей. — Не стесняйся себя, родной. — Да, ты прав, я не должен… — Куромаку осторожно кивнул и начал разоблачаться сам. Только показались узкие плечи и бледная грудная клетка, как Данте не смог сдержаться и приник к брату вновь, вызвав пораженный вздох последнего. — Данте, что же ты… Аха-ха-ха, щекотно, постой… — Бубновый определенно дразнил Куромаку, щекоча его под ребрами, чтобы тот расслабился, успокоился и привык. У него получилось. Сероглазый, преисполнившись нежностью, обхватил плечи Дантея руками и уткнулся носом в огненно-рыжие пряди волос. Опять лезло из него это желание оберегать и защищать, как полагается старшему из братьев. Противиться было тяжело. Данте горячо выдохнул в ключицы Куромаку и помог тому избавиться от рясы окончательно. Чтобы стянуть кальсоны, приподнял обе ноги Трефового, попеременно целуя бедра и колени. Черные сапоги со стуком пали на каменные ступени. — Данте, ты тоже… — Куромаку призвал брата к трезвой мысли, которая упорхнула вон, стоило Бубновому остановиться взглядом на полностью обнаженном теле пророка. — Хватит уже туда смотреть, боги… Тебе не 200 лет. — Ах, прости, я просто… Просто он у тебя довольно-таки больш…! — Куромаку призвал тугие лианы и ущипнул ими лодыжку Данте, краснея в смущении и праведном гневе. — Ладно, ладно, прости, родной. — Данте усмехнулся беззлобно и начал стягивать с себя плащ и тунику. Сапоги бросил абы как рядом с аккуратно упавшими черными сапожками Куромаку, одежда тоже оказалась на полу (свою рясу Трефовый успел аккуратно сложить). Ленивый хаос был близок Дантею, и тот не желал сейчас с ним бороться. Рот Куромаку моментально наполнился слюной, и тот стыдливо сглотнул — Данте был очень хорош собой. Точеная мускулистая грудь, словно срисована с древней статуи атлета, крепкие ноги и, чего греха таить, жрец тоже задержал взгляд на внушительном достоинстве младшего брата, чем и попрекнул последнего. Каково это будет — ощутить внутри, так глубоко, как возможно… Кардинал удивился этим мыслям — он всегда был образцом порядка, праведности и одухотворенности, такие пошлые и низменные желания были чужды ему. Впрочем, возможно, он не был до конца честен. — После такого зрелища и того, что за ним последует, мне неделю придется молиться в главном храме. — улыбнулся Куромаку, поднял руки и притянул Данте к себе. — Но я совсем не против. — Куромаку, я никогда не был с мужчинами. — Бубновый король ненавидел себя за какую-то глубинную неуверенность в себе. — Я и с женщинами не был, мой дорогой. Однако я видел… Разные вещи. Например… — глаза пророка странно блеснули, а рот изогнулся в полуулыбке. Почувствовав прилив смелости, рыцарь толкнул брата на мягкие листья и приподнялся над ним. Длинные серебристые волосы окончательно запутались и свисали над лицом Бубнового короля мягкими, чуть завитыми на кончиках кудрями. — Никому не говори об этом. — шепнул Куромаку и юркнул вниз, к животу Данте, вызвав протяжный низкий стон младшего брата своими дальнейшими манипуляциями. — К-куромаку, что же ты…! Нгх… — Дантей не сдержался и толкнулся бедрами в ласкающий его мягко, методично и неторопливо горячий рот кардинала, который не знал толком, что делает, но Колыбель управляла его мыслями и дирижировала его телом. Длинный змеиный язык карточного духа обвил толстый напряженный ствол и игриво зацепил головку. Это стало невозможно выносить для бедного Данте и тот, стиснув зубы, излился в горло брата. Тело исполина сотрясала крупная дрожь удовольствия. Тонкая ниточка слюны, смешавшейся с семенем, скользнула по подбородку Куромаку и окропила тонкий побег цветущей лианы. Она, незаметно для Бубнового, держала его за ноги и руки и ласкала самые нежные места, посылая волны мурашек по всему телу. Куромаку был чрезвычайно доволен результатом. Ему нравилось всё, что получалось идеально. В своей радости он не заметил, каким голодным стал долгий изучающий взгляд Дантея, как его карие глаза загорелись алым от огня, разбушевавшимся в его карте души. Король Бубен приподнялся, а листья под ним скукожились от огня, превратились в пепел. — Я хочу тебя всего, Куромаку. Я тебя… Не отпущу. — Колыбель вторглась в разум Данте и исказила его, волосы воителя загорелись настоящим пламенем, которое, впрочем, не обжигало совершенно. Куромаку взволнованно шагнул назад, но король Алых листьев не дал ему отстраниться совсем — потянул на себя и повалил на ложе, хватая везде, трогая везде, слишком много и в то же время до боли мало. Трефовый король вспомнил, как возбужден и заметался под руками брата, тяжело и прерывисто дыша. — Данте… Неужели ты… Бубновый склонился над ухом взбудораженного жреца и прошептал, теряя связь с реальностью. Он оказался слабее, чем Куромаку, перед волей Колыбели. — Тебе будет очень хорошо со мной… Доверься мне, я прошу тебя. Ты мне нужен. — Данте не ведал, принуждает ли он Куромаку сейчас, но Трефовый король не стал сопротивляться — ему самому хотелось сделать хоть что-нибудь со своим неутоленным желанием, от которого становилось почти больно. — Да… Будь только лишь… нежен, ладно? — Куромаку зажмурился, когда Дантей, недослушав, вторгся в его, одиозно выражаясь, лоно одним пальцем, осторожно растягивая и вглядываясь в каждую морщинку на напряженном лице кардинала. Трефовому было больно — он знал, что так будет, но почему так больно — не понимал, пока светлая мысль не коснулась его логического ума. Любой механизм необходимо тщательно смазывать, чтобы тот не скрипел. Возможно, здесь то же самое…? Куромаку коснулся рукой листьев и вырос странный цветок с крупным влажным бутоном. — Данте, подожди. — Хэйму остановил любовника и тот, будто очнувшись ото сна, отстранился и быстро вытащил палец. Куромаку ощутил неприятную пустоту, но не стал сосредотачиваться на этом чувстве. — Попробуй смазать пальцы этим соком. Мне будет тогда не так больно. — Тебе больно?! — испуганно воскликнул Данте, теряясь. Куромаку вздохнул и обнял младшего, как ребенка, убаюкивая и успокаивая. — Немного больно. Но скоро будет хорошо, я знаю это. Просто… помоги мне немного, ладно? — Куромаку поцеловал Данте в переносицу и Бубновый в благоговении прошептал слова любви — как же сильно он любит своего мудрого и доброго брата. — Да… Конечно, да, сейчас. — Дантей смазал пальцы густым соком растения и вновь, на этот раз с еще большей осторожностью, проник в Куромаку вновь. Жрец не ошибся — стало проще переносить новые ощущения. Однако кроме наполненности Трефовый не чувствовал ничего — и смирился с этим. Возможно, так и должно быть. Если Данте будет приятно, то так и нужно — а о своем удовольствии Хэйму позаботится сам. И вдруг — горячая волна накрыла рыцаря с головой, тот вскрикнул и сам насадился на палец, рефлекторно, чтобы снова стало так… приятно? — Куромаку? — осведомился Данте, погладив брата по скуле. — С… Сделай так еще раз… — металлический звериный голос обратился в пустоту, от необычных и ярких эмоций Король Треф на мгновение потерял человечность. Вернув себе самообладание, взмолился вновь: — Еще разок, Данте, прошу тебя…! Данте молча кивнул и повторил движение рукой. Кажется, он прикасался к чему-то, что вызывало в Куромаку почти экстатическое удовольствие. Стоны брата становились все громче, он более не пытался их заглушить — кроме Данте их здесь никто все равно не услышит. — Еще, ах, да, вот здесь… — повторял тот в сладостном забытье, и Данте не выдержал, в который раз за этот вечер. — Прости меня, Куромаку. — палец выскользнул из смазанного отверстия и карточный дух на это недовольно сверкнул глазами, прежде чем до Хэйму дошло. — Данте, п-по… — король вскрикнул, содрогнулся всем телом, когда Данте одним медленным движением стал с братом одним целым. Что было дальше — Куромаку помнил смутно. Прерывистое дыхание обоих, стоны, мокрые звуки под аккомпанемент тысячи слов обожания — а еще кардинал помнил, что ему никогда не было так хорошо. Он любил Изольду, однако смогла бы та подарить ему такие ощущения? Трефовый король ненавидел себя за эту мысль, и за то, как сильно он любил Данте в тот момент, как легко отдавался ему, презрев то, что такое соитие грешно и порочно. Но было так невыносимо приятно — именно невыносимо, стерпеть боль для Куромаку было значительно проще, чем ослепительное удовольствие. — Ах, я уже всё… — прошептал Хэйму прямо в губы Дантея, которые за весь этот день так и не поцеловал. — Да, родной, я тоже… — Данте не смог не ответить, когда Куромаку напористо и страстно поцеловал его, благодаря за то, что Бубновый король успел сделать. В одном синхронном движении кончили оба, кардинал даже заплакал от яркости чувств. — Что же ты, душа моя, солнце мое…? — Данте притянул любовника к себе и не поспешил отпускать — ждал, пока тот успокоится, и успокаивался сам. — Я люблю тебя, Данте… Это не то, что я должен переживать, но я люблю, и это сильнее меня. Дантей мягко улыбнулся. Он был счастлив — так счастлив, как никогда прежде. Познав брата во всех смыслах этого слова, он ощущал некое единение душ в этот момент сладкой неги и абсолютного спокойствия. Не кончался бы этот миг нирваны никогда — подумал Бубновый и прижал Куромаку к себе еще крепче. За колоннами гулял ветер перемен.