iniquitate.

*** — Расслабься. — голос Эрнарда у правого уха был неровным, хриплым, и от одного звука оруженосца томно повело. Он хотел, чтобы тело вновь напряглось, чтобы этот бестактный нард, вторгающийся в чужую комнату посреди ночи, наконец отпустил его. Дал перевести дух. Вспомнить, кто он и почему здесь. Курон должен быть примером слугам, пока государь отбыл в далекое опасное странствие. Сон глубок, подъем ранний, дисциплина безупречна. — А-ах, п-постой...! — отрок откинул голову назад, и та удачно поместилась на теплом плече несносного изобретателя, плотно обтянутого влажной от волнения и пота рубашкой. Пряный запах увлек юношу и тот капитулировал, больше не сопротивляясь чужому напору. — Вот так. — довольно хмыкнул странник, полностью накрывая выдающуюся плоть своей широкой ладонью. — Я тебя держу. И держал ведь, черт. Курон ощущал себя полностью в чужой власти и это заводило до безумия. Короткий стон последовал за легким движением бедер, вперед, навстречу уверенной чуткой руке. — Господи, ты замечательный. — выдохнул Эрнард куда-то в теплый загривок, горячо коснулся губами. Курон дернулся, будто ошпарили его, и сомнения вернулись — и забрали обратно в реальность. — Ты имеешь представление... Ха... Где находишься?! — почти пискнул. Какой же мышонок — подумал нард, медленно и очень нежно касаясь губами самых чувствительных мест, куда мог дотянуться. Каждый случайный для Курона поцелуй обращался новым смыслом для любопытного ученого. Но Курон — не один из сотни экспериментов. То, что происходит между ними сейчас — это невыразимо больше, чем эксперимент. — Мм? Конечно. — Эрнард очаровательно хлопнул пшеничными ресничками, изображая искреннее удивление. — Тогда отпусти же и... и... а-ах! — Курон почувствовал, как стремительно ускользает его воля куда-то вниз, где отвратительный нард ласково сжимал и игрался с Куроном, точно с диковинным механизмом, своими длинными острыми ногтями. Всё существо, к стыду оруженосца, взмолилось о продолжении. От Эрнарда это не укрылось, когда тело предало юношу и тот нетерпеливо толкнулся бедрами снова. — Что за диво, хм. Так мне помочь? — Т-ты уже спрашивал!.. — А ты продолжаешь упираться, и я подумал, что может быть был слишком настойчив...? — Эрнард медленно убрал руку от тонких белых панталонов и скользнул пальцами вверх, по мягкому животу, и куда-то выше, но так далеко от... Курон не был уверен, что делает. Его ладонь сама нашла руку его злейшего врага и потащила вниз, назад, туда, где ей было самое место. Откуда эти мысли?! — Я разрешаю... Мх... Сделай это уже... О, господи. — Эрнарда не пришлось просить дважды. Одним легким движением он забрался под тонкую ткань почивального платья, ослабил резинку и обхватил орган целиком. Курон поднял белый флаг и растекся на груди Эрнарда, когда тот собственнически прижал отрока к себе свободной рукой, шепнул на ухо что-то нежное, приласкал от основания до кончика... Это было поражение. Никогда прежде поражение не казалось Курону таким сладким и желанным. Глаза закатились, дыхание сбилось, тело перестало слушаться. Курон не мог заметить, а Эрнард не придал значения. — Д-д... — Хэйму отмер и шагнул в сумрак коридора, зажав рот рукой. Смущение накрыло государя с головой, и новый стон удовольствия его милого и невинного оруженосца нисколько не помогал успокоиться и вернуть рассудку былую трезвость. Данте улыбнулся — молодежь развлекается, гоняет живую кровь, проживает лучшие моменты жизни — кто им судья? А вот Куромаку было очень плохо. — Д-данте, пройдем в левое крыло. — Мы не пойдем в оранжерею? — Данте, пожалуйста. — умоляет? — Как скажешь, брат. Куромаку молча прошел в самый конец левого крыла дворца Клевера и устроился у окна, отвернувшись от Данте. Сердце гулко стучало в груди от увиденного. Зря послушался Данте и не заглянул в будущее, пустил на самотек. Узрел то, что не должен был... И не мог осуждать Курона. Он юн, он так молод, и межчеловеческие отношения не должны быть... Куромаку совсем скис, когда Данте наконец обеспокоился. — Что тебя так смутило? Разве не рад ты за них, Куромаку? — Я не знаю, что тебе сказать, Данте. Я обескуражен и потерян. — Дети так быстро растут... Им, должно быть, хорошо сейчас. — Что? — Хэйму резко поднялся и прислонился к стене, для устойчивости. Понял только сейчас, куда завел себя и привёл Данте. Это была комната с самыми толстыми стенами во всем дворце — переговорная. Ноги сами пришли сюда, неразумно, инстинктивно. — Куромаку? — порой Данте не видел границ в их с братом общении и переходил на личное, совсем как в детстве, задавая неудобные вопросы. — Ты возбудился? И соврать Куромаку не мог — только не ему, только не Данте. *** Эрнард окончательно потерял себя, стал с Куроном одним целым. Собственное удовольствие, которого, конечно, хотелось достичь, отошло на второй план. На третий план. На четвертый план. Короче, это было совершенно неважно по сравнению с восхитительным зрелищем перед ним. Курон, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом, со слезами в уголках глаз и дрожащими от наслаждения коленями. Рука скользила свободно, мокрая от смазки, и нарду льстили откровенные реакции на его искусные манипуляции. Такой невинный, такой замечательный... Замечательный. — Ты даже представить себе не можешь... — пьяно шептал незванный гость-полуночник. — ...какой ты очаровательный. Ты любишь здесь, да? Пальцы мягко обхватили кончик. Курон заметался в сладкой агонии, задергал ногами, замычал. — Д-да...! Там...! — Угум. — Эрнард продолжил, пока Курон пыхтел, мычал и ластился под ним. Осталось совсем недолго. Еще пара твердых нажатий — и отрока отпустит, захлестнет жаром от макушки до пят, он вскрикнет и забьется в неконтролируемых судорогах, пачкая и себя, и Эрнарда, и простыни, и руки, и свою репутацию при дворе. Но сейчас Курон был с ним. От начала и до конца с ним. Эта мысль вскружила нарду голову и не отпускала ее до самого рассвета. *** — Ты возбудился? — Данте, наивная душа, смотрел прямо и без какого-либо злого умысла. Куромаку находил в этой природной наивности свое очарование, но не тогда, когда ткань его кальсонов неприятно натягивало доказательство его возбуждения. Соврать не мог — только не Данте. Куромаку исключал ложь из своего обихода, и даже сейчас, когда ему страсть как хотелось соврать, он не пренебрег принципами. — Да. Данте, пожалуйста... Мне нужна медитация. Дай мне пространство. — дыхание Хэйму зашлось — именно сейчас в его глаза бросились точеные рельефные мышцы брата, которые тот, впрочем, никогда и не скрывал — зачем естественную красоту прятать? Приятно засосало под ложечкой от мысли о том, как было бы здорово скользнуть пальцами по этой внушительной груди. И ниже. И приподнять накидку, а потом... — Данте, у меня девять месяцев и десять дней не... Я не... Дальше последовало глубокомысленное изречение, достойное Сократа. — Коли хочешь пить — испей, коли хочешь возлежать — возлеги. — Данте, сейчас не лучшее время для... В голове вновь вспыхнули пикантные образы. Он видел своего оруженосца, извивающегося в пылких объятиях Эрнарда, и представлял себя. Это была безумная, но чрезвычайно привлекательная мысль для Куромаку. "Должен ли я шагнуть в неизвестность? Или это и есть точка невозврата?" — вот такие сомнения обуревали нашего героя, пока тот тупо пялился на Данте куда-то ниже пояса. — Брат. — Данте был всё еще мягок и ласков. — Я буду очень нежен. Душу наизнанку выворачивает. Куромаку сделал еще несколько шагов назад, пока не уперся спиной в старый комод. Он не может позволить Данте коснуться себя. Ни в коем случае! Это может обнажить его чувства, раскрыть тайну, которую он годами прятал в глубинах своего сердца от посторонних глаз! Это порок — желать собственного брата. Куромаку не питал иллюзий, что он непорочен. Данте сократил расстояние между ними первым и начал освобождать Хэйму от тонких доспехов, параллельно пробуя наощупь, так ли хороши мышцы икр и бедер его славного брата, как о них говорят? Эти прикосновения будоражили кардинала, он глотал тяжело и боролся с желанием свести ноги вместе. Данте успокаивающе шептал несусветную чушь, пока одним движением не опустил черные кальсоны вниз. Данте замер в нерешительности и вдруг спросил, очень осторожно: — Ты бы хотел как... они? Хэйму предположил, что не один такой испорченный. Данте думал ровно о том же. Если уж погибать, то с честью. Решив для себя так, король медленно кивнул, вверх-вниз. Бубновый по-доброму хмыкнул и переместил обоих на гостевую постель, принял удобную позу, копируя движения Эрнарда, и приступил к небольшой манипуляции. Куромаку затрясло. Он должен держать себя в руках. Не может поддаться удовольствию и позволить его силе устроить беспорядок в совершенном дворце Клевера. Сила, однако, была иного мнения. — Д-данте, б-будь благоразумен... — уже намок. О каком благоразумии может идти речь, если сам буквально соткан из пороков? — Ты идеален. — с предыханием произнес Дантей, расцеловывая бледную шею и вводя Куромаку в превосходную степень экстаза. Да, это то, что он всегда мечтал услышать. И это говорит его дорогой, милый, любимый... — Данте... — Куромаку больше не останавливал Бубнового брата, а лишь начал немного подмахивать бедрами, поощряя действия. Сохранять трезвый рассудок было невероятно тяжело — тяжелее, чем победить голема в истощенном состоянии. Долгожданное удовольствие запускало "двигатель счастья", который, в свою очередь, пьянил до беспамятства. — Родной... Хэйму. Знаешь, всегда мечтал, вот так... Еще с детства, когда только начал, ну... — Нгх!... — держаться, держаться, держаться, Куромаку! Беспардонная ладонь Данте накрыла сосок и немного его прокрутила, вызвав неожиданную реакцию — стон вперемешку со всхлипом. Кардинал вжался спиной в живот Данте, хватая ртом воздух и трепетая от новых ощущений. Куромаку знал, что мог в любой момент все прекратить. Оттолкнуть брата. Остановиться. Он ждал. Он ждал той самой грани, на которой придется сказать "стоп". Главное — не проиграть эту битву. — Первый, о ком я фантазировал, был ты. — продолжал Данте, отринув смущение. — Я случайно увидел тебя, юного, в купальне, когда ты тревожно и скованно ласкал себя, и ощутил желание обладать тобой. Твое совершенство... топливо для моего неистового пламени. Ладонь ускорилась. Большим пальцем Данте надавил на головку и немного растер. Идеально прозрачная капля медленно стекла вниз, когда Бубновый решил доставить любовнику больше удовольствия и прислушаться к его предпочтениям. Даже в таком состоянии брат оставался чистым и совершенным, и в короле разгорелся яростный пожар. Поцелуи стали грубее и проще, а пальцы задвигались хаотично. Куромаку отрицает хаос, а Данте отрицает порядок, но именно хаос доводит старшего до умопомрачения. — Боже, о боже, Данте, боже, еще...! — Хэйму перешел на восточное наречие, давно позабытый родной язык, который Данте повторял неустанно, точно мантру, откровение. Выгибался, прижимался, умолял — зрелище было замечательным. — Попроси только, родной. Сделаю все, что только... — Не доводи меня до конца... — Куромаку, измученный острейшим после многомесячного воздержания удовольствием, уже плохо связывал слова в предложения. Данте покачал головой и нежно прикусил покрасневшее ухо. — Ты хороший. Тебе это нужно, как и нам всем. Ничего не произойдет. Я тебя держу, любовь моя. Отпусти себя сейчас. — теперь настал черед Данте умолять — он хотел довести брата до ослепительной вершины, а потом долго не выпускать из своих объятий. Хэйму понял, что Данте не остановится. Понял и почти заплакал. Ему было безумно хорошо. Точные, уверенные движения рукой вводили в транс, бедра хаотично дергались. Он близок. Чертовски близок. Если Данте не уберет сейчас руку... да, впрочем, даже если бы убрал, Куромаку не смог бы вернуть контроль над собой и оседлал бы Данте самолично. Фантазии повернули в другое русло, и в голове Хэйму возник новый образ: он, в позе наездника, доминирует на Данте и дарит ему блаженство, достойное его. Эта идея стала фатальной и Хэйму закричал. Хорошо, что не бранью. Земля дрогнула и комната начала трястись, будто от шалости полтергейста. Красивые вазы попадали с полок, стулья отъехали в сторону, послышались перепуганные голоса слуг в коридоре. Куромаку прикусил себе ладонь, кончая, а Данте принял удар стихии на себя — от этого комната почти не пострадала. — Ммм... — Данте довольно промычал в мокрые волосы Куромаку, только что пережившего не самый выдающийся, но бесспорно выигрышный интимный опыт. Хэйму не отреагировал — удовольствие долго покидало его тело, и несколько сладких минут он неконтролируемо подрагивал, пока Данте вдыхал пряный аромат полыни и смога. — Мы можем... полежать вот так...? — неуверенно осведомился Куромаку. Данте довольно собрал ослабевшие части брата в охапку и не выпускал до рассвета.