наши обречённые судьбы

      Лололошка сидит в кресле, позади трещат бревна в камине. В кабинете темень, немного из-за штор выглядывают последние несколько лучей от солнца, давно уже за вечер. Еще свечи на столе предоставляют мрачные мысли, будто нахождение в каком-то фильме ужасов.       Совсем еще юный маг, практически не познал жизни здесь, не понимал для чего рожден здесь и почему он находится именно здесь, в Даливарике, сидит напротив Бастиана и смотрит на него пусто, совсем ничего не выражает. Старик отворачивается от него на пару секунд и пытается собраться с мыслями, переварить слова мироходца в голове и не понимает, в какой момент этот мальчишка стал ему так дорог.       Он знал раньше, что быть главой ордена это трудная работа. Прекрасно знал о том, что он не будет справляться должным образом и смерть Эмриса на него давит все время, будто долгие годы, и теперь из себя он строит точно такого же наставника, как и прошлый. Не хочет быть таким, как Джодах, хочет идти по своей судьбе и быть самым простым Бастианом, которым бывал месяцами ранее.       Он скучает за животными.       — Бред. И ты всегда готов к этому? — резко выносит главарь ордена и засматривается на рамку на столе – там стоит портрет бывшего заместителя ордена и он никогда не улыбался. — Не думал, как это ударит по... Мне?       Бастиан любую вину берет на себя с тех пор, как пришел момент его смерти. Он ненавидит каждый проклятый день, когда отнекивается от обязательств. А еще ненавидит себя за то, что игнорировал его просьбы об отдыхе.       Да, он себя ужасно ненавидит.       И работу свою, и кабинет этот.       Кого он любит по-настоящему, как семью, так это был он,             сидящий перед ним юный маг, юный Лололошка.       — Знаешь, забудь. Плевать уже потом будет ведь, правда? Что уж до меня, Селести что делать будет?       — Я не знаю, — один из немногих честных ответов, какие вылетели из его уст. Он не знает будущих своих действий, а еще не знает, делает ли он все правильно. Его путешествие затягивается изо дня в день, он не знает в какой момент не сможет открыть глаза и не понимает, где может оказаться другим днем. Чувствует, что скоро прибудет конец – великий конец, совсем не миру – и он, за миллионы километров от дома, не сможет услышать Селести и не проведает животных Бастиана.       О, и точно. Лололошка больше не сможет встретиться с Люциусом и не проведет с ним время, не сможет в очередной раз сообщить о ценности их знакомства и не сможет обнять его так, будто в первый раз. Больше не сможет покормить Айко.       — И что мне делать с этой инфо-       — Ничего, — перебивает и ловит на себе взгляд полный отчаяния – в старика будто взяли и плюнули. — Да, правда ничего. Ну, я просто предупредил тебя. Проинформировал про то, что может произойти в любую секунду. Пуф.       Бастиан тут же, даже не думая, выставляет его за дверь и практически закрывает их. Он невыносимо расстроен услышанным, не готов отпускать то, что стало дорогим за всё это время. Наставник Лололошки желает верить, желает услышать внутренний голос и понять его, согласиться с тем, что юноша перед ним на самом деле не уйдет.       Это трудно принять и тяжело разбросать по полочкам. Бастиан не думает о том, насколько тяжело может быть Роме – думает, раз пустота царит на его лице, в душе такое же – значит его покой вечен, ему нечего больше сказать и добавить, готов бросить все в таком виде, в котором оно есть.       — Только ему больно не сделай своими делами, — скрипит зубами Бастиан.       И окончательно хлопает дверью.

***

      Он сидит на кровати и трет виски, пробирается пальцами к волосам и старается вырвать все до единого, подавляет чувства и не понимает, что происходит. Теряется все больше и больше в себе – и сколько времени это уже длится? Около недели, чуть больше? Роме кажется, что он страдает от потери памяти и не может вспомнить что было в начале его пути здесь.       Он правда ничего не понимает и, о Боги, юноша не знает что будет делать, когда остальные об этом узнают. Бастиан – один из некоторых близких ему людей, которому голубоглазый смело доверяет свою жизнь и не сказать ему о легком переходе между мирами не мог. В последнее время его преследует головная боль, появляются галлюцинации, а во сне лишь обломки воспоминаний прошлого, горечь настоящего, и больничная палата перед глазами. Крови еще много, шприцы всякие..             Сомнение держит его тело и заставляет кричать и звать на помощь тех, кого боится потерять – но молчит, сжимает свое горло чтобы не вопить и не делать из простой, рутиной вещи проблему, которая не должна влиять на остальных.       А что на это скажет его любовь?       Ее маленькое Величество, его фамильяр – все знает, она всегда рядом. Опускается на деревянные доски и с поднятой головой смотрит на своего хозяина, не понимает его мыслей, его волнения. Сколько они еще смогут провести дней вместе? Два? Один? Может, чуть меньше половины?       Как же хочет, чтобы это было закрытым кругом, который Лололошка не сможет никогда покинуть. Хочет остаться с ним навсегда, помогать и делать счастливым, заниматься цветами вокруг дома и в саду ордена, еще раз услышать голос Катрины и помолиться за покой Эмриса.       — Не могу, — закрывает лицо маг и хочет прижать колени к груди. Сердце бьется слишком сильно, его переполняют те эмоции, какие он не испытывал очень долго. К примеру, страх перед новым, невосприимчивость будущего и перед тем, что придется прощаться с самым дорогим, что только у его есть, — не могу я..       Ему приходиться сидеть в такой позе около часа, на пару минут больше. Что-то давило на него, не позволяло дышать спокойно, а слезы отказывались скатываться по глазам. Он особо не горел желанием плакать, только ком в горле намекнул ему, что этот мир ему был слишком важен и бросать просто так – себе дороже. Наотрез отказывался двигаться, не хотел прощаться, не хотел видеть где теперь находится.       Мечтает о счастливом будущем, хороших друзьях и вечности, которую будет преследовать каждый день. До сих пор не завел себе маленькую собачку и не назвал Персиком.       Лололошка выглядел побитым еще около двух дней.

***

      И он полностью перестал улыбаться, будто забыл о эмоциях счастья и свободы. Над юношей будто следует грозовая туча и не дает прохода на более положительные эмоции, на свободные и безграничные мысли.       Закрывается в себе и не контактирует ни с кем, не отвечает на заданные ему вопросы и не откликался на помощь ордена, не желал проводить время с феей, хотел чтобы она находилась от него подальше. Он был уверен, что скоро сойдет с ума и начнет уничтожать все вокруг, уберет на своем пути все, что, казалось, было важнее самого себя.       Не отвечает продолжительные дни на послания Люциуса, лишь слушает их в своей голове и молит его оставить его, даже Воланда обходит стороной – тот вечно шутит, старается разбавить обстановку, но ничего не получается. Рома поклялся себе, что о демоне уж точно никогда не забудет.       Он так себе думает, а потом начнет все с самого начала, так уже было,             и так будет всегда.       Перестал наведывать Бастиана, не желал добрых снов коллегам и думал о правильности своих деяний, да и питался раз через раз. Один раз в день для него казалось нормой – большего он не мог закинуть в свой живот, а моментами и просто не мог позволить себе съесть даже кусок хлеба, выплевывая всё наружу от боли в животе.       — А что с Лололошкой? У него все в порядке? — интересуется на потерянный для Ромы день Альберто, наматывая круги возле книжных полок. Все время старается найти что-то интересное для себя, но все разрушалось в миг. Ему наскучивает это занятие и кажется, что он уже все книги здесь перечитал по несколько раз.       — Он сам не свой, да и причину не говорит.. — Цесанна шепчет ему на ухо, резко переводя взгляд от юноши. — Не смотри на него только, а то станет ясно о ком мы говорим! И вообще, сплетничать – не есть хорошо.       — Не волнуйся, мы ничего плохого не делаем, — Люк откидывается на спинку табуретки, на которой сидел, и поднимает голову на стоящих коллег. — Ну, если ему не понравится, то он обязательно с нами говорит и сообщит об этом, верно же?       Они правы, думает про себя Лололошка, но ничего с этим не делает.       Ему не неприятно.       Не будет говорить ни с кем, не хочет делиться сокровенным, рассказывать переживания. Как уйдет, тогда и Бастиан поведает им историю.       Слишком интересную для слуха историю о человеке, который во имя добра мира жертвовал всем, что только у него было. И историю будут сообщать из года в год, прославлять своего спасителя и считать, что он был Богом нового мира, старого мира и будущего, и однажды, по возвращению сюда, он поймет, что не зря старался.       Его не зря здесь любят нечеловеческой любовью, и не зря любит он – такой любовью, которая недоступна даже матери своего ребенка.       И теперь оставалось дождаться вечера и лечь спать, переждать лихую и дождевую ночь, продержаться с болью в животе и однажды уйти прочь, как ни в чем не бывало – простота обыденности разных дел и мысли о том, что потом будет лучше. И кажется, что никто не будет скучать.       Звучит слишком просто, на слуху это дело за несколько секунды, но он невероятно боится видеть новые миры, жить не своей жизнью и заниматься тем, что может быть неинтересно. Ему интересно здесь, среди Землей пустоты, отголосков Преисподней и концы Скайзерна, какие он так мечтал увидеть еще и еще.       Желает стать каким-нибудь котом, желательно серым с черным пятнышком на животе в форме сердечка.       И снова занимается самыми обычными делами: выбрасывает половину своих вещей и испытывает головную боль. Видит фрагменты, какие ломают его изнутри и ему хочется поскорее по-настоящему сойти с ума. Вспоминает, как был слишком глуп в магии и Бастиан выручал его, помогал наладить контакт со всеми вокруг, а ещё Аргус его не любил.       Он ломается, но не так, как хотелось бы ему.       — Это хуже, чем неуважение, — позади него стоит Люциус и смотрит на него с осуждением. Рома сидит на коленах, на одежду цепляются мелкие занозы и уже мечтают поскорее забраться в чужое тело. Юноша не спешит оборачиваться и не хочет доставлять еще и ему, полубогу, дискомфорт от себя и новостей. И он не думает о том, как бы это могло повлиять на все, — не только ко мне, но и к остальным. Да какого чёрта я обязан бегать по этим никчемным тварям из ордена и вымалывать хоть каплю информации о твоем состоянии, а? Посмотри мне в глаза, Лололошка, и объяснись, ведь ты не мог даже попытаться связаться со мной за последние три дня и сообщить хотя бы что-то!       Сидящий на полу не отвечает, лишь медленно поворачивается всем телом и смотрит на него также пусто, как на Бастиана днями ранее. Успевает закрыть и упереться рукой на сундук, отводит взгляд в сторону и вздыхает, будто находится в драматическом фильме, где будет печальный и несправедливый исход. Люциус его не понимает.       Да что там Люциус. Его никто не понимает.       Этот черствый полубог, в свою очередь, неоднократно спрашивал у юноши про его состояние, интересовался делами в ордене и даже желал навестить его, но для начала ему нужно было согласие Лололошки. Ни на одно из посланий Рома не отвечал, только читал – руки невыносимо тянулись передать что-то в ответ. Сожаление бьет в самую голову и теперь он понимает, что Люциус зол на него.       Он сам научил его любить, он сам научил его волнению и заботе. Лололошка учил его всему, чтобы давнее дитя Ада смог устроиться в новом мире и проживать новую, ничем не похоже на старую, жизнь – в любви, в принятии себя и желании наслаждаться, просыпаться по утрам.       А теперь не делает это же в ответ.       — Некрасиво. Ты почему мне ничего не рассказываешь?       — Неважно, Люциус. Пожалуйста, давай обсудим это потом, я сейчас не в состоянии разговаривать с кем-либо. Уходи, — отвечает ему маг, смотря на него. Парень подошёл к нему ближе и старался заглянуть в глубь его души, изучал глаза и пытался в найти свет, который подарил полубогу жизнь раньше.       И всё это осталось. Он облегчённо вздыхает.       — Ты можешь поделиться со мной чем только захочешь, — напоминает ему дитя белобрысый, сделав еще шаг вперед, — только не молчи. Пожалуйста.       — Уходи уже.       — Лололошка..       — Да уйди ты! Оставь меня в покое! — голубоглазый практически шипит и смотрит на полубога без страха. Немного злой и недовольный, хочет остаться один со своими мыслями и больше ни с кем не разговаривать, пропасть в середине дня и очнуться там, где он обо всем забудет.       Да, он обо всем забудет.       И о Селести, и о Бастиане..       Люциус медленно поднимается с места, на лице ничего не выражает. Скорее всего пытался спрятать все свои несправедливые чувства, не имел желания ругаться и не хотел теперь оставаться, не хотел помогать. Больше ничего не хотел в данный момент, а ещё он забыл покормить Айко.       — Да пошел ты, — говорит ему в спину полубог, пропадая из виду.       Лололошка обещал себя убить этой же ночью.

***

      Замок, казалось магу, немного изменился.       О, например этой дыры в стене не было пару недель назад, Рома смотрит на вмятину в каменной стене, без желания знать при каких обстоятельствах она была сделана. И, к сожалению, он имеет представление откуда она. А может ему просто кажется, что знает.       Воланд смотрит на него недовольно со стороны и резко отворачивается, не выдерживая долгий зрительный контакт. Лололошка не заинтересован разговаривать с ним, он даже не заинтересован разговаривать с владельцем этого замка – полубогом, о, Великим полубогом Люциусом.       Ну, или заинтересован, но совсем чуть-чуть. И заинтересован это очень сильно сказано.       Он находит его на заднем дворе, играясь с Айко. Парень за любой выполненный приказ змее отдавал немного сладостей, на что она радостно шипела и закручивалась возле его ног.       Вокруг все зеленое, середина весны. Несколько цветков позади Люциуса начинают раскрываться и приобретают розоватые цвета. Если бы не голос полубога, обративший на юношу внимание, то он бы так и продолжал смотреть на растения и завидовать им. Не им же разбираться с проблемами вокруг, теряться и проклинать своё будущее.       — Тебе чего? Проваливай, — сразу же говорит ему Люциус, не желая вступать в разговор. Он перестает радоваться игре со своим питомцем, на лице появляется неуверенность и нежелание присутствовать на этом месте. — Ты меня не услышал? Проваливай, я сказал! У меня нет времени на тебя.       Лололошка совсем не собирался отступать, да и в мыслях подобного не было. То, для чего он пришел сюда, казалось невыполнимой задачей, которая не позволяла ему сдвинуться с места. Они ведь друг другу давно не чужие люди, давно их судьбы связались воедино и теперь проживают одну жизнь – пока одну жизнь – на двоих. И Люциус всегда жаловал Рому даже там, где, казалось бы, ему незачем было быть.       — Я пришел пого-       — Я не собираюсь с тобой разговорить. Или ты совсем оглох? Проваливай же, не испытывай моего терпения, — полубог все непреступен. Лололошка все время смотрит на него и видит, знает и чувствует, что Люциус – он самый, который дарит ему спокойные мысли о свободе, о песнях из самого Ада, сладкие слова о любви и сны о безграничных разноцветных полях – не хочет говорить такие плохие вещи на самом деле. Вечно сглатывает что-то после своих слов, поднимает глаза к небу и прикрывает их на несколько секунд,             звуки, как мольбы о прощании и помощи, его не отпускают уже который день.       — Нам нужно расстаться.       И мир Люциуса постепенно обрывается.