держи меня за руку, я боюсь

когда куроо уезжает, в их маленькой съемной квартирке, успевшей впитать в себя всевозможные запахи, - от пролитой на чистую футболку липкой горчицы, до стирального порошка и саке - вкусы и цвета, становится вдруг очень тихо. очень мёртво. это как зайти в заброшенную картинную галерею и увидеть там подделки, висящие на стенах, на отъебись смазанных штукатуркой, пускающие пыль в глаза своим напускным богатством и покрашенными в золотой цвет обычными, деревянными рамами. не то, чтобы кенма имел что-то против жизни во лжи и неправильных суждениях, диалогах и отношениях, просто он до скрежета зубов не любил фальш. а они с куроо – слипшиеся, сросшиеся эмбрионы, осознанно дергающие одной и той же рукой по очереди, чтобы сделать друг другу больно, а их квартира – самая настоящая клетка, лаборатория злого ученого, решившего, что поставить их лбом ко лбу и заставить разбираться в жизни – очень хорошая идея. великолепная, блять, надёжная, как швейцарские часы. но ничего в картинных галереях нового нет. и, оказывается, в их квартире тоже никогда и не было ничего необычного и особенного. никогда не было ничего "их", потому что куроо, прощаясь в последний раз, возя мокрыми кроссовками по сырому асфальту, даже не называет его котёнком. куроо просто улыбается, заключает его в огромные объятия и бьет по спине кулаком, чтобы не грустил и что-то обещает, а кенма просто стоит на одном месте, не в силах двигаться и говорить. это же такая ерунда. раз, два – и пролетит. жизнь, год, да хоть столетие. и кенма закусывает губы до крови, злится до мутной тени перед глазами, хотя сам просил его так не называть. кенма думал, что сейчас, стоя посреди взлетной площадки и глядя на всё дальше удаляющийся самолёт, он не будет скучать: подумаешь – год, подумаешь – два, три, шесть. подумаешь – и вся жизнь пролетает незаметно, горько и скучно, с привкусом дешевого ликера и акааши, иногда приходящего для того, чтобы принести кенме продукты и просто удостоверится в том, что он ещё не умер. акааши знает, что кенма сам никогда за ними не сходит и настойчиво пихает в него еду – ложку за ложкой, чашку за чашкой, чтобы не видеть его бледное и осунувшееся лицо в больнице снова, день за днём объявляясь на пороге уже давно забытой богом и никому не нужной квартирки, в которой со стен падают тени с искривлёнными позвоночниками, а окна словно закрашены в алый цвет, все, как один, одинаковые. кенма однажды говорит, что боится. они сидят в маленькой гостиной: кенма на ковре, спрятав под себя замёрзшие окончательно ноги, а акааши – на диване, мягком и немного шершавом, с блокнотом в руках, как будто он действительно, блять, его личный психолог. кенма знает, что это не так, но он хотел бы. наверное – хотел бы. акааши, которого он знает целую вечность, всегда слушает фолк в проводных наушниках, носит вязаные кардиганы и пышет здоровьем, счастьем и умиротворением, да вот только кенма знает, что всё это – фальш, просто менее очевидный, чем его собственный. знает, потому что, сморщившись до размеров молекулы кислорода, скривив губы, словно от боли, и опустившись преданно, как смиренное животное, на его колени светлыми нерасчесанными волосами, кенма чувствует на своей коже головы легкие прикосновения холодных пальцев. счастливые люди так не касаются. у счастливых людей не мёрзнут костяшки и не шелушатся губы. у счастливых людей, вообще-то, и вовсе нет необходимости навещать чуть менее довольных жизнью, морозить вместе с ними ноги, потому что отопление в квартире херовое, а запасных тапок нет, шептать на ухо что-то тёплое, светлое: как морской берег с кучей песка и ракушек или кора дерева в лесу, чтобы успокоить больно и тяжело бьющееся, израненное сердце. счастливые люди – не акааши и не кенма. счастливые люди – куроо, учащийся где-то далеко в университете, и, кажется, совсем про него забывший. куроо, пьющий по выходным и упрямый, как осел. куроо, будящий своими сообщениями в шесть утра, забывающий, что для кенмы это только конец предыдущего, такого же скучного, дня, и бокуто, разливающий в цветастом баре знакомых по стопкам водку, когда выдаётся свободный от тренировок день. бокуто, обожающий акааши, тонкие пальцы и смокинги. бокуто, шумный и взбалмошный, как взбитое яйцо в тарелке с молоком. кенма им завидует и знает, что акааши в него влюблён. ещё со средней школы, с самого первого "твои пасы – самые лучшие", с последнего взгляда из-под крашеных белым ресниц и прилетевшего в его лицо мяча. до синяка под глазом и слез, до сорванного голоса и содранных коленей, потому что он – всегда недостаточно хорош. кенма думает, что акааши – самый лучший независимо от пасов, что его всегда достаточно, и говорит это ему так же легко, как признаётся в том, что боится смотреть в зеркала или спать с открытыми окнами. ему всё кажется, что оттуда на него кто-то настойчиво смотрит, мелко дёргая оконные рамы, как будто в горячке. не так, как смотрит акааши, не так, как куроо, когда он решает набрать его в три часа ночи, чтобы видеозвонок шумел и рассыпался пикселями в его ладонях, осыпая лицо яркими красками приближающегося рассвета. однажды ночью, во время очередного такого звонка, кенма для себя решает, что не слышал ничего лучше, чем смех куроо. куроо смеётся громко, заливисто и искренне рядом с ним. стучит по коленям, щурится и случайно целует экран ноутбука. куроо смеётся не так, как смеётся кенма, всё ещё не любящий громких и резких звуков, но любящий куроо. поставив однажды в детстве себе установку быть уравновешенным и спокойным, акааши с честью идёт вперёд по красной дорожке, но не вздергивает нос, а кенма просто таким уродился – уже недовольный одним фактом своего существования, но глупо кривящий губы, фыркающий в камеру, называющий куроо идиотом, не закрывающий форточку, из которой на него сыплется снег. — ты же скучаешь, котёнок, – говорит куроо, утирая мелкие слёзы ладонью. кенма молчит, предпочитая и дальше жить в своём крохотном мирке лжи, сожалений и искривлённых зеркал, в которых его лицо – красивое, светящееся успехом на обложках всех модных журналов, осанка – не искривлённая под тяжестью взросления, губы – в дорогом бальзаме из бутика, который купил ему куроо. кенма ненавидит взрослеть. ненавидит университеты, самолеты, толпы людей и запах несвежей, дешевой еды. ненавидит холод, но почему-то всё равно открывает окно. ненавидит куроо, но почему-то всё равно открывает дверь. это всё потому, что он – герой серого детектива, где убийца жены босса – садовник, а кенма – серая массовка, однажды появившийся в кадре и тут же исчезнувший, схваченный грязными, потными руками, и ими же задушенный в какой-то подворотне. там же брошенный. — езжай ко мне, — зовёт его куроо. а кенму со спины всё еще душат, и он думает, что проще было бы задохнуться прямо в самолёте, от ощущения сдавливания в груди, от турбулентности, а не от страха неизвестного и нежелания решать свои проблемы. кенма просит себя разочаровать, но куроо не сбрасывает звонок. он, хоть и идиот, но всё равно его любит, пусть даже стреляет глазами в мимо проходящих студенток, постоянно пропадает с бокуто и забывает приготовить ужин. куроо больше всего на свете любит рвать, но выбирает образование. кенма завершает звонок, тяжело дышит, набирает дрожащими от холода пальцами на клавиатуре какой-то код. что-то заказывает. что-то решает. не может с, но и без – тоже не получается. это – замкнутый круг, бермудский треугольник, неудачная шутка телевизионного комика. это – падение со сцены на каблуках, разбитое мимо сковороды яйцо. на следующий день акааши улыбается и заплетает ему волосы, пока кенма по-глупому ковыряется в коже вокруг пальцев, забывает позавтракать и ждёт автобус в неглаженной футболке и мокрых, как тогда, кедах. акааши считает его смелым и провожает до порта. акааши гладит его по спине, пьёт с ним последний, втридорога, кофе, обещает передать бокуто привет. у акааши за спиной целая жизнь. не потерянная и ювелирная, драгоценная. полная возможностей и полная бокуто. красивая, с ароматом доброты и тёплых слов. а у кенмы за спиной чемоданчик – желтый и размером с сердце, потому что вещей у него нет, только глухое чувство, поломанный локатор, указывающий куда-то в сторону пассажирского сиденья у окна. в нем – все "прости", все "люблю", все "котёнок". сладкие, горькие, солёные. красные, зелёные и синие. в нем – куроо, по ту сторону океана спящий, храпящий, умный, его, с вечно спутанными волосами и пустой головой. в нем – куроо, до ужаса красивый и до невозможности ещё далёкий. куроо говорит: "езжай ко мне", и кенма глупо, по-детски ему верит, потому что больше не может выносить стены в его, только подумайте, одинокой квартире, глядящей в спину по ночам, шаркающей половицами в ванной ранним утром, просто сводящей с ума: медленно и со вкусом, как будто смакуя. кенма переступает линию, рассекающую пассажиров и носильщиков. переступает линию собственного достоинства и сожаления, выбирает бояться рядом, а не по отдельности. делает шаг, два, шесть. делает шаг, и таких – бесконечность. чувство потерянного и приобретённого начинает ему нравится. кенма знает: все потерянные за кофе доллары могли стоить ему дороже там. кенма делает шаг, два, шесть. делает шаг – и летит.