То, чего Эд хочет

Эд проходит вглубь каюты и, стянув с себя куртку, кидает ее на одно из кресел. Он обхватывает руками виски и делает глубокий вдох. Внутри него царит хаос, дикий клубок из счастливого смеха, непонятного страха, заставляющего быть таким осторожным, и желания. И это то, что сбивает с толку. Эдвард хочет Стида. Каждый раз: когда видит неловкие попытки сделать что-то действительно «пиратское», когда следит за тем, как он задумчиво перебирает страницы давно прочитанной книги. Когда он кокетничает; Эд не может сказать, это действительно происходит или просто чудится его воспаленному мозгу, но, если честно, наплевать. Это желание, которое он испытывает… как будто сразу все в нем одновременно вздрагивает и рвется вперед. Он хочет касаться чужой кожи, скрытой под десятком слоев дорогой ткани — гладкой, светлой кожи, наверняка белой, как молоко. Вплетать пальцы в ухоженные завитки золотых волос. Ловить взгляд светлых глаз. Хочет чувствовать все, видеть все, каждый сантиметр от макушки до самых пяток. Хочет смотреть в глаза и ловить улыбку, от которой на мгновение больно в груди. Эд хочет этого. Хочет всего. Мягкое касание от неожиданности ощущается как удар. Эд вздрагивает. Он задерживает дыхание, чтобы остановить выработанные смертельные рефлексы, косится в сторону — и, конечно же, рядом Стид. Эд медленно моргает, отгоняя образы перед глазами, а Стид заинтересованно разглядывает его и чуть прищуривается в знакомой улыбке.       — Витаешь в облаках? Эд пожимает плечами и легко улыбается в ответ. Он опережает движение Стида и разворачивается, не делая при этом ни шага назад, и, похоже, теперь его очередь застать Боннета врасплох: они стоят совсем близко. Даже слишком близко, если учесть, что пространство каюты позволяет всей команде разместится здесь, и при этом ни с кем не столкнуться. И они здесь одни. Стид в замешательстве останавливается, едва не запутавшись в собственных ногах. А потом вопросительно смотрит на Эдварда. Эд не отодвигается. Он молча изучает взглядом выразительное лицо друга, и от того, что Стид не пытается отойти, не собирается разрушить эту особенную, удивительную связь, возникшую в тишине между ними, какая-то глупая надежда вспыхивает в его груди. Стид опускает взгляд первым. Сейчас, когда Эд без куртки, в одной легкой рубашке, обнажающей руки, Стид может полностью рассмотреть все отметины и татуировки на них. Он протягивает ладонь и осторожно касается шрама на предплечье Эдварда. Его пальцы прослеживают белую полосу — очень осторожно, так бережно, будто боясь причинить боль, и Эдвард удерживает себя от того, чтобы всем телом подставиться под эту нехитрую ласку.       — Так много отметин, — замечает Стид. — Как ты ещё жив? Эд улыбается.       — Видимо, я везучий сукин сын?         Стид смеется, и Эдвард снова чувствует это — ту самую боль в груди. Приятную.              — Да. Стид продолжает свое исследование, его пальцы идут вверх, по другим шрамам, царапинам, рисункам татуировок. Он молчит, а Эд думает о том, что тело Стида совсем другое, чем у него. На Стиде нет шрамов — не считая того, от ножевого ранения, уже затянувшегося тонкой розовой кожей. И следа от удара рапирой Иззи, что все еще выглядит не слишком хорошо. Возможно, на Стиде всё заживает не так быстро. Эд хмурится, вспоминая поступок своего бывшего помощника. То чувство, которое он испытывал, когда не мог вмешаться и принять бой сам, когда мог только наблюдать… Эд хотел бы, чтобы Стид больше никогда не чувствовал боли — и это странное ощущение. Странная мысль, будто принадлежащая не ему, а кому-то другому. Не устрашающему безжалостному капитану. Влюбленному мальчишке. Эд поднимает брови, ошеломленный этим осознанием, а затем бросает короткий взгляд на Стида. Тот чувствует взгляд и смотрит в ответ: не спрашивает ничего, но высматривает причину перемены в темных глазах напротив. Он не возражает, даже когда Эд мягко перехватывает его руку: только задерживает дыхание и замирает в тот самый момент, как Эд, не задумываясь, прижимается щекой к ладони Стида. Эд зажмуривается от удовольствия.       — Знаешь, — Стид говорит не сразу, и из его груди вырывается недоверчивый смешок. — Иззи сказал, что ты без ума от меня. Перед тем, как мы напали на голландцев.       — Да? — Эд медленно приоткрывает глаза и тут же закрывает их обратно. — Стоило вырезать ему его болтливый язык.        Стид смешивается и становится откровенно смущенным.       — Вот и я подумал, что он несет…       — Это не значит, что он солгал. Молчание слишком многозначительное. Эд открывает глаза, готовый к чему угодно — но Стид смотрит на него с недоверием и… восторгом? Несколько раз моргает, явно укладывая это в своей светловолосой головушке, и неуверенно улыбается уголками губ.       — Ты шутишь? — спрашивает он, не переставая осторожно скользить ладонями по смуглым плечам, очерчивая выпуклые контуры татуировок. — Играешь, потому что тебе скучно?        Это задевает Эда.       — А ты, Стид Боннет? — отвечает он вопросом на вопрос, и за насмешкой в тоне почти не скрыта настороженность. — Это игра для тебя, заскучавшего аристократа? В пиратов, в приключения? Я твоя игрушка? Стид распахивает глаза.       — Нет, никогда, — бормочет он. — Как ты мог такое подумать? Поразительно, как мало необходимо Эду, чтобы поверить. Может быть, дело в том, кто говорит. И он делает шаг вперед, становясь ближе. Гораздо ближе; он смотрит на Стида, а Стид, не-такой-уж-джентельмен и не-такой-уж-пират, слишком очевидно сглатывает и вздрагивает всем телом. То ли от неожиданности, то ли от страха — но не отодвигается. Ждет чего-то или просто упрямится, не понять. Эд следит за его лицом, когда он касается шеи Боннета, притягивая к себе, и Стид несколько раз моргает и удивленно округляет глаза, но даже не думает ничего избегать. Он не может не понимать, к чему это происходит, не может быть настолько простодушным — но не отходит. Эд сам останавливается, ощущая, как чужое дыхание опаляет губы, и жмурится.       — Ты должен сказать что-то, — глухо бормочет он, не открывая глаз. — Остановить меня.       — Должен? — в голосе Стида проскальзывает нотка сомнения. — Но я не хочу. Наверное, так ощущает себя цепной пес, которого вот-вот спустят на его цель. Эд чувствует, как у него сжимается и замирает внутри, мешая даже дышать толком. В предвкушении. В нетерпении. Он никогда не чувствовал это так. Он медленно проводит пальцами по чужой коже, ощущая движение кадыка и ток крови, и даёт Стиду последний шанс.       — Чего же ты хочешь тогда? Стид весело вскидывает брови и улыбается.       — Ты знаешь, Эд. Словно потянуть за спусковой крючок. Отдача проходит сквозь всю руку до самого плеча — Стид удивленно охает, когда Эд притягивает его к себе так, что они сталкиваются поясами костюмов, но не пытается вырываться. Наоборот, аккуратно берется за чужие запястья и сжимает их своими пальцами. Обманчиво покорный, обманчиво безропотный. Эд обхватывает ладонью его гладко выбритое лицо и целует. Первый поцелуй выходит совершенно несдержанным. Эд просто сминает губы Стида, сжимает его в своих руках и он хочет всего. Он не умеет быть ни осторожным, ни нежным. Ни в бою, ни в удовольствиях — все его женщины, все мужчины были обычными портовыми шлюхами, которые сами всё умели и прекрасно справлялись с самым грубым обращением. Это было быстро и жестко, чтобы сбросить лишнее напряжение, расслабиться. С ними Эд не обсуждал высокую кухню и виды ткани, а просто трахал — и всё было замечательно, а со Стидом… Мысль молнией мелькает в голове Эдварда: со Стидом нужно по-другому. Прославленный капитан понятия не имеет, как именно. Он разрывает поцелуй и смотрит на Стида: ошеломленного, пьяного от неожиданного удовольствия. Он выглядит самым красивым сейчас. Он не успевает открыть глаза — Эд снова целует его, на этот раз невесомо, едва касаясь; накрывает губы своими, ожидая реакции и Стид едва слышно вздыхает и приоткрывает рот, позволяя продолжить. Он как будто бы слегка очнулся и чувствует себя неловко, и Эдвард вспоминает одну из первых девчонок, с которыми целовался. Она так же неловко себя вела, даря ему первые свои поцелуи. Вдруг до него доходит.       — Ты… ты не умеешь целоваться, — даже не спрашивает он и улыбается в бороду. Слова выходят немного скомканными.              Стид качает головой и даже в полумраке каюты видно, как он краснеет.              Эд проводит пальцами по его щеке. Он чувствует что-то сейчас, что-то совершенно особенное между ними — и этому нет названия.              — Ты же женат?              — В браках такого рода, знаешь ли, поцелуи не слишком приняты, — Стид чуть откидывает голову и взволнованно хмурит брови. — Тебе не нравится?              Эдвард смеется, совершенно счастливый.              — О, нет, — горячо говорит он перед тем, как снова притянуть Стида к себе. — Мне очень нравится. И ему нравится. Он в восторге — непонятно почему, но как есть. Ему нравится: Стид сдавленно охает, когда Эд целует его снова, целует по-настоящему, скользнув языком в рот, пробуя его на вкус — ни горечи табака, ни жгучей пряности рома. Только Стид; Эдвард чувствует, как Стид обхватывает его за шею, прижимается ближе — и этот порыв ему тоже нравится. Нравится ощущать легкую дрожь под своими ладонями, которые скользят по чужой спине, нравится прижимать Стида к себе так близко, чтобы можно чувствовать биение сердца. Нравится просто целоваться. Ему нравится целовать Стида.       — Хочешь, — голос Стида чуть дрожит, когда он отстраняется. — Переместиться куда-нибудь? Например, на кушетку или, может быть, даже… кровать? А вот это уже неожиданно. Эд улыбается, прищурив глаза, и касается двумя пальцами чужой груди. Он не отводит взгляда от лица Стида.       — А ты не такой уж тихоня, а? — спрашивает он, поддевая пуговицу на рубашке ногтем. — Что ты еще скрываешь?       — Я уже не мальчик, в конце концов, — Стид бросает нервный взгляд вниз, слегка опровергая свои же слова. — Знаю, откуда дети берутся.       — И ты же женат, — поддразнивает его Эд.              — Был женат. Решительность его тона заставляет Эда стать серьезней. Он моргает и смотрит Стиду в глаза, давая понять, что он все понял и уважает решение Стида, и Стид видимо расслабляется. Теперь он сам целует Эда: медленно, все еще осторожно, но давая без ошибки понять свое намерение. И сам ведет их к постели. Когда Стид покорно ложится на кровать поверх покрывала и позволяет оседлать свои бедра, Эд ощущает его возбуждение, видит необходимость в его глазах, но ничего не говорит, потому что у лежащего под ним Стида и так пунцовые до неприличия щеки и горят уши. Он не отказывает себе в маленьком удовольствии поерзать, устраиваясь, прежде чем взяться за пуговицы на рубашке. Очередной контраст поражает его. Шлюхи не носят ничего, кроме верхнего платья; даже мужчины, и те обходятся бриджами — Стид же скрывает свое тело под одеждой со всей тщательностью. Эд неторопливо расстегивает пуговицы одну за другой, раскрывает, как что-то очень дорогое и ценное, слой за слоем. Но не хрупкое, нет. Он успел узнать Стида достаточно, чтобы понять это. Наверное, Эд слишком увлекается своим исследованием, настолько внимательно разглядывая, изучая ладонями тело под ним. Он останавливается только, когда слышит негромкий нервный выдох: Стид пытается скрыть свое смущение, он кусает губы, но по глазам видно, что он почти готов умолять. Эд немного сбит с толку:       — Что-то… не так?       — Да! — тут же выпаливает Стид. Он коротко смеется, сбитый с толку, смущенный и возбужденный одновременно, и поднимает взгляд: — Нет, просто… Я думал, что ты… что пираты чуть менее терпеливые.       Эд закусывает губу, чтобы не рассмеяться.       — Ты думал? — весело уточняет он.       — Не то, чтобы думал, — протестует Стид. — Скорее…       — Ты думал об этом, — Эд намеренно понижает голос и проводит рукой по бедру Стида, в опасной близости от промежности.       — Нет, но знаешь, ты… — Стид всё так же неподвижен, разве что грудь часто вздымается. — Черт. Может… Ты можешь не быть таким… обходительным. В этот раз Эд не может удержаться от негромкого смеха. Он запрокидывает лицо, отфыркиваясь, и Стид смотрит в ответ с таким выражением, будто его застали за преступлением. Он шумно и испуганно сглатывает, когда Эдвард лениво тянется вверх, чтобы перехватить свои волосы лентой; его взгляд, словно против воли самого Стида, соскальзывает ниже, на движущиеся под татуированной кожей мышцы.       — Так достопочтенный джентльмен хочет погрубее? — Эд снова издает низкий смешок. Он окидывает Стида взглядом, откровенно открытым. — Джентльмен хочет, чтобы я вел себя с ним, как с портовой шлюхой? Глаза Стида шокированно округляются. Эд чувствует неловкость за свою шутку, и он почти забирает свои слова назад, почти начинает извиняться — но слышит негромкий, зажатый рукой стон. Стид машет головой, словно может спасти этим ситуацию. Поздно. В конце концов, если их желания так совпадают.              Эдвард резко дергает рубашку — оставшиеся не расстегнутыми пуговицы скачут по полу, вырванные с мясом. Стид ничего не говорит, но ответ виден на его лице, его желание — в неловком движении бедрами вверх. Эд отбрасывает полы испорченной рубахи, обнажая чужое тело, гладит его грудь и живот, шею под прерывистые короткие вздохи: его кожа такая белая. Собственные руки кажутся почти черными — многолетний загар, вытравленный жестоким солнцем и соленым воздухом, резко отличается от этой молочной белизны. Выглядит чужим.              Словно пятна грязи на дорогом шелке; Эдвард хмурится, поймав эту мысль, но она тут же исчезает, когда поверх его рук ложатся ладони Стида.       — Ты такой красивый, — бормочет он, скользя от запястий к локтю. — Твоя кожа… Мне никогда не получить такого красивого оттенка, — он поднимает взгляд на Эда и будто опасается, что его слова будут поняты не так. — Совершенного. Как у бронзовых статуй. Эд прислушивается к его словам и не верит. Стид считает его… красивым? Черт побери. Эд шумно выдыхает, не сдерживая себя, и одним быстрым рывком стаскивает рубашку, открывая все свои шрамы. Он не красуется и не пытается впечатлить сейчас — просто хочет чувствовать гладкость чужой кожи своей, ощущать ее бархатную мягкость и тепло. Он хочет быть со Стидом. Они снова целуются, снова осторожно и неловко, аккуратно изучают друг друга, сдерживая нетерпеливость жажды близости. Эд скользит ладонями по груди Стида и опускает их на бока, ощущая едва напрягающиеся от прикосновений мышцы. Его тело, явно не видевшее тяжелой работы, не грузное и не тощее, на нем нет слишком крепких мускулов — может быть, совсем немного, в руках и ногах. Эду нравится его мягкость. Нравится, как от пальцев остаются красные пятна, стоит лишь слегка надавить. Эд оставляет дорожку из поцелуев по его лицу, от уголка рта к челюсти, наклоняется к его шее, касается кончиком носа под ухом, когда вдыхает запах — лаванда и особенный чистый запах, оставшиеся после мытья душистым мылом. Но Стид пахнет не только этим — его кожа горячая, он пахнет возбуждением или это только то, что хочет ощущать Эд. Вкус оседает на кончике языка, когда он касается кожи — чуть горькой и соленой от пота. Этого никогда не будет много; Эд проводит языком ниже, вдоль выступающей на шее жилы, собирает мелкие капельки и Стид полузадушенно охает, но не уходит от прикосновения. Скорее застывает, как каменное изваяние — Эд вскидывает взгляд, проверяя, всё ли в порядке, но Стид в порядке, более, чем в порядке. Раскрасневшееся лицо, зажмуренные глаза и то, как он хватает ртом воздух.       — Хочешь прекратить? — спрашивает Эд, касаясь губами шеи. — Мне остановиться?       Сдавленное «нет» в ответ выходит торопливым и отчаянным. Что же, Эд и не собирался останавливаться. Он улыбается, сощурив глаза, и прикусывает кожу, совсем немного, чтобы не оставить синяк, но ощутимо — и получает в награду сиплый вздох сверху. Когда он выпрямляется, чтобы сделать то, что задумал, Стид тянется за ним следом. Он поднимается на постели, но Эд толкает его в грудь и опрокидывает на спину, и довольно урчит, услышав чужой стон на свое движение — теперь член Стида ощущается между бедер так отчетливо, будто одежды на них вовсе нет. Впрочем, скоро так и становится — завязки на пижонских штанах легко поддаются, никаких хитроумных узлов и тайных застежек.              Эд опускает бриджи ниже, не слушая полузадушенные протесты сверху, и пресекает очередную попытку Стида приподняться, надавив ладонью ему на живот.       — Что ты… — лепечет Стид, под чужими прикосновениями.       — Я припоминаю, — задумчиво говорит Эд, завершая свое короткое исследование и обхватывая ладонью член. — Что когда я в первый раз пригласил тебя на встречу, ты вроде бы советовал мне пососать яйца. На Стида жалко смотреть. Он полыхает, как закатное солнце, даже уши алеют в полутьме.       — Могу исполнить это твое пожелание, — заканчивает Эд. Стид ничего не говорит. Его рот распахивается, как у ребенка, и его большие круглые глаза как два вопроса: «Что?». Довольный отсутствием возражений, Эд кивает и опускается ниже — Стид тут же перехватывает его за волосы, мешая продолжить.       — Ты же, — задыхается Стид, но его член, прижатый к животу, подтекающий каплями, остающимися на коже, так не вяжется с его смущением. — Ты же не собираешься?.. Ещё как собирается. Эд нетерпеливо дергает головой, стряхивая хватку, и проводит языком по головке, собирая смазку. Стид всхлипывает так, будто ему стало плохо. Он снова вцепляется пальцами в чужие волосы. Не пытается остановить, сжимает пряди в ладони — его рука ощутимо дрожит. Эд бросает взгляд вверх, проверяя, всё ли внимание принадлежит ему, потому что это, чего он хочет — все внимание Стида. Стид смотрит потемневшими, почти синими глазами в ответ. Хорошо. Всё, как и должно быть. Эдвард снова неторопливо проводит языком снизу вверх, пошире открыв рот, чтобы Стид не упустил ни мгновения предстоящего удовольствия, прежде чем забрать член в рот. Может, он и знает что-то, но на самом деле делает лишь то, что подсказывает его собственное желание. А он хочет сделать многое. Он чуть втягивает щеки, прижимая член языком, и опускает голову ниже, пропуская его в горло. Стид тут же выдыхает, шумно и громко, почти стон, а его хватка становится такой крепкой, будто он борется за свою жизнь. Он долго не выдержит, это точно; Эд чувствует, как смазка буквально наполняет его рот и стекает из уголков рта, склеивая бороду. Стид загнано, неглубоко дышит, вскидываясь всем телом, как в лихорадке, выстанывая каждое новое движение. Примерно так же он стонал при их первой встрече, в горячечном бреду. Примерно так же Эд чувствовал себя тогда. Как будто это был он.       — Эд, Эд, Эд, — голос Стида скорее похож на едва различимый шепот. — Пожалуйста, Эд, я… Он кончает раньше, чем успевает договорить и так понятное предупреждение. Словно Эд собирался останавливаться. Он отстраняется только тогда, когда перестает чувствовать новые струйки, ударяющие в горло, но и тогда не торопится отодвигаться, гладит разгоряченное тело Стида, отслеживая дрожь мышц. Когда он поднимается, Стид смотрит на него с ужасом и виной. Он явно собирается извиняться: Эд закатывает глаза и тянется к окошку, что так удивительно удачно прямо у кровати, и сплевывает сперму. Судя по неприличному восклицанию с постели, Стида это впечатляет.       — Не добрался до… — пытается пояснить Эд, но не успевает договорить: Стид притягивает его к себе, нечестным приемом захватывая в руке волосы и целует. Пирату-джентльмену совершенно все равно до того, где еще несколько минут назад был этот рот. Он двигается беспорядочно, горячо, пытается дотянуться повсюду, где только может, руками и губами, и останавливается только тогда, когда доведенный до совершенного исступления этим хаосом Эд железной хваткой придавливает его к постели, вынуждая застыть на месте.       — Подожди минуту, — тихо просит он и опускает руку вниз, сжимая свой член. — И посмотри на меня. Стид послушно смотрит. Пытается в глаза, но опускает взгляд к паху Эда, где темная от загара ладонь двигается вверх и вниз и невольно облизывает губы.       — Я мог бы попробовать так же… — Эд сдавленно стонет, а Стид торопливо добавляет, опасаясь, что его не так поняли. — Ртом, я имею в виду.       — Шшш.       — Эд, я…       — Стид. Эд задыхается. Ему жарко. Кровь словно превратилась в огонь; подступающее наслаждение, тяжелое, густое, перекрывает дыхание и лишает мыслей. Он зажмуривается, не то для того, чтобы продлить это, не то, чтобы наоборот, ускорить, но, похоже, ему самому плевать, открыты глаза или закрыты, потому что перед ним, под ним, в его сознании только один человек: Стид. Он чувствует, как чужие мягкие пальцы осторожно касаются его собственных, и со стоном утыкается лбом в чужое плечо, вздрагивая от удовольствия всем телом, как выброшенный штормом на берег. Когда он приходит в себя достаточно, чтобы пошевелиться, он зарывается лицом между плечом и шеей Стида оставляет бережный поцелуй на коже. ***       — Что ж, это было превосходно и очень… познавательно, — Стид, уже завернутый в халат, снова краснеет, не в силах победить свое смущение, но продолжает. — Это… Это то, что принято у пиратов? Эдвард разваливается в кресле и затягивается трубкой. Он абсолютно не волнуется о своей наготе, разве что штаны подтянул и, возможно, причина того, что он не одевается — в периодических вороватых взглядах на его обнаженное тело. А может просто тепло.       — Если ты рассчитываешь ограничиться только этим, — улыбается он, выпустив кольцо дыма. — То тебя ждет еще много нового. Стид смотрит ему в глаза, и на его лице столько предвкушения, смешанного с опаской, что Эд снова смеется. Дьявол, он столько не смеялся за всю свою жизнь, наверное. Это приятное чувство.       — В следующий раз покажу тебе ещё пару фокусов, — удовлетворенно говорит он, двигая пальцами в воздухе. — Уверен, ты впечатлишься, что можно сделать с другим мужчиной в постели. Судя по выражению лица Стида, он уже впечатлен.