держи меня за руку, я боюсь

куроо ловким движением вытаскивает из кармана зазевавшегося кейджи бумажную пачку, перекатывает её в руках, будто оценивая, пока бокуто раскручивает установленную на полу стеклянную бутылку с таким лицом, словно выигрывает в лотерею. его губы – сахарная вата, смотри не утони, подожди, пока розовый сахар срастется с кожей, а в глаза попадёт краситель. его глаза – необработанный янтарь, чистое, драгоценное золото, и даже в золотую лихорадку америки на него не было такого спроса. его лицо – чистый альбомный лист с ластиком и карандашом в комплекте. нарисуй – сотри. скажи ему, что вздумается, и брови изогнутся в определённом направлении, как железные пути, а глаза окрасятся в разные цвета, станут карамелью на палочке специально для своего принца страны беззаботного взросления, такого, которого не хватало когда-то кенме. бокуто слишком простой и слишком сложный одновременно. не для всеобщего понимания. не для кенмы точно, ведь у него есть наглое, огромное, придурковатое, хрипящее по утрам и никогда не моющее раковину. выбирающее разноцветные тряпки и никогда ими не пользующееся. живущее за счёт маленьких студенток, безответно и безнадёжно влюблённых. скажи "пас" – и принесут свою жизнь на фарфоровом блюдечке с золотой каемочкой. у него есть куроо. но у бокуто в принципе всегда такое лицо, еще со старшей школы, когда он до ночи пропадал в пиццериях, давился чересчур холодной, слишком газированной колой и подмигивал акааши так, что сводило зубы – оно неестественно счастливое, как будто он вообще не понимает, что такое грусть; свежее, любезное, созданное для поцелуев куда угодно, только не в губы. потому что бокуто чересчур наивный, и создан для того, чтобы его гладили по осветлённым-соломенным волосам, пахнущим какими-то химикатами шампуня по акции из детского отдела, как большую собаку, целовали в лоб и по ночам кормили макаронами с сыром, сверху присыпая ещё и обожанием, потому что без него бокуто ссохнется, загрустит, увянет, как забытый цветок. бокуто умеет играть на барабанах, каждый раз этим хвастается, но кенме иногда кажется, что он издевается не над музыкальным инструментом по вечерам, когда у него не запланировано ничего особенного, типа накормить всех бродячих кошек на районе, а над его барабанными перепонками. издевается громко, безжалостно, зато так радостно, что эта радость, кажется, даже передаётся акааши какими-то невероятными, невербальными сигналами. кенма любит наблюдать за тем, как его обычно меланхоличное и сосредоточенное на собственных мыслях лицо наполняется красками под напором излишней уверенности бокуто. бокуто – это вообще чересчур, и это кенму иногда чрезвычайно бесит. как будто он забрал весь оптимизм мира, загреб своими огромными и сильными руками, тем самым вынудив его довольствоваться малым. малым – то есть практически ничем. так всегда, когда ты с бокуто: сахарница почти пуста, перечница плюет в глаза последними граммами приправ, вызывая моментальные слёзы обиды, а акааши просто нет, потому что он, очевидно, любит бокуто ещё с первых национальных, где он прыгал выше всех, кричал громче всех, любил больше всех, чуть ли не виляя хвостом от непрекращающегося восторга. только вот незадача: бокуто нужно всё объяснять, разжевывать, как кашу для маленького ребенка, а кейджи этого делать просто не умеет. просто не в силах. и кенме до скрипа зубов хочется, чтобы горлышко бутылки указало на акааши и всё закончилось. их – закончилось, и началось новое – бокуто с акааши, самой сладкой парочки в их солнечном городе, самых красивых студентов в самом грязном общежитии университета. но они – идиоты. и кенма – тоже идиот, потому что когда бутылка поворачивается в сторону куроо, ему хочется проломить кому-нибудь череп. может быть, даже себе самому. так, эффектно, хотя его эффектность – скука бокуто, поэтому никто даже не заметит. "как всегда" — думает кенма, сильнее стягивая на голове капюшон. губы куроо соприкасаются с губами бокуто, и в его глазах сожаления ровно столько же, сколько у кенмы – эмпатии в общедоступном ее понимании. то есть – ноль. извините, абонент временно недоступен. перезвоните позже, а лучше вообще не перезванивайте. в руках кенмы стекло ощущается по-другому. холодом отзывается по пальцам, отчаянием – по глазам. он узнает этот блеск, отражаемый от лампы. не узнает смех со стороны бокуто, когда куроо щипает его за бок. кенма ни на что не надеется и целует акааши. его губы оказываются неожиданно тёплыми, не такими, как у куроо по ночам, и это оказывается внезапным, но от чего-то приятным ударом под дых. таким, каким ощущается удар звенящей от боли головы об кафельную плитку – спокойным, тихим, даже безболезненным. но кенму-то никто не приласкает, не погладит между ушей, не полюбит теплом постели и нормальным отоплением холодной зимой. не полюбит – поэтому кенма, сверкая пятками и обидой не слишком трезвого человека, уходит на пустую кухню, чтобы взглянуть на свои волосы в отражении ночи в окне. чтобы подумать – ему не сравниться с бокуто, и он не хочет даже пробовать, потому что любая битва с ним оборачивается сокрушительным провалом, где на тебя даже не посмотрят, потому что все взгляды будут направлены на него – сияющего, с акааши под рукой. кейджи как будто его личная дорожная аптечка с бинтами внутри. робкий рядом с бокуто и не слишком в себя верящий, привыкший решать проблемы все, кроме своих. кенма видит свои кривые ноги в ночном пейзаже молчаливой улицы. кенма долго втягивает носом воздух и в конечном итоге сбегает. от акааши, чей поцелуй до сих пор жжется на нижней губе. от бокуто, чей смех он слышит ещё два квартала за собой. от куроо, который даже не думает о том, чтобы его остановить. не думает тогда, зато утром вваливается в квартиру одним шумным беспорядком. бросает ботинки в угол коридора, разуваясь на ходу, шуршит чем-то на кухне, включает воду, бросает полотенце не понять куда. кенма злится. по-своему злится, забираясь под одеяло с головой, чтобы спрятаться, зажмуривая глаза до фейерверков перед ними, чтобы не видеть. не видеть, как куроо разбивает чёрную, как горькая жижа в нем, кружку. как разочарованно хмурится, как собирается испортить ещё одну розовую в ромашку тряпку, висящую под раковиной. не видеть, как он на ходу стягивает спортивки и бросает их рядом со стиральной машиной, выверенным и надежным, но в то же время наглым движением. прямо как он сам. какая ирония. когда край его одеяла подцепляют крупные пальцы, выдавливая его из своего кокона, как сгущёнку, кенма думает, что лучше бы он остался в нем и замер гусеницей, так и не сумевшей превратиться в нечто прекрасное. гусеницей с соломенными волосами и запахом духов акааши на ключицах. кенма пахнет ноющей зубной болью. куроо прячет его в своих руках, слабо надавливая на спину, чтобы расслабился. — котёнок, — говорит куроо, – эй. — зачем ты его целовал? — огрызается пулей в голову кенма. куроо пахнет попкорном и новым дезодорантом. косой улыбкой налево, белоснежными зубами и почти выветрившимся пивом. — это просто игра. — котёнок. куроо целует кенму в шею, на границе с ухом и ненавистью. накрывает его чем-то мягким, хлопковым и свежим. это оказывается футболка. безразмерная и белая, но потом кенма обязательно позволит куроо расцеловать, запачкать ее помадой на уровне своих бедер, чтобы она стала особенной. — меня потом выгнали из магазина, — говорит куроо. кенма сжимает челюсти до зубной боли, не может отпустить глупую обиду-молоток, руками обхватывает за поясницу, тянется к ремню, чтобы хоть за что-то уцепиться. морщится. выдавливает из себя эмоции, как из лимона – сок. от мозолей на руках кенмы до куроо - пара сантиметров. от любви до ненависти – всего один шаг. кенма шагает три, и граница между ними ощутимо редеет, растворяется в его "лю", пропадает в его "блю". блюю, прямо в гостиной, бескрылыми бабочками на пол. люблю, прямо в спальне, спутанными волосами у уха. всю ночь кенма провёл, беспокойно комкая одеяло. весь день он проводит на широкой груди куроо, под потеплевшими ладонями заснувший. в этот момент тихого уединения их "лю" и "блю" наконец держатся за руки.