потому что мальчики не плачут

      — она нуждается в тебе, майк, всегда будет.       уилла тошнит от собственной лжи, от трусости, от неспособности сказать всё здесь и сейчас; выворачивает наизнанку с адской болью — уилл продолжает улыбаться, когда кончики губ неумолимо начинают дрожать. лицо майка расплывается перед глазами, но улыбка у майка нежная, тёплом понятная даже за пеленой слёз. уилл сжимает губы в полоску тонкую и вовремя отворачивается, когда первой дорожкой по щеке скатывается. потому что мальчики не плачут — не перед лучшими друзьями, не тогда, когда не могут найти объяснение своим слезам.       он не понимает, не понимает ни черта, желая сжаться сильнее, чтобы не здесь, не сейчас — исчезнуть, убежать подальше. от майка, от джонатана, ото всех — от себя поскорее.       в их разговоре он одного ждал: искренне так, глупо слишком, о таком мальчики не мечтают всерьез, не обсуждают даже, лишь перед сном загадывают наивно, чтобы хотя бы во сне увидеть это. уилл правда ждал, что поймёт, всё, что между строк затаилось, потому что майк всегда понимал. его? без вопросов, от и до знал всегда; сейчас? между ними километров сотня, если не тысяча, стена уиллом самим же возведённая кирпич за кирпичом, так старательно, как он и умеет. и всё равно ждёт — у майка меч и щит под рукой всегда, он ведь сломит стену, какой бы высокой та не была. взгляд поднимается чуть выше; в отражении стёкла лишь чёрным пятном отражается ворох кудрей.       уилл глотает рыдания, сжимаясь изнутри изо всех сил. что-то ломается в ту же секунду осколками прямо в сердце впиваясь — майк не понимает, с чего бы? к чему ему стены ломать, которые даже не сам возвёл; с чего бы в словах скрытое искать, между строк читать — ему достаточно было услышать, что эл в нем нуждается, что эл его любит. в словах уилла ему этой лжи достаточно сполна.       уилл и не понимает, отчего изначально выверенный план полетел к чертям; всё поменялось в момент, когда пальцы коснулись свертка с рисунком — важным до безумия, вычерченный не на холсте, а где-то там, в сердце — и с губ уже сорвалась не чистая правда, для майка одного предназначенная, а ложь. мягкая такая, почти правдивая, будто бы правда про эл говорил. уилл врал майку — криво, как умел. уилл признавался майку через своё враньё — искренне, как только мог.       всё потому что майку это не нужно. у него болят губы; впиваются зубы со всей силой, лишь бы удержать всхлипы; майку бы любить эл без остатка, как всегда получилось, и целовать ее тонкие руки. целовать руки уилла, вечно краской испачканные, ему незачем — улыбки одной достаточно будет. её от майка получить сродни солнцу в мичигане, так редко, так желанно.       уилл не думает, что кто-то заметит — аргайл включает музыку достаточно громко и внезапно, чтобы кто-то обратил внимание, на всхлипы приглушённые на заднем сидении. и всё же.       — эл писала, что ты рисовал это сам, вообще-то, для какой-то девчонки.       он не успевает сморгнуть слёзы — те застывают каплями на ресницах в момент, когда он поворачивает голову удивлено. тут же хмурятся чёрные брови, сходясь практически на переносице. майк смотрит на него непонимающе.       — и... почему, ты плачешь?       у него крик застывает в горле где-то — не то вырывается хрипом, не то булькающим звуком:             — что? я..я не... подожди, с чего ты взял?       майк, недовольный переводом темы, всё же пожимает плечами, дёрнув губами неопределенно, что только дрожащие пальцы, что сжимают бумагу выдают в нём волнение. уилл выдыхаёт сдавленный воздух из лёгких надеясь, всем богам молясь, чтобы майк не догадался, чтобы майк не спрашивал ничего-ничего.       — эл писала, что она даже не знает о картине, что, вообще-то, ты рисовал её для девушки. — майк глаза, наконец, поднимает, и во взгляде читается осуждение; за ложь, за ту самую правду, за всё одновременно — для девушки, которая тебе нравится.       уилл не смеет отвести глаза, что ещё до конца от слёз не высохли (и кажется готовы наполниться новыми). нутро всё кричит, сгорает; пальцы неосознанно тянутся к двери — он готов вылететь отсюда прямо на проезжую часть — прощай джонатан, прости мама, но майк уиллер выглядит так, будто выбьет из него ответ прямо сейчас, а уилл не готов к правде, не сейчас.       — ты расстроен, что пришлось отдавать картину мне или что? — майк мягким движением складывает картину в свёрток вновь, у уилла сердце заходится в быстром темпе, стоит понять как бережно майк делает это. он сглатывает ком в горле, неосознанно отползая на несколько дюймов ближе к двери. — да и эл никогда особо не шарила за днд, сколько бы я ей не объяснял, — хмыкает майк, теперь разглядывая свои ладони, хруст его длинных пальцев едва слышен. единственное, что слышно отчётливо громко, это как ломается ложь, возведенная здесь в секунды. — так это для той самой, верно? она, наверное, любит днд тоже, да?       она. майк продолжает говорить о ней, когда тут всегда был только он, он, и только он.       уилл чувствует как задыхается, когда майк поворачивает голову и в карих глазах плещется сожаление. его так много, что уилл практически путает его с обидой.       — я знаю, что испортил многое, и то что между нами, и… я плохой друг, я знаю, прости, я правда не хотел, чтобы получилось так, как вышло. я обещаю, что исправлю всё, мы совсем потеряли связь, но если ты думаешь, что должен исправлять всё этой жертвой — не надо. отдай картину той, что заслужила, тебе не нужно выдумывать это всё, чтобы я чувствовал себя лучше и.       майк тороторит сбивчиво, будто его время ограниченно, и своё волнение можно вылить на уилла только в ближайшие пятнадцать секунд. его руки путанно дергаются, то дело задевая острые коленки, пальцы сжимают ткань джинс будто пытаясь выжать всё смятении в хаотичные мнущие движения. уилл чувствует боль неивомерную и не знает конкретно отчего даже — от глупостей, что так несправедливо залезли в голову майка на его счёт, а может от того, как больно видеть майка, винящего себя в чём-то.       — я… — прерывает тишину он, чувствуя как дерёт горло, — эл попросила, майк, говорю же. — кровь отливает от лица, уилл буквально чувствует, как в секунды пустеет голова. слёзы вновь скапливаются в глазах, он не выдержит и польётся рекой прямо здесь — растечётся в руках майка уродливыми рыданиями, сжимая его от и до в своих ладонях отчаянно крепко, отчаянно больно. уилл бросает взгляд в зеркало заднего вида моля о помощи безмолвно, аккурат встречаясь с братом глазами.       рот майка раскрывается ровно в тот момент, как машина останаливается резко посреди дороги.       — майк, не могли бы вы выйти, — кивает джонатан в сторону аргайла, пока пальцы его тянутся к радиоприёмнику, сбавляя звук, — нам с уиллом надо…       его слова тонут в резком хлопке дверью — уилл сбегает, даже не дослушав. джонатан выбегает следом, сквозь зубы цедя «сиди на месте».       майк выворачивается на сидении, чтобы просмотреть в заднее окно куда несутся братья. они скрываются из его вида, что даже прищуром не разглядишь. уиллер вскидывает ладони кверху — серьезно, да что происходит?       — чува-а-ак, ты жутко его обидел, — расстягивая слова произносит аргайл, задумчиво кивая головой, — почти как мир обидел ван гога, это не круто, чувак, совсем не круто.       майк лишь закатывает глаза — не похоже, что пурпурная пальма выветрилась из его головы, любые слова сказанные аргайлом не кажутся чем-то большим, чем просто лепет укуренного подростка. он нервно дёргает коленом, совсем не понимая, почему вообще послушался джонатана и не рванул за уиллом — почему уилл вообще решил убежать. неужели его слова, сказанные о картине, настолько звучали обидно? майк чувствует себя идиотом, разворачивая картину, вновь надеясь найти в ней ответы.       вот они — кампания, все как на подбор. узнаёшь каждого в чутком мазке — такой уж уилл и его волшебные руки — и где-то не переферии кроется глупая мысль «и как вообще этот рисунок может быть связан с какой-то девчонкой?». после неё добивает «как вообще это может быть подарок от эл? с чего бы ей выражать свою любовь к нему в персонажах днд?»       возникшая с переднего сидения длиноволосая голова заставляет майка дёрнуться на секунду от неожиданности, но заткнуться от осознания на добрые несколько минут.       — чувак, да тебе, типа, подарили своё сердце, крутяк. — и в каком-то хаотичном движении он вновь возвращаясь на своё место, бормоча что-то о гнетущей тишине, которая выедает его мозг словно пиццу, аргайл вновь включает музыку на полную громкость.       — сердце, — майк пробует слово на вкус, едва двигая языком. он хмыкает, рассматривая линии особенно внимательно, вдруг ощущая как плечи сдавливает грузом осознания. осознания болезненно тяжелого, но неожиданно не гнетущего так сильно, как казалось могло. уиллер сжимает пальцами бумагу, сдавливая её достаточно сильно, чтобы края помялись. он сердце не для них всех — для него одного. он сердце для уилла байерса.       майк внезапно почувствовал, как его грудь сжимается — чувство необъяснимой паники охватывает его, поднимаясь к горлу горьким послевкусием на язык. уиллер чувствует себя идиотом одновременно за всё и сразу.       он не сразу замечает как дверь хлопает с двух сторон практически одновременно, продолжая взглядом впиваться в узоры, вычерченные на холсте. слова лопаются, не смея соскочить с языка, когда он замечает покрасневшие глаза уилла. майк уиллер идиот, непросветный, однозначно.       — можем мы поговорить позже? — просит уилл едва слышно, даже не поворачивая головы и майк, отчего-то, даже спорить не пытается. он порывается накрыть ладонью колено уилла, ухватиться за плечи, сжать пальцы в своих — что угодно, лишь бы выразить всё то сожаление, что он испытвает в эти секунды. он кратко кивает головой, даже когда уилл вновь отворачивается к окну, вжимаясь в сидение и скрестив руки на груди — будто делает всё, чтобы скрыться отсюда раз и навсегда.       майк кусает губы и, бросив последний взгляд на уилла, отворачивается к окну, пока пальцы сильнее сжимают края холста.       майк уиллер настоящий идиот — и он, наконец-то это понимает.