Вишнёвый гараж

      Магнитола в такси отчаянно хрипит, звук получается скорее вымученным, чем качественным, но от машины из тарифа «эконом» особо многого и не ждёшь. За рулём — колоритный усатый мужчина средних лет, который всю дорогу хмурит брови и что-то бормочет себе под нос. Хёнджин не понимает ничего, возможно, из-за кряхтящего радио, но, вероятнее всего, из-за того, что таксист говорит не по-русски. И даже — какая жалость — не по-корейски.              — Эх, хорошая песня, — вдруг громко говорит водитель, слегка кивая головой на магнитолу. — Жалко, Шатунов умер, — и с этими словами выкручивает громкость ещё на несколько делений.              

И снова седая ночь,

И только ей доверяю я.

             Хёнджин точно где-то слышал эту песню, но смысла названия так и не понял. Слова «седой» и «ночь» как-то не вязались друг с другом, математика не складывалась. Но мотивчик-то ничего. Как бы сказал Крис — качает.              С феноменом разговаривающих таксистов Джин тоже познакомился, приехав в Россию. В целом, концепт очень даже ничего. Особенно, когда поговорить хочется, а не с кем.              — Парень, не сильно громко? — снова подаёт голос водила.              Хёнджин как-то неловко улыбается и качает головой. А потом мысленно даёт себе по лбу, потому что жестикулировать в ответ на вопрос, сидя в полумраке заднего сидения, это ж ещё додуматься надо.              — Нет, всё в порядке, спасибо, — отвечает он, сплетая пальцы и слегка жалея, что наушники разрядились. Как назло.              Вообще весь день прошёл под эгидой «как назло». Как назло в Питере снова дождь. Как назло скидка на вишнёвый гараж закончилась. Как назло Феликс ни в какую не соглашается продлить программу по обмену и остаться в России.              Но почему нет? Хёнджин просто понять этого не может: ведь тут программа (по признанию самого Ли) намного насыщеннее, город красивее, люди дружелюбнее, а ещё тут есть Хёнджин. Осознание того, что даже самый последний пункт не склоняет чашу весов в сторону «остаться», больно ранит его. И Феликс прекрасно это понимает.              — О, ты тоже не здешний? — кидает взгляд из-за плеча на него водитель. Хёнджин стреляет глазами в телефон на коленях. Таксиста зовут Рафик. Не похоже на типичное русское имя, поэтому он, судя по всему, тоже не «здешний». Стоило догадаться ещё тогда, когда он бормотал себе под нос что-то неподдающееся расшифровке ни на один из языков, которыми владеет Хван.              — Нет, — лаконично говорит он.              — Я тоже, — вздыхает Рафик, тормозя на светофоре. Машин в поздний час не так уж и много, но правила дорожного движения соблюдать всё-таки стоит, особенно, когда на каждом пятачке в городе — камеры. — Ты откуда, брат? Я, если что, по акценту понял, — зачем-то посчитал нужным пояснить предыдущий вопрос его новоиспечённый «брат».              Хёнджин тихонько вздыхает. Поехать в молчании, которое будет нарушать лишь старенькое радио и голос некого Шатунова, судя по всему, не получится.              — Из Кореи.              Таксист присвистывает как-то слишком громко.              — Я-то думал, ты казах, — глубокомысленно выдаёт он. — Тебя как занесло-то в Россию?              «Сам не знаю», — хочет ответить Хёнджин, но сдерживает некрасивый порыв. Во-первых, он вообще-то сам хотел здесь учиться, так что он точно лучше всех знает, как его сюда занесло. А во-вторых, он не хочет одной неосторожной фразой снизить свой рейтинг пассажира с красивых 5.0.              — По учёбе.              Рафик кивает с осмысленным угу. Машина скользит по полупустым проспектам, освещённым тёплым оранжевым светом ночных фонарей и разноцветной иллюминацией магазинчиков, круглосуточных аптек и увеселительных заведений, от одного из которых Хёнджин, собственно, и вызвал такси. Напиваться в пятницу вечером ни одним из существующих законов не запрещается, особенно, когда на это есть причины. Аж две: капнувшая на карточку стипендия и скорый отъезд Ликса обратно. Ну, относительно скорый — в феврале. А на дворе подмораживает лужи на асфальте по ночам молодой ноябрь.              — А я вот по работе, — вздыхает Рафик, кидая взгляд на молчащий телефон на подставке слева. У него почему-то их два: на одном горит маршрут поездки, а другой, видимо, для связи. Хёнджину кажется это забавным. — Чтобы своих содержать.              Под «своими» он, очевидно, подразумевает семью. Нередкое явление для российских реалий, насколько Хёнджин мог судить. Вообще, ему иногда казалось, что приезжих здесь даже больше, чем коренных петербуржцев. Он же и сам был приезжим.              — Позвали на стройке помогать, — продолжает, словно и не нуждаясь в поддержании двусторонней связи. — А по ночам, вон, в такси работаю.              — Угу, — мычит Хван, следя за огоньками по ту сторону тонированного стекла. Они красиво размазываются во влаге, особенно со слегка поплывшим от алкоголя зрением.              — Я уж тут шестой год. Домой хочется.              — А вы не ездили? — отчего-то последняя фраза цепляет внимание Хёнджина. За три проведённых здесь года он летал в Корею каждое лето и дважды — на посленовогодние каникулы.              Рафик как-то невесело усмехается в усы и пятернёй зачёсывает назад блестящие в неявном свете волосы с серебринками проседи.              — Э, нет, брат. Если уеду, могут и обратно не пустить, — он убавляет звук на магнитоле, потому что разговор, вроде как, даже завязался. — Скучаю, конечно, — отвечает на неозвученный вопрос он, — но так хоть помочь им денежкой могу.              — А они к вам почему не переезжают?              Концепт трудовой миграции не нов, но почему-то Хёнджин никогда не задумывался об этом в таком ключе. Получается, что у его брата Рафика целая семья где-то там, пока он зарабатывает копейки где-то тут. И он не видел их уже шесть лет. А это очень-очень много по человеческим меркам. Если у него есть дети, но они, наверняка, уже выросли.              Рафик снова фыркает и круто поворачивает на перекрёстке. Хвану приходится ухватиться за дверную ручку, чтобы не удариться головой. Он такого слегка кружится голова, но это можно списать и на алкоголь.              — Сложно это, — говорит таксист. — У меня мама старенькая, она точно не поедет, да и куда? У меня прописка тут временная.              Что такое временная прописка Хван тоже знает — университет всех иностранцев точно также временно прописывает в общежитии, если они живут там.              — Нас там знаешь сколько на квартире живёт, брат, — цокает языком Рафик. — Некуда мне их везти. Младшей в школу скоро, как я тут её устрою?              Вопрос риторический, видимо, потому что без гражданства никак.               — И оно того стоит? — вырывается вопрос.              Потому что у Хёнджина в голове просто не укладывается — как это уехать от любимых? От него тоже хотят, вон, уехать и ничего хорошего он не видит, если честно. Тут из хорошего одно — никто не будет таскать его худи и пиво из холодильника.              — Что? — переспрашивает Рафик.              — Ну, — мнётся Хван, — вы же их оставили получается.              Рафик хмурит густые брови и почти обиженно смотрит на него в зеркало заднего вида.              «Я что-то не то сказал?» — проносится в голове.              — Дак если б я их оставил, завёл бы тут семью, — слова звучат горько.              Рафик снимает телефон с подставки и тянет назад, к Хёнджину, снимая блокировку. С заставки на него смотрит пять улыбающихся лиц: пожилая женщина в плотном платке — очевидно та самая старенькая мама, — женщина помоложе — он предполагает, что это его жена, — и трое ребятишек: высокий парень лет шестнадцати и две девчушки помладше. Семейное фото, на котором не хватает лишь одного человека — главы семейства.              — А мне другая совсем не нужна, понимаешь, брат? — продолжает Рафик, пока Хёнджин цепляется взглядом то за одну улыбку, то за другую. — Я младшую с годика её не видел, а она на папу только через телефон глядит. Знаешь, как иногда бросить всё хочется?              — Угу, — мычит Хёнджин.              Рафик ставит телефон обратно и шумно вздыхает, ещё раз бросая взгляд на родные лица.              — Но не могу. Люблю я их. А если брошу, то они совсем там без меня пропадут.              Хёнджин понимает, что, вероятно, сейчас не время и не место для философии, но…              — И этой любви достаточно?              Ему нужно знать, что её достаточно.              Такси тормозит на светофоре. Ярко-красные цифры свидетельствуют о том, что стоять им почти две минуты. Обычно водителей раздражают такие долгие простои, но не сейчас, когда разговор свернул в какую-то совсем интересную сторону.              Рафик поворачивается в кресле, насколько ему позволяет ремень безопасности. Хёнджин может поклясться, что у того в глазах искры.              — Брат, ну что ты такое говоришь? Если бы не любил, шесть лет бы тут не торчал, в самом деле. Кроме любви, нет ничего.              Кроме любви, нет ничего.              — Ты молодой ещё, не понимаешь, наверное, — щёлкает языком Рафик. — Сколько тебе вот?              — Двадцать два, — бормочет Хёнджин. У его брата слишком проницательный взгляд для таксиста. И слишком добрый.              Тот крякает и поворачивается обратно.              — У меня в двадцать три первый родился. Я тогда думал, что не смогу свою Алю сильнее полюбить, но когда увидел у неё сына на руках — то всё. У меня сердце остановилось, понимаешь? Не понимаешь, конечно, — сам себе отвечает он. — Ну, ничего, через пару годиков поймёшь. Поди невеста уже есть?              Хёнджин понимает, что ответа от него, скорее всего, не ждут, но всё равно кивает головой и тихо говорит:              — Есть.              — Есть… — повторяет Рафик. Светофор меняет сигнал на зелёный и машина трогается. Навигатор на приборной панели показывает, что ехать и ещё минут семь. — Вот как принесёт тебе ребёнка, тогда-то всё на свои места встанет. Никуда от них не убежишь. Я так проморгал момент, когда у меня дочки-то появились, — ухмыляется сам себе. — А любовь сильнее всё становилась.              — Но зачем уезжать? — трясёт головой Хван.              Как-то не вяжется. Сам говорит, что любовь крепче становится, а сам уехал, только деньги и присылает.              — Дак если работать негде, уедешь, пожалуй. Это вам — не в обиду, брат, — кажется, что, вот, работать таксистом за гроши, на стройке кирпичи таскать — бесполезный труд. Но у себя бы я столько за два дня не заработал, сколько тут за ночь могу накатать. Была б возможность остаться, я б не уезжал.              «Интересно, откуда он?» — мелькает в голове у Хёнджина. С экономикой он на глубокоуважаемое Вы, так что тонкости ему не то чтобы знакомы. Вероятно, выхода другого и правда не было, раз пришлось ехать аж в другую страну.              Понять это сложно. Ему кажется, что при желании работу найти можно везде.              — Ты не подумай, — прерывает мысли Хёнджина Рафик. — На родине не всё так плохо. Работа есть, конечно, но много с неё не получишь. Сейчас что-то пытаются, делают, бизнесы всякие, но… Для умных это людей. А я не сказать, что очень.              Хван не согласен. Для того, чтобы уехать в другую страну, да ещё и на шесть лет тут зацепиться мозги нужны. Может быть, Рафик умным себя и не считает, но Хёнджин уверен совершенно точно в одном — он мудрый. Вроде совершенно очевидные вещи говорит, но ему самому они почему-то в голову не приходили.              Машина уже скользит по знакомым улицам, также как скользят по стеклу капли дождя снаружи. Хёнджин перестал следить за проложенными ими дорожками и во все глаза смотрит на своего ночного водителя.              — Спасибо, — отчего-то говорит он. В голове щёлкает, и он понимает, что задолжал ему слова благодарности.              — За что? Мы ж не доехали ещё, — улыбается Рафик.              — За разговор, наверное, — пожимает плечами Хёнджин.              Вдалеке виднеется здание общежития. В приложении стоит оплата картой, так что ему не нужно лезть в рюкзак в поисках кошелька, но руки так и чешутся что-нибудь сделать. Он начинает нервно ковырять ногтём чехол пассажирского сидения.              Одни разговоры частенько порождают другие. И он раздумывает над тем, что завтра обязательно поговорит с Феликсом.              — Да не за что. Редко кто поддерживает, знаешь. Всем некогда.              Если бы не разрядившиеся наушники, они бы тоже ехали в тишине, но Хёнджин решает этого не говорить. Некрасиво как-то после такого разговора. Душевного. От слова «душа», а не «душно». Тоже одногруппники объясняли.              Такси тормозит у входа в общагу. Большинство окон сонно темнеют. Он даже не пытается найти окно комнаты Джисона и Феликса — оно выходит на другую сторону, а вот в его собственном горит свет. Скорее всего, Крис снова глушит пиво в одиночестве. Зря он ему сашкин дубликат ключа отдал, очень зря.              — Ну что, брат. Приехали, — Рафик поворачивает к нему своё улыбающееся лицо. — Если больше поговорить не хочешь, то я поеду.              — Можно последний вопрос? — вдруг спрашивает Хёнджин, удивляя самого себя.              — Давай, — вопросительно поднимаются брови.              — А как ты… вы поняли, что если уедете, — подбирает слова Хван, — то ничего не изменится? Ну, понятно, что дети, жена… Но как?              Рафик барабанит пальцами по рулю и поджимает губы. Не от раздражения, а будто он чём-то размышляет.              — Наверное, я просто об этом не думал, — просто отвечает он. — Мысли даже не было, что, ну, что-то пойдёт не так. Я знал, что уезжаю ради них, чтоб у них всё хорошо было, да? И, наверное, это и помогло.              Хёнджин медленно кивает. Не думал, не заморачивался и не накручивал. Сделал так, как будет лучше для семьи. Это здраво и до смешного просто.              — Спасибо ещё раз, — робко улыбается Хёнджин и открывает дверь.              — Пожалуйста. Удачи с невестой, — подмигивает Рафик и возвращается к приложению, чтобы принять новый заказ.              Хёнджин старается как можно аккуратнее закрыть дверь и думает о том, как сильно Рафик ошибается насчёт невесты. Слышал бы он голос Феликса. Дождь всё ещё идёт, но его это не парит. Есть в осеннем питерском дожде что-то. Он достаёт телефон, ставит водителю пять звёздочек и отправляет чаевые в половину стоимости поездки. Во-первых, ему пришла стипендия, может себе позволить, а во-вторых, Рафику нужно собирать дочку в школу. Ему нужнее.              Прежде чем вернуться наконец в комнату, Хёнджин бредёт к курилке. Сигарету на ночь ещё никто не отменял, а после такого разговора хочется закурить. Издалека кажется, что там никого нет, но когда он подходит, оказывается, что под навесом сидит какой-то паренёк, накинувший на голову капюшон, и болтает ногами. Видимо, не любитель носить с собой зонт. Хван его прекрасно понимает. Лавочка стоит глубоко в тени, так что разглядеть, кто там чертовски сложно. Он решает не тратить на это время, если это кто-то из знакомых — он его окликнет. Ну, если захочет.              Он по привычке садится на скамейку снаружи, она сырая, но совсем скоро он зайдёт в тёплое помещение, так что плевать.              — Хван Хёнджин, — вдруг доносится до слуха, когда он делает первую затяжку. — Ты когда-нибудь научишься курить внутри, когда на улице идёт дождь?              Он оглядывается по сторонам и понимает, что голос принадлежит тому самому человеку под навесом. Феликс снимает капюшон и понимается с лавки.              Хёнджин закашливается от неожиданности и сипло выдавливает:              — Что ты тут делаешь?              — Тебя жду, — Ли выходит из-под навеса и встаёт перед ним. — Ты не отвечал, Крис сказал, что тебя нет в комнате, а Джисон чекнул твою геопозицию и доложил, что ты был в баре.              Хёнджин от всей души ненавидит айфоны и их навороченные функции, понятные разве что социальному наркоману Хан Джисону. Скорее всего, он что-то натыкал в его телефоне, когда просил позвонить или типа того. После такого предательства, он отключит всё нахрен.              — Ты, типа, следил за мной?              — А ты, типа, скрывался?              Вопросом на вопрос. Сильно.              — Нет, — нагло врёт Хёнджин, делая ещё затяжку.              Феликс морщит носик, то ли от того, как Хван лжёт глядя ему в глаза, то ли от сигаретного дыма, который летит ему в лицо из-за ветра.              — Тогда почему не отвечал?              — У меня не было настроения. — Хёнджин тянет к Феликсу руку и хватает на рукав куртки. — Но теперь появилось.              — Ого, просто замечательно, — в его тоне сквозит неприкрытая ирония, но губы дрожат в улыбке. — И в чём причина?              — Мне попался хороший таксист.              Ли выразительно выгибает одну бровь. Он поворачивает руку, чтобы взять Хёнджина за запястье. Большой палец оглаживает выступающую косточку.              — И теперь ты хочешь расстаться со мной ради халявных поездок?              — Ему около сорока и у него трое детей, Феликс. Я не думаю, что это хорошая идея.              — Ой, — хихикает Ликс, делая шаг вперёд. — Тогда чем же он так хорош?              — На кое-что глаза мне открыл.              — Ты либо сразу всё говори, либо… — надувает губы.              Хёнджин смеётся и откидывает бычок в рядом стоящую мусорку. Когда Феликс уедет, он будет скучать в том числе и по этому — почти детскому выражению недовольства.              — Что неважно, где находятся твои любимые люди, если они любимые.              Ли хмурит брови. Хёнджин тянет его на себя, раздвигает колени, чтобы тот встал между ними, и упирается головой ему в живот. От этого слова звучат глухо, но Феликс всё равно их слышит:              — Ну, он сказал мне: «Кроме любви, нет ничего», — по-русски цитирует он. — Мы вообще-то говорили о его семье, он уже шесть лет их не видел, но говорит об этом так легко, что мне стало интересно, как же он выдерживает разлуку.              — И как? — тихо спрашивает Феликс, перебирая пальчиками мокрые прядки.              — Любит. Он, типа, всё сделал для них — переехал, работает. Сказал, что не может выехать, потому что обратно могут не пустить. Я сначала подумал, что это глупо — ну, представь, столько лет. У него дети есть.              — А потом?              — А?              — Ты подумал, что это глупо сначала. А потом что подумал?              Хёджин тяжело вздыхает и притягивает Феликса к себе за коленки так, что тот чуть не валится на него.              — Потом понял, что он по-своему прав. Наверное, если бы он их не любил, то мог остаться с ними, зарабатывать по чуть-чуть, но решил уехать, чтобы семья могла позволить себе немного больше, чем чуть-чуть.              — Я всё ещё не понимаю, к чему ты ведёшь, — признаётся Феликс.              — Короче, речь не про заработок, конечно. Но помнишь, я просил тебя остаться тут, со мной? Перевестись, все дела? Я ужасно боялся, что на расстоянии всё будет бесполезно. Нас ничего хорошего не ждёт.              — Вон как. — Рука замирает в волосах Хёнджина, тот толкается головой в ладонь, чтобы он продолжал.              — Но вот он мне рассказал, что на одной любви уже шесть лет тут живёт. Что не забывает. Дети его знают только через экран телефона. И подумал, что все мои переживания — бред.              Он поднимается и устремляет взгляд снизу вверх на застывшего Феликса. У того поджаты губы и брови напряжённо сведены к переносице.              — Понял, что мне надоело думать, на самом деле. Я знаю, что говорил это много раз, но пусть всё пойдёт своим чередом, а? Конечно, хочется, чтобы ты остался, это не обсуждается, — добавляет он, когда видит, что Феликс хочет что-то сказать. — Просто я понимаю теперь, что ты на самом деле никуда не денешься. Не собираешься же ты, как я сегодня, игнорить мои сообщения и звонки?              Феликс качает головой.              — Ну вот. Значит, всё будет хорошо.              Пока Хёнджин говорил, дождь прекратился. В воздухе пахнет прелой листвой и сырой землёй. За воротами общежития шумят проезжающие машины, тихо гудит фонарь над курилкой. Окна в здании то гаснут, когда кто-то ложится спать, то загораются, когда припозднившиеся студенты возвращаются с пятничных вечеринок. У входа в общагу слышны голоса нескольких парней: то ли пропуск забыли, то ли вахтёрша спалила у них выпивку.              Феликс шмыгает носом и слегка отстраняется. Не потому что его что-то напугало в словах Хёнджина, а потому что их могут застукать, а они, к сожалению, всё ещё в России.              — Ты точно был в такси, а не на приёме у психолога? — пищит Феликс, засовывая руки в карманы.              Хван тихонько посмеивается и трясёт головой.              — Точно-точно. Ты же через Джисона смотрел мои геоданные.              Феликс садится с ним рядом и тянет руку, нетерпеливо щёлкая пальцами. Другой без слов достаёт пачку с зажигалкой и вручает их. Младший прикуривает, возвращает сигареты и поднимает лицо к небу. Ни единой звёздочки — одни тёмные тучи. Чего он ожидал — непонятно.              — Это ты меня так отпускаешь, типо? — наконец говорит он две затяжки спустя.              Хёнджин неотрывно смотрел на него всё это время. Он клонит голову набок. Феликс красивый до ужаса. С момента первой встречи Хван так своего мнения и не изменил — это буквально ангел во плоти.              — Это я тебе так говорю: делай, что хочешь, но от меня ты не отвяжешься.              Феликс скашивает на него глаза и морщится. Хёнджин и сам понимает, что звучит слишком сопливо, по-мелодрамному, но поделать с собой ничего не может. У него вся осень — ожившая дорама.              — И ты будешь меня шесть лет тут ждать? — Ли выпячивает нижнюю губу, а Хёнджин не может удержаться от смешка. — Не будешь?!              — Не очень хочу оставаться тут после выпуска, если честно, — говорит он. — Учиться мне после твоего отъезда ещё полтора года. Такую разлуку ты переживёшь, солнышко?              И солнышко расцветает в улыбке. Широкой, обнажающей острые клычки и превращающей глаза в два полумесяца.              — Тем более, летом я обычно приезжаю к семье. Мы даже не успеем соскучиться друг по другу, что скажешь?              — Во-первых, я скажу, что на улице холодно и я хочу внутрь, — театрально вздыхает Феликс. — Во-вторых, мне кажется, я лично готов расцеловать этого таксиста, потому что он что-то волшебное сотворил с твоей головой.              — Эй, — теперь уже губы надувает Хёнджин, — я думал, что тебе нравится целовать меня, а не женатых таксистов.              — Это я образно, — машет рукой Ли, поднимаясь и протягивая другую ладошку Хвану. — Пошли уже, тебя я расцелую внутри.              Хёнджин поднимается и оправляет пальто. Оно уже пахнет мокрой шерстью и сохнуть будет мучительно долго, но это те мелочи жизни, с которыми он готов смириться.              Чем ближе они подходят ко входу в общежитие, тем громче становятся голоса. Надо же, Хван думал, что они уже вошли. Парней пять стоят на ступеньках и они все явно не воду пили этим вечером. У одного с телефона играет смутно знакомая песня, и Хёнджин прислушивается.              Из динамика молодой голос тянет:              

А недолгий вечер, а недолгий вечер

Станет ночью тёмною без снов.

      И тут стоящие парни подхватывают нестройным хором:              — И снова седая ночь, и только ей доверяю я.              Точно! Хёнджина осеняет: это же песня из такси. Та самая, которая показалась ему непонятной.              От компании отделяется, видимо, самый трезвый и приближается к парням. Феликс машинально отходит Хёнджину за спину. Прелестная привычка.              — Эй, парни, — приближается он. — У вас не будет сигареты, а то у нас закончились, — кидает взгляд за спину и обречённо вздыхает. — Хотя бы две?              У Хёнджина прекрасное настроение: его обещали поцеловать — может быть, и не один раз! — в комнате. Он достаёт пачку и встряхивает, считая оставшиеся. Завтра он может пожалеть об этом, когда потребность в никотине с утра даст ему по голове и придётся бежать в ближайший Бристоль, но сейчас ему хочется сделать хоть кого-то таким же счастливым, как он сейчас, поэтому:              — На, возьми. Там пять штук ровно. Зажигалка есть? — парень заторможено кивает, глядя на протянутую пачку, как на сокровище. — Отлично.              — Чува-а-ак, спасибо! — он поднимает осоловелый взгляд на Хёнджина и расплывается в улыбке. — Блять, ты крутой!              — Не за что, — ухмыляется тот, чувствуя тычок в спину, намекающий, что им вообще-то пора. — А что у вас за песня играет? — бросает в спину начавшему движение обратно парню.              — Классика, — с важным видом кивает владелец телефона. — «Седая ночь», Юра Шатунов.              Хёнджин благодарно им кивает, и они наконец двигают ко входу.                            — Нахрена было с ними разговаривать? — бурчит Феликс, устраиваясь под боком у Хёнджина. Это проблематично, потому что общажные кровати явно не рассчитаны на двух взрослых парней, но им всегда удаётся найти максимально удобную позу. Обычно Феликс просто клубочком сворачивается рядом, закидывая ногу на Хвана.              Изначально они хотели посмотреть фильм, выпить по бутылочке гаража перед сном, потому что в субботу пар нет ни у кого из них, а значит, можно выспаться. Но морить начало сразу по приходу в тепло, так что решено было все просмотры отложить на следующий день.              — А почему бы и нет? — сонно отвечает Хёнджин, приобнимая Ли. Тот долго ворочается, поэтому Хван просто принимает свою судьбу и ждёт, когда его солнышко успокоится. — Они безвредные, просто сигарет попросили.              — Ты завтра будешь ныть, что отдал все.              — Мгм, — мычит Хёнджин. Он уже потихоньку проваливается, поэтому слова Феликса доносятся до него словно из-под толщи воды. — Но это будет завтра.              Младший недовольно цокает, но прекращает ёрзанье. Правой рукой обнимает поперёк живота, а голову устраивает на плече. Долго они в этой позе не пролежат, но это проблема их подсознания — как распутать этих прилипших друг к другу зверят.              — Хёнджин, — зовёт Ликс.              В ответ слышит невнятное мычание.              — Я тебя люблю, — говорит наконец. Он не уверен, что Хёнджин его услышал, потому что засыпать тот стал, едва голова коснулась подушки, но понадеялся, что сказал это не в пустоту.              Хёнджин поворачивает слегка голову, чтобы подбородком упереться в макушку Феликса. А затем тепло-тепло выдыхает в волосы:              — Я тебя тоже, Ликс. Спи.                            Утром у Хёнджина в плейлисте на Spotify почему-то появляется очень олдскульная русская попса, а у Феликса в гардеробе — стащенная утром из шкафа у спящего Хвана очередная огромная толстовка, в которой он собирается щеголять всю неделю по универу и ловить заинтересованные взгляды фан-клуба Хёнджина. Вероятно, после этого пойдут слухи, но какая кому разница, если слухи правдивы?