Глава 2
4 июля 2022 г., 23:51
***
Уже за километр было понятно, что это за место. Крики, ругань, невнятная речь, запах табака и алкоголя. Всё это витало в воздухе, смешиваясь с газами проезжавших мимо машин. Маринетт, не обращая внимание на протянутые руки и обращения, непонятно кому адресованные, прошла ко входу, что вёл в подземный бар «Amusement», больше напоминающий изнутри кабак. Кто-то явно не заморачивался с названием, переводимым как «развлекуха», проецируя в нём весь смысл заведения. Мельком синевласка обратила внимание на отсутствие дождя, который безостановочно лил все эти дни. Маринетт хотела было отойти от балагана, где можно было бы насладиться чистым воздухом, какой обычно бывает после дождя, но услышала звуки грома, что спровоцировал затишье возле бара, а потом и обсуждения этого «события», которое стало слишком обыденным явлением. Как будто не было других тем для разговоров. Грёбанный дождь. Последний раз взглянув на тёмные тучи, Дюпен-Чен вошла внутрь. Первое, что ударяет в голову по приходе сюда, — это такая густая атмосфера, что, будь она материей, остроты ножниц явно было бы недостаточно. Но Мари всегда здесь нравилось, ведь было тут даже что-то уютное и средневековое. Успокаивающее. Маринетт была уверена, что только в этом месте она могла по-настоящему расслабиться. Над головами висели лампочки, чем-то напоминающие новогоднюю гирлянду, а на стенах были приколочены меха животных и картины. Вдали были видны знакомые лица завсегдатаев и барменов. Огромные компании мужиков заняли почти все места. Они могли бить друг друга, орать и через пару секунд уже начать смеяться и кидаться оскорблениями, на которые никто не обижался. Это создавало впечатление дружеской обстановки, ради которой Маринетт приходила сюда и не уходила без улыбки. Возможно, лишь четверть дела выполняло спиртное. Сейчас она внушала себе идею о располагающем удовлетворении, стараясь выкинуть из головы какие-либо мысли. Пройдя к барной стойке, Мари села на свободное место и громко ударила рукой о стол так, чтобы один из барменов оглянулся на громкий звенящий звук. Под ладонью девушки оказались пара серебряных монет. Другие бармены повернулись на шум и кивнули брюнетке головой в знак приветствия частого гостя. — Да ла-адно! Какие люди к нам пожаловали! Ветром занесло аль соскучилась? — лицо паренька лет двадцати вмиг обрело то выражение энергичной радости с долей кокетства, которое всегда поднимало настроение девушке. Оно казалось таким уникальным среди постоянно окружающей её серой массы рецессивных зануд, слишком притворно чопорных для своего уровня. — Ни то, ни другое, Стен. Но так же рада тебя видеть, — уголки губ девушки взметнулись вверх, и метиска почувствовала облегчение уже только от того, что не нужно было думать о степени искренности в своей мимике. Некогда гладкий подбородок брюнета с охровыми глазами был покрыт едва заметной щетиной, да и мешки под глазами давали о себе знать, но та вечная сценическая или же настоящая фривольность всегда омолаживала юношу и больше раздражала других, чем заряжала. Возможно, так он казался фамильярным, однако это не делало бы его Стеном, впоследствии ставшим так называемым другом Маринетт. Другом. Если бы кто-то назвал Стена этим словом при девушке, она бы взглянула на него с усмешкой и тем выражением, с каким смотрят на ребёнка, сказавшего глупость. Но эта глупость понятна, в связи с уровнем интеллекта и возраста, а потому никак не воспринимается всерьёз. К такому ярлыку на Стена Маринетт относилась точно так же. Их отношения с брюнетом вряд ли можно было назвать дружбой, скорее, секс по дружбе, только без секса. Постоянный флирт, брань и порой чересчур откровенные касания. Не то чтобы Мари разбиралась, как выглядит любовное или хотя бы дружеское взаимодействие, но ей казалось, что так оно и должно быть. Маринетт приходила сюда развеяться от привычной рутинной жизни и получить свою порцию подпитки от энергии парня и того, что находилось в её бокале. А он… она не знала, почему он с ней общается, да и не спрашивала, а он не говорил. Сначала было так. А потом так получилось, что девушка начала делиться с парнем всем, отчего за год их общения юноша узнал о ней больше, чем некоторые знакомые и родители за всю жизнь. Она не доверяла ему, не могла иначе назвать некую осторожность, которую проявляла к нему так же, как и к остальным. Но тогда что? Она не знала и этого. Просто что-то в нём располагало Маринетт к нему, и она бросила попытки это узнать. Возможно, он был не такой, как все. Беден, живуч в условиях трудных жизненных обстоятельств, непосредственен. Они даже были чем-то похожи. Вероятно, Стен видел это тоже. — Тебе как обычно? — Нет. Не как обычно, — девушка с ухмылкой взглянула парню в глаза, которые тот сразу же сузил. Продолжая тереть стакан полотенцем, он задумчиво смотрел на выражение девушки, которое оставалось неподвижным, в ожидании. Брови парня вмиг поднялись вверх. И всё, что он произнёс, было: — Оу. Девушка осклабилась. — Ну, всё. Теперь всё легально. Наконец-то мне не придётся больше испытывать свою удачу. — Поверь. Она тебе ещё понадобится. Я не собираюсь в дальнейшем платить за все свои выпитые литры, ты же это понимаешь, — девушка в утвердительной форме чуть наклонила голову набок. — Ну, это я уже понял. Девушка не переставала улыбаться, прикрывая глаза и запрокидывая голову, поддаваясь сладкому дурману и свободе, витавшим в этом месте. Когда она приподняла веки, то увидела внимательный взгляд тёмных бездонных глаз. — Что? — Вот думаю, самому предположить или ты скажешь? — Ты сам всё прекрасно знаешь. Я не могла там праздновать сегодня. — А здесь, по-твоему, тебе легче находиться? Глаза девушки расширились, и она отвела взгляд. — Это место никак не ассоциируется у меня с ним. — Хах, ну конечно. Брюнетка холодно взглянула на парня, призывая окончить на этом разговор, но на юношу это никак не подействовало. Он сложил руки на барной стойке и наклонился ближе к Маринетт. Взгляд девушки потеплел. — Ты оставила мать одну? Брюнетка закатила глаза. — Она работает, хоть отвлечётся от всего этого. — Это ты так себя успокаиваешь? — С каких пор ты беспокоишься о моей матери? Мы, кажется, договаривались, что не обсуждаем семейные дела друг друга. Стен вздохнул и снова выпрямился, принимаясь за новый мокрый стакан. — Хорошо, как скажешь. Я подарок не подготовил, но так и быть. Сегодня за счёт заведения. — Я знала, что не ошибусь с вариантом празднования. Хотя мало что изменилось, конечно. Стен усмехнулся, глядя на довольную физиономию Дюпен-Чен, и, поставив перед ней чистый стакан, наполнил его до краёв жидкостью, бутылку с которой достал из запасов под столом. Девушка поднесла стакан ко рту и вдохнула опьяняющий аромат ликёра. Но в следующую секунду брови её нахмурились. — Что это? — Уж от кого, но слышать от тебя такой вопрос для меня, признаться, неожиданность. — Как раз вследствие моей практики и спрашиваю, потому что какой-то странный запах от него. Он просроченный? — Просрочен и пропит твой мозг, а это ликёр Chartreuse 1970 года! Это же легенда! Да ладно, кому я рассказываю. Не хочешь — не пей, твоё дело. — Ладно-ладно. Я просто спросила. Девушка сделала глоток, и тягучая жидкость вмиг разлилась по стенкам горла, обжигая их. Маринетт сделала удовлетворённый вздох и снова увидела тот изучающий взгляд глаз напротив. — Что-то не так? Ты какой-то странный сегодня. — Нет, всё в порядке. Смотри только не сильно увлекайся, а то домой тебя на спине тащить особого желания не имею. Да и сама знаешь, кто расстроится… — Она не узнает, — отрезала девушка, делая второй глоток. — Раз за всё это время даже не догадывалась, то это уже кое-что говорит о моей скрытности, не считаешь? Тот лишь пожал плечами, а после добавил: — Считаю, что рано или поздно это произойдёт. Причём, полагаю, ближе первое, учитывая твою любовь к спиртному, не говоря уже о халяве. Девушка рассмеялась. И даже, скорее, не от произнесённой сейчас колкости, а от приятного чувства, ударившего в голову. Всё вдруг стало так беззаботно, так не важно, что все неприятности меркли на фоне всего, что происходило в излюбленном заведении. Брюнетка крутанулась на стуле спиной к столу. Вскоре она услышала приветствие Стена, адресованное какому-то знакомому посетителю на соседнем стуле, и, радуясь тому, что была забыта, допивала любимый ликёр, оглядывая зал и не замечая обращённые на неё взгляды. Сейчас музыка играла неподалёку от Маринетт, и она была уверена, что биты колонок сейчас так отчётливо ощущались не от близкого к ней расстояния, а от громкости в принципе, наверняка затрагивающей и ближайшие улицы. Метиска скучала по этому жару, затрагивающему каждую клеточку её тела, которое пульсировало в такт музыке. По этой атмосфере, когда вокруг окружают люди, полностью разделявшие с ней это чувство радостного блаженства. В воспоминании пронеслись моменты, когда она несколькими сезонами ранее в первый раз зашла сюда, боясь и конфужась всех подряд. А потом встретила Коппера. Точнее, он сам подошёл к ней. И почему он сделал это, до сих пор оставалось для неё загадкой, на которую она получала не более результативный ответ, чем «просто захотелось». Они сразу нашли общий язык. Это было странно. Маринетт слишком «отталкивающая», как выражался Стен на начальных этапах, а он такой человек, который постоянно меняет круг общения и забывает о новом знакомом уже на следующий день. Маринетт была благодарна парню за то, что он изменил её. Именно Стен научил её «правильно» вести себя с отцом, притворяясь послушной девочкой, и это помогло. Она поняла ценность равнодушия ко всему тому, что её не касается. И это было связано не только с семьёй. Кроме того, они оба имели общую тайну, о которой никогда прямо не говорили. В тот день Маринетт узнала, что сюда ходил и её отец. Он постоянно куда-то уходил из дома, и Мари, однажды не выдержав и поддавшись любопытству, которое маскировалось под тревогой за отца в её голове, проследила за ним на том же транспорте, на каком теперь ездила всегда. После этого она словно нашла своё место. Свой дом. Частые приходы сюда под предлогом прогулок с друзьями сопровождались стремлением расслабиться и навестить Коппера, который делал ей поблажки в стоимости. Здесь она чувствовала себя намного уютнее, чем в собственной квартире, в которой её окружали постоянные ругательства и угнетающая атмосфера с такими же мыслями. — С завтрашнего дня. Пожалуйста. Пусть всё изменится. С днём рождения, Мари, — прошептала девушка, уже смазано моргая и вылезая из пучины воспоминаний, внезапно нахлынувшую на неё. Метиска невольно взглянула на часы, висевшие на стене. 0:02. Она восемнадцатилетняя. Верится с трудом. В размытом сознании она уже старалась распробовать этот факт на вкус. Попыталась прислушаться к себе, игнорируя гам вокруг. Чувствуешь ли ты себя взрослой? Рада ли ты этому? И тут она поняла, что… Нет. Совершенно не рада. Просто ещё один год её жизни. Приближение к взрослению, суть которого она уже проживала на собственном опыте. Правда, иногда, сидя в своей комнате, Маринетт казалось, что она упустила момент его зарождения и в целом процесса. Розовые очки её мечтаний и детскости разбились чересчур резко. Оттого падение с облаков стало слишком болезненным. Несмотря на то, что девушка хотела жить дальше, она не могла. Прошлое всё ещё крепко держало за хвост. Словно отговаривая. Уберегая от каких-либо движений вперёд, будущего. Избавляя от собственных желаний и мечтаний. И всё это происходило при помощи всего одного голоса, для которого словно мёдом намазано сидеть у неё в голове. Ты должна понять. Должна избавиться от страхов. Должна преодолевать всё сама. Должна исправить свои ошибки. Должна делать всё правильно. Хорошая девочка. Удобная кукла. Этот голос вёл её по жизни. Каждое движение было продиктовано им. Её отцом. Маринетт не контролировала то, как становилась такой, как он. И этого она хотела в самую последнюю очередь. Тебе не стыдно, а? За себя. За сегодня. Бездарность. Ты всегда во всём виновата. Неблагодарная дрянь. Эти мысли вдруг стали такими громкими, что Маринетт ощутила в животе неприятные бабочки. Привычный страх от вновь прожитых воспоминаний. Она не хотела сегодня думать об этом. Хотя бы один день без навязчивых мыслей, пожалуйста. Она хотела просто забыться, не думая, не вспоминая, не жалея. Не ощущая себя последней мразью за все слова, сказанные матери, за равнодушие, проявленное к смерти отца. По столу снова звякнули монеты. Перед ней улыбчивое лицо какого-то другого бармена. А дальше — туман. И в глазах застилающая пелена. Многоголосие, сумбур разных лиц. Кто-то толкнул её, а потом она оказалась в чьих-то объятиях. Она вдохнула незнакомый запах, и почему-то он запомнился ей. Кажется, к ней обратились. Голова становилась всё тяжелее… И музыка. И вихрь, каша в понимании настоящего. Теперь она с лёгкостью может отгонять плохие мысли. Теперь ей не нужно думать о том, как она выглядит. Поэтому она резво болтает с официантом и платит явно больше, чем нужно. Потом подходит к весёлой немолодой компании и веселится вместе с ними, присоединяясь к всеобщему кутежу. Но она безумно хочет спать. Ей не хватает тепла, и она говорит об этом. Хотя она никогда не признавалась никому в этом, даже себе. Она захотела попробовать. Побыть слабой. Ей не нужно фильтровать слова, и она рада, что сказала Стену про тепло, хотя догадывалась, что парень всё знает. Она не замечает огни глаз, что постоянно бросают в неё. Ей весело, и она не заботится о том, как и когда пойдёт домой. Не заботится о матери, о том, что она может сейчас чувствовать и думать. Всё, что волнует её сейчас, — это неожиданное прикосновение губ Стена к своим, громкая музыка и ещё один бокал в руке. Сладкий вкус алкоголя во рту и лёгкая волна возбуждения. Достигнутая беззаботность и практически бесчувственность. Ощущает руки на своём теле, но это не приносит ей особого наслаждения. Но она продолжает, потому что так надо. Разве не об этом она всегда думала, смотря на близ сидящие парочки и незаметно переводя взгляд на Стена? Представляя. Ей всегда хотелось попробовать. А сейчас ей нечего терять. Спиртное может оправдать её неуклюжесть, придаст ей уверенности. Она набирается опыта, а не думает о его недостатке. Так правильно. Так выглядела картинка в её голове. Полная противоположность хорошей девочки. Маринетт считает, что только так она смогла нормально отпраздновать свой день рождения. Жаль, что на следующий день всё это она уже не вспомнит. А может быть, это и к лучшему. Потому что, вспомни метиска всё, она бы никогда сюда больше не пришла.***
Яркие лучи солнца пробирались сквозь её закрытые веки. Но она всё равно их не замечала. Что-то заставило её резко сесть, и тёмные круги перед глазами перебили весь ослепляющий свет, попадающий прямо в глаза. Какие-то картинки маячили в воображении. Всё было тёмным, лишь слабый свет помогал различать, что девушка в этой тьме была не одна. Рядом с ней были фигуры. А потом проявлялись вырезки, как из фильма, когда она была в баре. Всё это смешивалось, не давая понять чёткой общей картины. Было ли это в её воображении или наяву. Маринетт проснулась намного позже. Окончательно проснулась. Она не понимала, где находится, потому что резкая боль в висках никак не давала не жмуриться. Девушка чувствовала себя так, словно только что бежала от догоняющего её дикого зверя, готового растерзать. Грудная клетка пульсировала, и сердце грозилось покинуть место своего нахождения. Мокрый лоб. И до сих пор осталось ощущение какой-то… тревоги, опасности. Беспричинной, потому что она просто не могла и не хотела вспоминать фрагменты сна, от которых могло появиться это странное чувство. А потом она заметила, как что-то тянет руку вниз. Что-то длинное, находившееся прямо в предплечье. И всё замерло. Словно и не было того шума дневного города, справа, в стороне окна. Шагов, голосов, неизвестных железных, дребезжащих приборов за дверью. Всем, что одновременно приковывало внимание и внушало неистовый ужас, была трубка, которая торчала из выпуклой вены. И только спустя пару мгновений. Чёрт. Капельница. Она вдруг подавилась. Хотя чёрт знает, каким образом. Сухой кашель, разрывающий горло, отразился от стен до гула от батарей. И во рту было сухо. Очень. Дерьмо. Она точно всё ещё не спит? Потому что она бы с удовольствием ещё поспала, чтобы не ощущать того, что сейчас происходит с её телом. Тошнота. Боль. Она физически ощущала бледность на своём лице. Но это всегда было лишь показателем, какой вечер был до такого утра. Последствия в качестве похмелья были привычными, но не делались из-за этого более приятными. И сейчас часть из этих последствий въедалась в нос антисептическими средствами, которые навевали не самые приятные ностальгические воспоминания. Она ненавидела больницы. Слишком уж неприятные ассоциации из детства. И игла из вены символично полетела вниз с характерным звуком. Маринетт с силой сжала волосы и закрыла глаза. Когда всякие попытки лишиться подобного дерьма в её жизни перестанут оборачиваться ещё большим его скоплением?! Но тут металлическая дверь открылась с такой быстротой, что сердце Маринетт снова подскочило вместе с его обладательницей. Инсульт, где ты? Это была женщина в белом халате и медицинской шапочке, из-под которой выступали рыжие, местами жирные пряди. Растекшийся макияж никак не мог вписаться в интерьер этого заведения, потому что казалось, что у женщины были несколько иные приоритеты, чем лечение людей. Скорее всего, её больше интересовали пациенты мужского пола. Девушка непроизвольно сморщилась. И даже не от звуков отслужившего матраса, а скорее, от голоса, которым обычно привлекали к себе внимание на рынке. — Мисс Дюпен-Чен! Ну, слава Богу! Как ваше самочувствие? Думали, не откачаем вас. Могло быть и лучше, если сейчас я бы снова чуть не потеряла сознание. Но ответить что-либо ей не дали. — Я так понимаю, уже стабильное. Это хорошо, потому что у нас ещё множество пациентов, а нам, сами понимаете… минуточку, а это что? Она подняла трубку, лежащую на полу рядом с капельницей. — Мисс, как вам не стыдно? Наши врачи… — Мне это не нужно. — Да что вы говорите?! Маринетт незаметно закатила глаза и отвернулась, пропустив мимо ушей дальнейшие недалёкие реплики. Она искренне не понимала, почему это настолько важно. Женщина начала бормотать. Это усиливалось с каждой новой фразой, которую девушка старалась игнорировать и которая, казалось, даже не была обращена к ней. Мари ощущала скупой запас своего терпения. Но она продолжала ждать, когда женщина сама покинет её комнату. — …Совсем уже разбалованные дети… Думают, что им всё можно, раз такие богатые! Ну, если такое воспитание… — С чего вы взяли? — голова Маринетт машинально повернулась к женщине. — С чего я взяла? Родители, видимо, не учат вас, что мы жертвуем своей зарплатой, если… — Нет. С чего вы решили, что я из тех богатых семеек? — ей наконец удалось обратить на себя внимание увлёкшейся своими правами медсестры. Отвращение звучало настолько язвительно, что женщина сразу изменилась в лице и вопросительно глянула в голубые, наполненные злобой глаза. Повисло неловкое молчание. Признаться, оно даже понравилось Дюпен-Чен. Она буквально слышала скрежет шестерёнок в голове напротив. — Разве нет? Извините, ошиблась. Просто, судя по тому, кто вас привёз вчера, я и решила… Она закрыла рот раньше, чем успела договорить. Однако, чтобы понять смысл сказанного и соединить пазл из имеющихся воспоминаний, девушке потребовались усилия. — Что? Новое молчание было непрерывным и совершенно контрастным. Синевласка медленно сгущала брови, не отрывая взгляд. Недоумённый. Вопросительно-давящий. А вот в синих глазах, которые уже изрядно раздражали метиску и вокруг которых виднелась испарина, Маринетт увидела испуг, словно за ошибку. За собственные слова. Сожаление. — Привёз? Кто? Но её успешно проигнорировали, подойдя к столику возле кровати и доставая лекарства из чемоданчика. — Я не буду это пить. — Вам придётся. И я не должна говорить вам об этом… и не только об этом, — пробормотала женщина, придавая голосу уверенности. Но, несмотря на это, она ускорялась, и это выдавало её нервозность. — В смысле… не должны, — не вопрос — утверждение. И ещё больше он походил на претензию. Попытки не давить на женщину оканчивались провалом прежде, чем имели шанс себя проявить. Женщина выглядела пикированной и находилась словно между двух огней. Это напрягало. Маринетт чувствовала, как всё её деланное спокойствие растворяется в волне нарастающей паники. Какого хрена она не может сказать? Что за шутки такие? А она не шутила. Видимо, медсестра тоже пыталась что-то прочесть на побледневшем, с каким-то туманным сосредоточением, размышляющем лице, когда достала долгожданную для себя пластину с таблетками и положила те на стол вместе с бутылкой воды. — Вот. Выпейте две. Одну сейчас, другую вечером. Нет, она издевается? — Подождите… — Извините, я правда не могу сказать. Он просил не докладывать. Особенно вам. — Постойте! Всего один… Задержать медсестру, которая вылетела, увозя за собой капельницу и едва не поцеловавшись с дверью, не удалось, как и выяснить что-либо. Напротив — появилось ещё больше вопросов, отчего мысль о том, чтобы эти таблетки были обезболивающими, стала едва ли ни жгучим желанием. — …вопрос. Блять. Маринетт только сейчас заметила у себя головокружение. Было холодно, и это не из-за приоткрытого окна. Кто вообще открывает их в такой холод? Бессильный рык отскочил от белых стен комнаты, напоминая об их наличии. О том, что они противно белые. Что эти стены не её комнаты, в которой девушка проводила большую часть своего времени. Зачесались руки, словно в неконтролируемом порыве что-то сделать. Появилось то отвратительное чувство, когда попытки просто сидеть на месте и ждать неизвестно чего делали только хуже для психики брюнетки. Девушка почти яростно отпила воду из бутылки под лекарства. Сухость в горле проецировала вчерашний вечер, из которого она ничего не помнила. И это «ничего» подавляло любую надежду узнать что-либо. Она чувствовала себя странником, несколько лет бродившим в пустыне в поиске выхода и уже практически отчаявшимся. Который чувствовал досаду из-за своей глупости, и теперь в его власти осталось только объедаться этим чувством. Как она могла не догадаться, что пришла сюда не сама. И больше всего волновало местоимение. Он. Как в какой-то сраной комедии. И с самым банальным сюжетом. «Он просил не докладывать. Особенно вам». Какой же благородный поступок. Если она его найдёт, то обязательно вручит цветы и благодарственное письмо в форме нелепой валентинки. Ещё бы, конечно, не помешало расспросить его о всех подробностях. Маринетт решила успокоиться и утихомирить мысли, так монотонно бегающие в её больной голове, чтобы подумать, хотя этот процесс оказался более болезненным, чем она рассчитывала. Всякий раз, когда она выпивала у Стена, она соображала. Да, это была одна из её особенностей, отличающих от других своих соучастников во всеобщей попойке, к концу смены лежащих в подворотне. Она всегда рассчитывала дозу, потому что домой нужно было приходить до рассвета, желательно не забывая, где этот дом. Но в этот раз она впервые настолько увлеклась. И впервые девушке приходится перебирать варианты реакции матери на то, что её дочери нет в постели. Не то чтобы Маринетт считала себя той, за которой нужен присмотр няньки, но как же Стен мог это допустить… Стоп. Стен? Неужели это и был он? И новая волна нежелательных воспоминаний и стыда набатом отобразились в её голове. Сладкий вкус неразборчивого алкоголя сидел на пухлых губах Стена. С закрытыми глазами Дюпен-Чен чувствовала, как парень зубами оттягивает её нижнюю губу, поглаживая голую кожи талии и прижимая к себе ещё ближе. Возбуждение внизу живота и тепло. Девушка запрокинула руку за его шею, проводя рукой вдоль отросших густых волос. Стен углублял поцелуй, и она поддалась этому искушению… Маринетт потрясла головой, мысленно говоря себе «нет». Твою мать. Только не Стен. Только не её самый близкий знакомый. Интересно, значит ли это что-то для него? Дюпен-Чен, прекрати! Вы просто воспользовались друг другом, оба были пьяны. Это ни к чему не обязывает. Мысли рассеялись словно тем ветром, что донесся до неё из коридора за открывшейся дверью. И Маринетт даже почти не удивилась, увидев женщину невысокого роста, волосы которой были спрятаны за шапкой и шарфом. Но чтобы узнать её, потребовалось пару секунд. Она в очередной раз призналась себе, что лучше бы она до сих пор ещё спала. Потому что картина перед ней ощутилась как ещё один упавший где-то в груди камень. Сабин выглядела уже не такой уставшей, как вчера. Макияж, ухоженная одежда. Но что-то здесь было не так, что-то другое и пугающее одновременно. В глазах цвета ртути читалось… ничего. Такая холодная, отчуждённая пустота, что Мари не узнала бы этого человека. Но это была её вечно улыбающаяся мать, от которой не осталось и следа. Какая-то отстранённость была в её движениях. Усталость уже не была той усталостью, как после работы. Женщина была какой-то… практически неживой. Но в то же время суровой, и это качество казалось единственным, которое показывало, что в этом человеке есть какие-либо эмоции. Она прошла и положила сумку на тумбу рядом с кушеткой. Потом молча села на её край и медленно повернула голову к дочери. Маринетт почувствовала на себе изучающий взгляд и неожиданно сглотнула. Но лицо её выглядело непробиваемым, как у человека, которому нечего скрывать. Абсолютно безэмоциональное и невинное одновременно. И до боли сжатая ладонь под одеялом. — Маринетт. Услышав своё имя, она чуть не пискнула. Щекотало горло от взгляда уставших пепельных глаз, и сердце пропустило удар при мысли, что это всё из-за неё. Искру в глазах Маринетт женщина трактовала по-своему и спросила: — Где ты была? Вопрос в лоб стал неожиданностью. Этот диалог девушка представляла по-другому, но заготовленный ответ прозвучал почти автоматически: — У одноклассницы. У той, к которой часто на каникулах ходила. А по возвращению домой, кажется, поскользнулась и ударилась головой. — Ты возвращалась ночью? — Да. — А почему по телефону мне сказали, что привезла тебя не твоя подруга, а какой-то парень? Внутри похолодело. Ей стоило чудовищных усилий сохранять холодную маску, отренированную годами. Но она чувствовала, что эта единственная защита вот-вот даст трещину. — Наверное, это её парень. Господи, Мари, что за бред ты несёшь? Сейчас он казался самым нелепым, однако единственным возможным правдоподобным вариантом. Молчание Сабин заставляло нервничать, и ей приходилось подавливать желание поёрзать. Она не ощущала сжатых кистей, но щипание от старых ранок на ладонях отвлекало от сосредоточенности на своих ответах. — Не буду спрашивать про алкоголь, видимо, вы хорошо отметили твой день рождения у Изабелль, несмотря на твоё нежелание это делать. Маринетт не узнавала мать. Кажется, она обижалась, и причины были явны. Но эта манера поведения и тон были несвойственны этой женщине, и синевласка не думала, что ссора и её побег могли так повлиять. По крайней мере, конфликты, что происходили между ними, быстро остывали, чаще из-за характера Сабин не скапливать обиду. Но в этот раз оказалось иначе. Создавалось впечатление, что кому-то из них известно больше. От этой мысли желваки выступили на щеках Маринетт вместе с напряжением, но она спокойно ответила, скрыв его: — Да. Маринетт понимала, что врачи проверяли её кровь, и там был найден алкоголь, о чём непременно оповестили единственного родственника. Так что спрашивать об этом явно было лишним, учитывая атмосферу между ними. И она даже не знала, что хуже: истерики матери или её молчание. Но, очевидно, один из вариантов был неизбежен. Наверное, он остался бы таким же, будь Сабин в курсе, что подруга Изабелль лишь плод воображения Дюпен-Чен младшей, который часто выручал по приходу из бара. — Хорошо. Сабин опустила голову и через какое-то время женщина продолжила фразу, как ни в чём не бывало: — С завтрашнего дня ты пойдёшь в школу. Тебя выпишут, я уже обговорила это с врачом. После уроков будешь сразу приходить домой и помогать мне в пекарне. И никаких прогулок. — Я поняла. — Чудно. Она встала, взяла бежевую кожаную сумку и вышла, плотно закрыв дверь. Мари следила за этим жестом — злости не было. Холодное спокойствие, как в голосе. Девушка задумчиво посмотрела на серое небо в раме окна, часто пересекаемое дымной полосой от самолётов и стайкой птиц. И пообещала, что прогулок не будет. Ближайшее время точно. Пока дикая потребность расспросить Стена о том, как она с его помощью добралась до больницы, не заставит её снова ослушаться матери.
