от связи к связи

бывали ночи в их бесконечной любовной вечности, которые могли показаться конечными. подземный мир напоминал лабиринт, и хотя аид старался придать ему наиболее рациональный вид, это место было живым и откликалось на зов душ, в первую очередь — на душу аида, ту её часть, в которой не было ни капли рациональности, лишь чувства. и подземный мир был хаотичным. неизменным оставалось лишь то, что в одно мгновение повсюду стали расти тёмные тюльпаны и никогда не отцветали. в лабиринтах царства аид прятался так же искусно, как и в лабиринтах своих мыслей, и когда это случалось одновременно, персефона чувствовала, как вечно босые ноги обдавало колким холодом, пока она бежала следом. в эти ночи аид молчал, его редкие слова казались призраками, тлеющим огоньком, который вот-вот потухнет, стоит персефоне приблизиться ещё на шаг. не хочу, нет, не надо, я в порядке. богиня упрямо поджимала губы, сдерживая слёзы, и возвращалась к церберу, нервно проходясь пальцами по его загривку. аиду не нужно было говорить, чтобы персефона поняла, что же мучает его так, что лишает сна и отделяет от неё, что он сам отдаляется, неумолимо и жестоко. иногда богу подземного мира казалось, что ему не удастся выплыть из тёмных вод собственного сознания, мысли тащили его на дно, непобедимого, непоколебимого, несчастно одинокого. молчание в их покоях гремело невысказанными сомнениями и страхами, которые персефона собирала мурашками по своей коже и латала древними словами, повторяющимися веками среди смертных во время свадебного обряда — про опору, радость и горе. аид мог склонить голову на её колени — под веками вместо слёз пеклись тени, вырываясь наружу хрупкой дымкой боли, и это было его откровением до тех пор, пока он не прятался в пещерах, там, куда не могли дотянуться тюльпаны, куда персефоне путь был заказан. и хотя её одолевала печаль и тоска, а под мокрыми от слёз пальцами росли завитки незабудок, никто свыше, выше, чем они сами, не обещал, что их связь будет лёгкой, но прочной она была настолько, что не разорвалась бы и под кроновым серпом. однажды они отвоевали право быть обретенными друг другом, тогда, когда ни боги, но только мойры и вселенная были на их стороне — по тернистому пути пробирались лишь они вдвоём. иногда аид ненавидел себя, но персефона сжимала руку сильнее, и он шёл слепой верой в неё, пока её путеводителем было золото в глазах бога подземного мира. персефона знала о его сомнениях, о том, что душит его временами, словно настигающая безысходность, поразившая ахилла в пяту, но безысходностью это чувство не являлось. — верь мне и верь в себя, верь своему сердцу. повторяла она и, кажется, никогда от этого не уставала, даже если бы стёрла язык в кровь. однажды этим ночам персефона придумала метафору, смиренно дожидаясь супруга на их ложе, в собственной пещере мыслей, даже здесь они неизменно пересекались, как фигуры в зеркале, отображая друг друга. — нужно дождаться рассвета, — тихо сказала она спящему у её ног церберу. блуждая по земному миру, персефона училась надежде и учила её аида, медленно и верно. эти холодные мгновения вечности, когда древний бог скрывался за своими страхами и ужасом перед отчаянием и будто бы обреченностью, напоминали персефоне потерявшегося в ночном безлюдье человека, окружённого пустошью и питающегося пустошью внутри своего разума. на многие километры — лишь поле и уходящая за горизонт дорога, а перед глазами маячит остановка, почти заброшенная, со сломанной скамейкой, на которую человек в бессилии садится. впереди — неизвестность, тёмные часы без покоя, связи и надежды, что удастся выбраться. шорохи за спиной, заставляющие вздрагивать, и мысли, сводящие с ума в ожидании хоть чего-то. конечная ли эта остановка? помнит ли о ней кто-то? ночь тянется так долго, что кажется, будто ничего вокруг, кроме темноты и страха, не осталось, пока... — сердце моё. ладонь персефоны лежит на краю постели, и мягкая улыбка, от уверенности которой становится совсем каплю жутко, словно богиня весны знает те тайны, что скрыты от всех бессмертных, застыла во взгляде. персефона не поворачивает головы, но аид знает, что она слышит, как тихо он ступает в покои, как медленно садится рядом. его сердце действительно не в его груди — в её. бьются, навеки сплетённые вместе. аид вкладывает дрожащие от не схлынувших сомнений пальцы в её ладонь. в их глазах отражается восходящее над элизиумом солнце. ...пока не наступает рассвет. первый автобус, чей водитель, зевая, почёсывает щёку, щуря сонные глаза, останавливается у разрушенной скамейки, забирая своего первого пассажира. и вот, растворяя тени страхов, они уже едут за горизонт, навстречу солнцу. вперёд. вместе.