Последнее желание

      Париж.       Нет. Это не был тот Париж, о котором вы могли подумать. Он вообще стал таким, каким жители города и люди, просто знавшие его, могли себе представить в самую последнюю очередь. Но это, конечно, если вы смотрите на него блекло-голубыми глазами.       Шла первая неделя осени. Начало учебного года и страданий большинства школьников. Остальную часть учеников принято считать зубрилами, которые вмиг становились лучшими людьми на свете во время поры самостоятельных и контрольных. Это была школа с буквально неограниченным количеством пространства и с минимальным количеством кислорода. По крайней мере, так казалось Маринетт за все десять — а теперь и одиннадцать — классов обучения в ней. И в последнее время всё стало ещё более невыносимым, чем обычно, хотя, казалось, хуже уже быть не могло, особенно учитывая, что всё начало учёбы Мари просидела дома…

***

Шестое сентября.

      Дождь барабанил по крышам домов и зонтам, стёклам, словно всеми силами пытался пробиться внутрь.       Месяц. Грёбанный месяц мокрых дорог, грязи и аварий. Присутствие этого давало о себе знать даже ночью.       Настроение было паршивым, и этому состоянию Мари забыла начало и уже смирилась с незнанием его конца.       Уже вторая чашка горячего чая, тёплый плед и непонятно за что оплаченное отопление (в связи с тем, что становилось довольно холодно уже в начале осени, оно было вынужденным) сопровождали Мари все эти дни под непрекращающуюся симфонию за окном её комнаты.       Иногда в руках могла лежать книга какого-нибудь американского детектива, внимание к которому всё так же ускользало, как и каждый раз, оказываясь на том же месте.       Но она любила читать. И, наверное, это единственная причина того, почему метиска ещё не умерла со скуки.       Сейчас это происходило, вероятнее, по привычке, чем по необходимости закрыться как в комнате, так и в себе, отдалившись от суровой реальности, как это было раньше. Было тогда. На данный момент, конечно, это было не нужно. Хотя она до сих пор закрывала дверь на ключ, что даже самой Мари начало надоедать. Не говоря уже о матери, которая, видимо, с этим давно смирилась и просто молча стучалась.       Однако это вполне можно было назвать впечатляющим прогрессом, и за столом теперь обедали двое, так как раньше ела девушка наверху, у себя (если то, как или сколько она ела, можно было назвать «поесть»). Как ни странно, это не было удивительным. Это было понятным. Все это понимали.       И это раздражало.       Приходилось делать вид, что всё в порядке, выдавливать улыбку и играть заинтересованность и радость, чтобы избегать соболезнующих и бесполезных до абсурда слов, которые приходилось выслушивать. Но все всё равно всё понимали.       Хотелось стереть всем память. А заодно и себе. Чтобы не помнить и само не всплывало в памяти. Чтобы не мучило фактом, что это было.       Самые большие столовые приборы в их доме и их дополняющее немалое количество еды принадлежали Тому Дюпену, на которого было отведено третье место за общим столом семьи Дюпен-Чен.       Место, которое теперь пустовало.       Учитывая произошедшие события, будет сложно ответить на вопрос, кому стало легче после смерти известного пекаря, которого многие и так практически не видели этим летом: оставшемуся семейству или ему самому.       Последние полгода, а то и раньше, на столике в гостиной можно было замечать нескончаемые бутылки то ли пива, то ли ещё какой-либо жидкости, к которой Маринетт старалась проявлять как можно больше равнодушия. Но, когда начинал звучать тот голос, держать себя в руках становилось всё сложнее.       Он преследовал её до сих пор. В голове. Во снах. В тех же воспоминаниях. Искореняя те, в которых Том правда был отцом. А не импульсивным придурком, каким стал за последний год. Всё особенно ухудшилось к осени, ближе к концу его жизни.       Сначала недовольные просьбы, потом приказы. Сначала скрытое раздражение, пассивная агрессия, потом жестокость.       И больше всего бесило не это. Нет. То, что нужно было подчиняться. Переступать через себя, затыкать самой себе рот и притворяться… никем. Тебя нет. Твоего мнения нет. И за это начинаешь ненавидеть себя. Когда действительно чувствуешь, как эта роль зашуганной овечки въедается в тебя. И становится тобой. Становится твоими мыслями, которыми управляет тот голос. Невнятный. Предвещающий угрозу. И, чтобы защитить себя, мать, ты снова делаешь это:       Подчиняешься. Молчишь. Слушаешь.       Ничтожество.       Ты должна делать то, что я тебе говорю.       Глаза подними и смотри на меня. Лицо сделай попроще.       И она сделала. Что никакой эмоции, даже слезинки не было на похоронах. Чего нельзя было сказать о матери. Несмотря на всю её невозмутимость, на вид сильной и смирившейся Сабин, рядом с собой Мари услышала всхлип.       Девушка даже не удивилась. Лишь вздохнула, прикрыв блеклые, словно выцветшие, голубые глаза.       Сабин всегда была такой. Слишком чувствительной, доброй и понимающей. Но до Мари не доходило это понимание. Да она и не хотела всего этого понимать. Зачем вообще находиться там? Среди множества лицемерных людей, пришедших чисто из-за приличия.       Но Мари их почти не винила. Она сама находилась на странной пустой поляне, которая теперь всегда останется ассоциацией, из-за приличия.       Гости только раздражали её тем, что уже спустя некоторое время искренне улыбались и говорили тост о том, каким Том был хорошим, славным и щедрым на скидки. Конечно. Во время того, как так аппетитно и беззаботно объедали столы, заедая «горе».       Дюпен-Чен младшая тоже делала выводы об отце ещё при его жизни. В то время, когда так хладнокровно и со скрытым отвращением смотрела в голубые глаза и на лицо, заросшее чёрной щетиной вокруг вечно сжатых от злости губ. Только ли на него или на всех подряд? Вскоре Мари перестала задаваться этим вопросом.       Она просто знала, что должна быть на похоронах, потому что её попросили. Потому что мать попросила. Этого было достаточно. Она надеялась увидеть облегчение, даже, может, искорки в усталых серых радужках. Что переживания не отразятся на слабом сердце и вообще. Что в их доме больше не будет страха, который так долго связывал их.       Сейчас, однако, привыкнуть к тому, что все твои слова могли спокойно выходить за пределы губ или что положение тела могло не поддаваться какому-либо образцу поведения, казалось… неправильным?       Казалось, что, выйди из образа правильной девочки, и сразу… будет расплата за одно неправильное движение или слово. С матерью было то же самое, и она до сих пор звала дочь только пальцем, если увидит в гостиной. Даже когда на всю гостиную звучал голос диктора в телевизоре, хотя его никто не смотрел.       Это даже веселило, посмотреть так на себя со стороны. Наверное, вряд ли в нормальных семьях были похожие привычки. Забавно, ведь Дюпен-Чен младшая знала, какого жить и в тех, и в других семьях. Разница была всего лишь в год.       Впрочем, ей с матерью удавалось скрывать всё, что происходит с ними, от других, и их считали не такой ничтожной семьёй, какой могли бы. Даже последние накопления ушли на то, чтобы информация о смерти из-за алкоголизма мужчины осталась конфиденциальной.       Единственное, что было известно знакомым и корреспондентам СМИ, — инсульт, и частично это было правдой.       Жизнь без него стала… более размеренной. Облегчения особого она не испытывала. Маринетт вообще мало что ощущала по этому поводу. Она лишь чувствовала, что внутри нет того, что было раньше. Чего-то светлого, родного и тёплого. Маринетт уже почти забыла эти ощущения. Сейчас всё, что происходило снаружи, казалось очередным сном в мягкой постели. Холодным. Нереальным. Туманным. Уже до тоски привычным.       — Маринетт! Спустись, пожалуйста!       Из размышлений её вывел женский голос, позвавший с нижнего этажа.       Мысли моментально рассеялись, и только сейчас девушка заметила, насколько сильно сжимала в руках кружку. Жёлтую, обрисованную цветками с красными лепестками и зелёными цветоножками. Подаренную им. На её первый юбилей десятилетия. Удивительно, что уже спустя семь лет у неё сохранился вид только что купленной. Бесит, что её действия не соответствуют желаниям. Она бы с удовольствием разбила её, но хранит, как драгоценность, в памяти… почему-то…       Дюпен-Чен младшая вздохнула и направилась вниз, открыв снова запертую дверь.       Холодное и невозмутимое лицо появлялось каждый раз, когда она покидала порог своего бункера. Это ещё один случай, когда привычка преобладала над разумом.       — Да, мам? — негромкий, но ровный тон вмиг подействовал на мать, что была погружена в копошение каких-то бумажек, полностью закрывших пространство стола.       — Милая, — отозвалась женщина, резко подняв голову. Короткие и более светлые, чем у дочери, иссиня-чёрные волосы были разлохмачены, что говорило о длительной и усердной работе. А на плечах виднелись лямки излюбленного розового бархатного халата. — Не хочешь поесть? Я наготовила на завтрашний рабочий день, но ты можешь взять самое вкусное.       — Спасибо, я не голодна.       Синевласка буквально чувствовала спокойствие и расслабленность в воздухе. То, как свободно они могут стоять посреди кухни и разговаривать.       Господи. Это было так давно. Год казался вечностью.       — Но… ты уверена? Еда весь день лежит нетронутой, — с беспокойством в серых глазах произнесла Сабин ещё более мягким тоном.       Этот тон заставил Маринетт напрячься.       Такой тон не нравился ему. Он ненавидел проявления слабости или мягкости и всегда наказывал за это физически или морально.       Брюнетка на секунду зажмурила глаза, прежде чем глубоко вздохнуть с целью прогнать посредственное наваждение из прошлого.       — Да. Да, я уверена, — быстрее обычного произнесла брюнетка. Она только спустя пару секунд обратила внимание на то, как забегали её глаза. И неподвижно замерли на всё ещё напряжённом выражении лица напротив.       Внутри в такие моменты всегда скребли кошки. Она ненавидела это чувство.       Вины.       Её было слишком много, но Маринетт старалась её подавлять. Однако мать всё равно уверяла дочь в том, что та ни в чём не виновата. Как Сабин всё замечала, девушка понять не могла. Наверное, потому что у них одинаковый синдром, травмы.       Брюнетка не сомневалась, что Сабин также испытывает чувство вины — только по какой-то другой причине. Возможно, она винит себя, что дочери пришлось всё это терпеть, хотя женщина здесь практически ни в чём не виновата. Разве что тем, что не владеет даром ясновиденья, раз не смогла предвидеть, что случится. А уйти сама от мужа она не могла из-за пекарни. Так что её вина здесь вполне оправдана, нежели в случае Маринетт. Она испытывала вину каждый раз, когда практически не ела. Не считая чая с печеньем — ничего. Просто не хотелось. Но ещё меньше хотелось заставлять мать переживать, поэтому в день она всё же могла через силу закинуть пару крошек в рот.       Отдых Сабин был скорее во вред, чем на пользу. Она занимала себя делами, отвлекалась от мыслей, уставала. Засыпала и ела скорее от усталости и необходимости иметь силы на следующий рабочий день. Маринетт ей даже завидовала. Иногда помогала, сколько могла, в работе с документами или по дому, пока мать сама не попросит ту остановиться. Больше ей заняться было нечем.       Из мыслей девушку снова вывел пристальный взгляд матери с лёгким укором. Но он всегда врезался об стены непроницаемой маски бледного лица. Женщина даже вызывала доктора, чтобы тот дал какие-то рекомендации по возврату хоть какого-то румянца на её щеках. Но единственным его ответом была идея про отдых, свежий воздух и радостные эмоции. Но апатия в полузакрытых блеклых глазах, которая уже буквально стала частью её организма, давала понять, что этого явно ей будет маловато.       Больнее всего было осознавать, что у Сабин случай не лучше, и есть лишь одно лекарство для них обеих.       Время. Они просто проживали эти дни, наблюдая как бы со стороны за нескончаемым течением времени. Их дом казался серым пятном на фоне активного, яркого Парижа, у которого и погода не могла изменить ощущения кипящей жизни.       Мать и дочь решили, точнее, это Сабин решила, что нужно немного подождать вдали от людей, пока весть не стихнет среди улиц. Поэтому почти на полмесяца дверь пекарни была закрыта.       «Снова витаешь в облаках?» — говорящая добрая усмешка в серых радужках окончательно вернули Маринетт в реальность. Она поджала губы в знак смиренного согласия.       Сделав максимально возможный, какой был в её силах сделать, жизнерадостный и энтузиастичный взгляд, она с улыбкой сменила тему:       — Ладно. Я поем немного. Но потом я помогу тебе с бумагами, хочешь ты того или нет.       Сабин чуть усмехнулась, давая согласие кивком головы и объятием через плечо.

***

      В Париже настало воскресенье, но у Дюпен-Ченов оно никак не ассоциировалось с отдыхом.       Горожане, услыхавшие об открытии любимой пекарни после длительного месячного перерыва, словно сговорились и образовали толпу, что не меняла размеров до самого вечера. Покупателям приходилось ждать ещё и за пределами и так не маленькой булочной.       Маринетт, как белка в колесе, металась туда-сюда, то подавая матери заказы, то убирая столики перед носом уже новых клиентов, которых искренне ненавидела. Она была уверена, что те либо не умели обращаться с тарелкой, либо открыто проверяли прочность её терпения.       Скорее, второе, потому что плюс к этому ещё и интересовались, какое блюдо она бы выбрала из меню, которое когда-то собственноручно составляла вместе с матерью.       Такое, чтобы можно было зарядить прямо вам в лицо.       — Сегодня наиболее актуален пудинг с черничной начинкой, — повторяла она, одинаково мило улыбаясь всем, кто не мог различить в этом тоне сарказма.       Уже к концу второй половины рабочего дня руки и ноги стали отказывать совершенно, и Мари не уходила, а практически отплывала от посетителей, держа в голове лишь одну блаженную мысль. О скором закрытии.       И вот, когда все столики уже были только наполовину заняты, Мари рухнула на один из последних, находившийся в самом дальнем уголке помещения, потому что иначе она бы просто упала где-нибудь ещё.       Сабин, закончив с последним покупателем у прилавка, обвела взглядом помещение, задержав его где-то вдали, усмехнулась и вышла, вытирая руки о торчащее из кармана фартука полотенце.       — Мари, ты жива? — услышала девушка с двумя завязанными хвостиками, большинство иссиня-чёрных волос которых торчали за их пределами. Но, не найдя сил повернуть голову в её сторону, она так и ответила приглушённо, охлаждая лоб о стол:       — Частично.       Женщина снова усмехнулась и спустя некоторое время вздохнула, окинув взглядом зал.       — Да. Давненько у нас такого не было, но я рада, что мы справились.       — Ага, — протянула девушка, которая втайне уже смирилась, что откинется раньше, чем они закончат смену.       Сабин, скрестив руки и положив локти на стол рядом с головой дочери, тихо спросила:       — А ты помнишь, какой сегодня день?       Девушка устало вздохнула и повернула голову к матери, упершись щекой о лаковую деревянную поверхность.       — Ну, мы же обсуждали это. Конечно, помню.       — Отлично, значит, состояние не такое уж и плачевное, — с доброй улыбкой отшутилась китаянка. — Я испекла твой любимый торт, он уже ждёт тебя в духовке. Отметим, как прежде, да?       Взгляд брюнетки потускнел, и она подняла голову, смотря на ужинавших посетителей.       — Нет. Я не хочу отмечать его.       Некогда весёлый вид Сабин вмиг переменился на недоумение. Затем на недоверчивость. А после стал первоначальным.       — Да, не зря раньше ты смотрела стендап, у тебя хорошо получается правдиво шутить.       — Я не шутила, мам.        В глазах, которые Маринетт снова отвела перед собой, женщина увидела подтверждение своих догадок, которые гнала прочь.       — В каком смысле, Мари? Мы же не будем устраивать вечеринку, — серые глаза весело сощурились, — просто поедим торт, посмотрим телевизор, как мы раньше все вместе дел…       Резкий выдох девушки прервал речь женщины.       — Ты меня, конечно, извини, но ты слышишь себя? Какое «все вместе»? С чего ты взяла, что мы сможем жить так, как раньше? — голубые глаза с насмешливым презрением и болью повернулись к матери. Голос девушки слегка повысился и звучал почти отчаянно. Звонко и холодно.       Женщина медленно выпрямилась, не прерывая зрительного контакта с дочерью, будто изучая её.       — Что на тебя нашло сегодня? Как давно ты обдумывала то, что сейчас сказала?       — Достаточно. Хватит уже себя обманывать. Прими то, что произошло, а не пытайся делать вид, будто всё нормально.       Брови женщины поднялись вверх, а затем нахмурились.       — А тебе не кажется, что пора бы нам уже жить дальше? Сомневаюсь, что твой отец хотел бы, чтобы мы всю жизнь прожили несчастными по причине траура.       Маринетт горько усмехнулась и с равнодушным взглядом повернулась в сторону зала.       — Если бы он хоть немного переживал за кого-нибудь, кроме себя, то не довёл бы до всего этого.        Сабин не любила такие разговоры. Она не любила поднимать тяжёлые темы вместе с чувствами, которые те вызывали. Она чувствовала, как начинает задыхаться и погружаться куда-то глубоко, откуда пыталась выбраться вместе с дочерью. Ещё хуже было видеть, что все её попытки были напрасными, и то призрачное спокойствие, которое она видела в их доме, оказалось лишь иллюзией. Сабин лишь отдалилась от дочери из-за своей маски, которую Мари всё это время видела невооружённым глазом.       — Давай не будем поднимать сегодня эту тему. Ты же не знаешь, что случилось с ним на самом деле. Почему он стал таким.       — Он просто спился. Вот и всё его оправдание. Не надо искать в человеке того, чего в нём нет.        У прилавка появлялись последние покупатели перед закрытием. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, и нетерпеливо смотрели на экран телефона, скорее всего, следя за временем.       — Поговорим об этом позже. Желательно не сегодня. Не надо портить этот день.       — Если действительно не хочешь испортить мой день рождения, то сделай одолжение — оставь меня в покое.        В следующую секунду женская фигура, которая направлялась к людям, встала прямо перед Маринетт, загораживая ей обзор.       — Я не понимаю, что с тобой происходит. Надеюсь, что ты просто устала. Сейчас ты пойдёшь в свою комнату и успокоишься. А когда я приду, будем отмечать наш праздник, как мы делали всегда, потому что он не только твой. Разговор окончен, — настойчиво, ледяным тоном произнесла Сабин.       Она уже было собиралась уйти, как замерла, когда из-за спины до неё донеслись слова метиски:       — То есть ты хочешь сказать, что смерть отца ничего не значит для тебя? Будем отмечать так, как раньше, словно он жив? Что ж, давай тогда и дальше будем прятаться в комнате с бутылками алкоголя, чтобы папочка их не достал и не добавил нам новых синяков. Для того, чтобы не забывали, как нам хорошо жить всем вместе.        На последней фразе женщина резко повернулась и машинально подняла руку ко рту, приказывая не говорить о таких вещах, пока их окружают посторонние.       — Замолчи, Маринетт! — громким шёпотом произнесла китаянка.       Губы были сжаты то ли от злости, то ли от нежелания, чтобы услышали разговор. Может, всё вместе. В серых глазах поднялась буря злости и страха. Девушка чуть сжалась в собственных плечах, ощущая, как засосало под ложечкой.       — Почему? Не хочешь, чтобы нас слышали? Но зачем? Да, мы же это всё скрываем. В том числе от себя. Не хотим в это верить сами, правда, мам? Но это же настолько очевидно, что я не понимаю, как тебе хватает терпения так искусно притворяться.       Глаза женщины сузились, когда она нахмурилась.       — Никто не притворяется. С чего ты вообще взяла…       — Ты так усердно стараешься жить дальше. Стараешься исправить ошибки, которые он совершил. Проснись, Сабин! Пойми наконец, что на самом деле произошло!       — Ты живёшь прошлым, дочь. Я понимаю, что ты держишь обиду на отца, но нам остаётся только смириться. Ты ничего не сможешь изменить.        Маринетт показательно усмехнулась.        — Что ты хочешь от меня, Мари? Чтобы я впала в депрессию или сама начала пить от горя? Что?        Маринетт взглянула в уставшие глаза напротив, в которых была слабая надежда на светлое будущее. Почти погасшая, но она была. Сабин так отчаянно поддерживала её, что было сил. Как бы девушка ни старалась, она не могла себя пересилить. Она не смогла отнять её у матери. Дюпен-Чен младшая лишь сказала:        — Он испортил нам жизнь. И мы стыдимся нашего прошлого. Так что просто признай это и пойми моё нежелание праздновать в этом доме в этом году.       Женщина тяжело вздохнула и быстрым шагом направилась к прилавку, скрывая то, как была расстроена.        Почти сразу девушка направилась следом, отмечая на себе любопытные взгляды гостей.        Маринетт едва могла сдерживаться, чтобы не послать их куда подальше и не выместить на них всю свою злость.        Но всё, что девушка могла сделать, — это сжать ладони в кулаки и пройти мимо кассы в сторону коридора, даже не посмотрев на мать.        И снова заслуженное чувство вины. Она была готова обидеть мать, лишь бы не сидеть с ней за одним столом и не смотреть на неё. Не видеть в почти уже старческих глазах столько боли и выдавливаемой из глубин себя радости, смешанной с сожалением того, что они теперь вдвоём отмечают день рождения метиски. Желания участвовать в этом спектакле не было, и она знала, что должна была спасти свой праздник. Первый действительно важный для неё праздник за последний год.        И девушка, недолго думая, однако всё же сомневаясь, но подавляя эти совершенно сейчас ненужные наставления совести, метнулась к вешалке, на которой висела верхняя одежда. Маринетт пошарила в карманах своего серого пальто оверсайз и убедилась в наличии монет — чаевых.        Конечно. Это было глупо. Она даже для приличия усмехнулась. Почти нервно. Не хотелось бы сейчас видеть себя со стороны, на самом деле. Потому что Мари знала, как это, должно быть, истерически выглядит. По ощущениям девушка представляла себя психопаткой, жаждущей сбежать из этой квартиры, как из золотой клетки.        Сбежать?        Почему бы и нет.        Взгляд сам метнулся на дверь слева. По традиции названной «чёрным входом» и просто по величайшему исключению или везению… не запертой. Да. Мать всегда закрывала его на ключ. И сейчас это досадовало (или радовало?) тем, что стало ещё одной причиной сделать задуманное.        Глаза, в которых за столь долгое время впервые заискрилось что-то живое, бегло перемещались с двери на лестницу в квартиру.        Почему-то это неправильное казалось впервые, без сожалений, без того чувства, когда ты совершаешь ошибку, правильным…        На самом деле, она уже делала так. Сабин знала лишь, что её дочь гуляет с друзьями из школы, которых никто никогда не видел и не знал. Вымышленные герои положения. Но Мари действительно прогуливалась до своего знакомого каждый такой раз, когда идти было некуда, но необходимо.        Осторожно открыв дверь, оглядываясь на кассу, за которой Дюпен-Чен старшая была занята покупателем, она выбежала из дома, спеша на знакомую остановку. Рядом с домом стоял фургон с продуктами, и причина, по которой сегодня задняя дверь была открыта, стала ясна.        Но, отвлёкшись, слишком поздно она поняла, что могла быть замеченной водителем грузовика.        Что стоит ему рассказать, что какая-то девчонка выбежала, как преступник, из двери не главного, а кладового входа? Обычно ей нравились добрые люди, но такими темпами может появиться и уважение к безразличным эгоистам.        Однако мужчины не было за рулём, и вокруг машины он так же отсутствовал, так что она предположила, что именно им мать была занята на тот момент. После чего облегчённо выдохнула и сразу спугнула мысль о фортуне. Она и так была слишком редкой гостьей в жизни Маринетт.        Нужный трамвай подошёл почти сразу, и она, в последний раз взглянув на горящий свет пекарни, зашла в открытые двери транспорта.        Внутри, как обычно это бывает в выходные дни, было много людей. Особенно молодёжи, предпочитавшей где-нибудь выпить.        Девушка заняла место у окна и, следя за движущимися силуэтами по улице, погрузилась в свои мысли, не заметив, как пролетели тридцать минут.        За это время скопление народа уменьшилось до около пяти человек в салоне. Расстояние от центра города, где находился её дом, уже было большим, а место, куда направлялась брюнетка, находилось почти на зоне выезда из столицы.        Выходя, Маринетт не без досады заметила, что был телефон практически на нуле, когда захотела посмотреть время, но не стала зацикливаться на этом.        Судя по народу, который уже толпился у входа в подземное помещение, было понятно, что сейчас ближе к одиннадцати часам вечера. Бар, куда направлялась девушка, открывался чуть раньше этого времени…