Игрок

Мы стояли перед самой уродливой картиной в мире. Дело не только в том, что мой мозг оказался не готов к восприятию искусства: все эти картины на самом деле были ужасны. Волосатая нога, растущая из цветочного стебля. Рот, из которого потоком прут макароны. Старший брат и отец, которые пришли сюда со мной, глубокомысленно мычали и кивали, словно могли понять все увиденное. Я заставлял их двигаться вперед. Создавалось впечатление, что, по негласному протоколу, мы должны сначала все осмотреть и по восхищаться искусством и лишь затем имеем право перейти к закускам, которые официанты разносили по комнате на подносах. Но в самом конце между массивным камином и двумя безвкусными канделябрами обнаружились изображение двойной спирали – структуры молекулы ДНК – и цитата Тима Бертона, выведенная прямо поверх полотна: «Всем нам известно, что романтическая связь между представителями разных видов – это странно». Здорово. Рассмеявшись, я обернулся к Джейку и папе: – Ну ладно, вот это хорошо. Джейк вздохнул: – Так и знал, что тебе она понравится. Оглянувшись на картину и снова на брата, я спросил: – Почему? Потому что здесь только эта вещица имеет хоть какой-то смысл? Джейк покосился на отца, и что-то проскользнуло между ними, как будто папа даровал ему свое родительское благословение. – Нам надо поговорить о твоем отношении к работе. Прошло не меньше минуты, прежде чем я осознал решительность его слов, тона и взгляда, и в мозгу у меня прозвенел тревожный звоночек. – Джейк, – сказал я, – ты что, действительно собираешься говорить об этом здесь? – Да, здесь. Его карие глаза сузились. – За последние два дня я впервые вижу, что ты выбрался из лаборатории и при этом не спишь и не давишься едой. Я часто замечал, как самые характерные черты моих родителей – проницательность, обаяние, осторожность, импульсивность и целеустремленность – не смешиваясь, четко распределились между пятью их отпрысками. И сейчас, прямо посреди приема, Проницательность и Целеустремленность вступили в бой. – Мы на вечеринке, Джейк. Предполагается, что мы должны обсуждать эти прелестные картины, – парировал я, неопределенно махнув рукой на стены пышно меблированной гостиной. – И скандальное поведение… ну… чье-нибудь. Я не знал ни одной свежей сплетни, и этот маленький белый флажок, демонстрирующий мою неосведомленность, только подтвердила правоту Джейка. Старший братец поборол желание закатить глаза. Папа протянул мне закуску, напоминающую садовую улитку на крекере. Когда официант удалился, я незаметно спрятал ее в платок. Тело под новой блузкой немилосердно чесалось, и я сильно жалел, что не успел поспрашивать в лаборатории о белье из спандекса, которое нацепил на вечеринку. Судя по моему первому опыту, его изобрел сам Сатана или альфа, слишком тощий даже для зауженных джинсов. – Ты ведь не просто умен, – твердил мне Джейк. – Ты веселый, общительный. Ты симпатичный омежка. – Омега, – промямлил я. Он наклонился ближе, чтобы наш разговор не услышали проходящие мимо гости. Не дай бог, кто-то из представителей инчхонского истеблишмента пронюхает, что старший братец уговаривает меня развивать талант социальной проституции. – Поэтому я не понимаю, почему, прогостив у тебя три дня, мы все это время общались только с моими друзьями. Я улыбнулся Джейку, чувствуя благодарность за его чрезмерную опеку, но затем во мне медленно начало разгораться раздражение. Так, прикоснувшись к раскаленному утюгу, ты сначала отдергиваешь руку, а потом просыпается длительная, пульсирующая боль от ожога. – Я почти закончил учебу, Джейк. После этого у меня будет масса времени пожить полной жизнью. – Но это и есть твоя жизнь, – настойчиво повторил он, широко распахнув глаза. – Прямо сейчас. В твои годы я был завзятым троечником и в лучшем случае надеялся проснуться в понедельник утром без похмелья. Папа молча стоял рядом. Последнюю ремарку он проигнорировал, зато кивал, соглашаясь с общей мыслью, что я неудачник и у меня нет друзей. Я смерил его взглядом, означающим примерно следующее: и это я слышу от ученого-трудоголика, который проводит в лаборатории больше времени, чем у себя дома? Но папа никак не отреагировал и продолжал смотреть на меня с тем же выражением, с каким обычно глядел на непокорный химический компонент: озадаченным, даже слегка возмущенным. Как же, ведь эта штука должна была раствориться, вместо того чтобы студенистой суспензией осесть на дне пробирки. От отца мне досталась целеустремленность, но он всегда полагал, что мать поделилась со мной толикой своего обаяния. Может, потому, что я был омегой, или из убеждения, что каждое следующее поколение должно исправлять ошибки предыдущего, – в общем, он не сомневался, что я намного лучше него сумею сбалансировать карьеру и личную жизнь. В тот день, когда папе стукнуло пятьдесят, он позвал меня к себе в офис и прямо сказал: «Люди так же важны, как наука. Учись на моих ошибках». А затем он расправил на столе какие-то бумаги, стал пялиться на свои руки и пялился до тех пор, пока мне не стало скучно и я не вернулся в лабораторию. Что ж, я явно не преуспел. – Я знаю, что давлю на тебя, – шепнул Джейк. – Немного, – согласился я. – И знаю, что вмешиваюсь в твою жизнь. Я смерил его многозначительным взглядом и прошептал: – Ты моя личная Афина Паллада. – Не считая того, что я не грек и у меня есть член. – Я пытаюсь забыть этот факт. Джейк вздохнул, и тут отец, похоже, осознал, что в одиночку братец не справится. Они оба приехали навестить меня, и хотя для неожиданного визита в феврале отцовско-сыновняя комбинация показалась довольно странной, до сих пор я об этом как-то не задумывался. Папа обнял меня за плечи и прижал к себе. Руки у него были длинные и тощие, но хватка такая цепкая, что сразу становилось ясно – он намного сильней, чем кажется с виду. – Ви, ты хороший омежка. Я улыбнулся папиной версии тщательно подготовленного родительского напутствия. – Спасибо. – Ты знаешь, что мы тебя любим, – добавил Джейк. – Я тоже вас люблю. По большей части. – Но… считай, что это интервенция. Ты подсел на свою работу. Подсел на быстрый путь карьерного роста или что там еще себе на воображал. Может, я всегда лезу не в свое дело и пытаюсь руководить тобой… – Может? – перебил его я. – Ты диктовал все, начиная с того, когда родителям можно было снять тренировочные колесики с моего детского велосипеда, и до того, во сколько мне разрешалось возвращаться домой по вечерам. И, на минуточку, ты тогда уже не жил с нами, Джейк. Мне было шестнадцать. Он оборвал меня взглядом. – Клянусь, я не собираюсь указывать тебе, что делать… Брат замолчал и принялся оглядываться по сторонам, словно надеясь увидеть статиста с табличкой, на которой написано окончание фразы. Просить Джейка воздержаться от вмешательства в мою жизнь было все равно что попросить кого-то другого перестать дышать – всего на десять коротких минуток. – Просто позвони кому-нибудь. – Кому-нибудь? Джейк, ты утверждаешь, что у меня нет друзей. Это не совсем правда, но кому, по-твоему, я могу позвонить, чтобы начать это так называемое «погружение в жизнь»? Другому магистранту, не меньше меня зарывшемуся в исследования? Мы занимаемся биоинженерией. Не самые подходящие условия для светских львов. Джейк закрыл глаза и простоял некоторое время, подняв голову к потолку, пока его, кажется, не осенило. Он снова воззрился на меня, подняв брови. В глазах его светилась надежда, смешанная с братской нежностью, бессмысленной и беспощадной. – Как насчет ЧонГука? Я вырвал непочатый бокал шампанского из папиной руки и выпил одним глотком. Повторять дважды Джейку не требовалось. Чон ЧонГук был лучшим другом Джейка по колледжу, бывшим стажером отца и предметом всех моих омежьих грез. А в то время как я считался милым младшим братишкой-ботаником, ЧонГук был плохим парнем, вундеркиндом с кроличьей ухмылкой, серьгами в ухе и парой черных глаз, способных загипнотизировать любую омежку. Когда мне исполнилось двенадцать, а Гуку – девятнадцать, они с Джейком приехали на Рождество к нам домой на несколько дней. ЧонГук любил грязные словечки, но уже тогда казался мне чертовски соблазнительным, он на пару с Джейком бренчал в сарае на гитаре и все каникулы шутливо заигрывал с моей старшей сестрой Хвасой. Когда мне было шестнадцать, он как раз закончил колледж и прожил с нами все лето, стажируясь у отца. От него исходила такая мощная сексуальная аура, что я подарил свою невинность неуклюжему и неприметному альфе из нашего класса – лишь бы избавиться от сладкой боли, которую вызывало одно присутствие ЧонГука. Я был практически уверен, что моя сестра по меньшей мере целовалась с ним – к тому же Гук был для меня слишком взрослым – но за закрытыми дверями в самой глубине своего сердца я признавал, что Чон был первым альфой, которого мне захотелось поцеловать. Первым альфой, заставившим меня запустить руку под простыни, когда я мечтал о нем в темноте своей спальни. О нем и о его дьявольской плутовской улыбке и пряди волос, постоянно падавшей на правый глаз. О его гладких, мускулистых предплечьях и загорелой коже. О его длинных пальцах и даже маленьком шраме на щеке. Все альфы моего возраста говорили одинаково, а у ЧонГука был низкий и спокойный голос. Терпеливый, все понимающий взгляд. Его руки не дергались и ничего не теребили без толку – обычно они прятались глубоко в его карманах. Глядя на омег, он облизывал губы и отпускал негромкие, уверенные замечания об их груди, ногах и языках и заднцах. Моргнув, я поднял глаза на Джейка. Мне было уже не шестнадцать лет. Мне исполнилось двадцать четыре, а ЧонГуку – тридцать один. В последний раз я видел его на злосчастном бракосочетании Джейка и обнаружил, что спокойная, чарующая улыбка Гука стала лишь ярче и притягательней. Я завороженно наблюдал за тем, как он исчез в гардеробной с двумя подружками моей новоиспеченной невестки. – Позвони ему, – настойчиво повторил Джейк, вырывая меня из воспоминаний. – Гук отлично умеет совмещать работу и личную жизнь. Он местный, и он хороший альфа. Просто… выбирайся иногда из дома, ладно? Он о тебе позаботится. От слов старшего брата по коже побежали мурашки. Я попытался успокоиться, сам не понимая, какой именно заботы мне бы хотелось ждать от ЧонГука. Хотелось ли мне, чтобы он по-прежнему оставался лишь другом моего брата, помогающим братику Джейка найти баланс между общением и работой? Или я желал взглянуть на объект своих самых грязных фантазий уже другим, взрослым взглядом? – ТэХен, – гнул свое отец, – ты слышал, что сказал твой брат? Мимо прошел официант с целым подносом шампанского, и я махнул пустой бокал на новый, полный шипящих пузырьков. – Я его слышал. И я позвоню ЧонГуку.