Изуродованный узор

      Говорят, время лечит любые раны, но чем больше потеря, тем рана глубже. И тем сложнее процесс восстановления. Боль может утихнуть, но шрамы напоминают о страданиях. А тот, кто их носит, больше никогда не захочет испытывать подобное. Но время идёт; мы отвлекаемся, срываемся, проявляем агрессию, злость. Но всё это время — ждём, что оправимся и станем сильнее. Не успеешь опомниться — время прошло. В такие моменты я иногда задаю себе вопросы. «Я здоров?» «Я готов идти дальше?»              Прошло несколько лет с того момента, как я перешёл в другой клуб. Прошло несколько месяцев, как наше общение с Димой сошло почти на нет. Прошло несколько недель, как я вновь провалил ещё один турнир. Прошло несколько дней, как у меня начался депрессивный период. Прошло несколько часов, как я сижу и смотрю в одну точку. Прошло несколько минут, как я допил очередную кружку горячего чая со вкусом манго. Прошло несколько секунд, как в зал вошёл Рома. Прошло несколько миллисекунд, как при виде него я изобразил улыбку. Прошёл один миг, как он подошёл ко мне и начал «подкатывать». Прошло слишком много всего хорошего и плохого. А я всё также сижу, закутанный в одеяле, без эмоций и желания жить. А я всё также существую назло своим эмоциям и желаниям, каждое утро просыпаясь и ненавидя эту жизнь. А я всё также убиваюсь в попытках что-то изменить. Сон ушёл, ушли и мысли, нет уже давно нарцисса — пламени души. А я всё также, словно шницель под кожурой, сижу один. И нет у меня и мысли, и нет у меня и смысла, только горечь пустоты. И миллионы масок, и пару тысяч каблуков, ничто мне не даёт и счастья, кроме зала тех господ, что всё за мною наблюдают, оценивают и направляют, но нет и прока. Что я за урод? А эта мысль проскочила, ударившись об эхо тишины, а я всё также здесь, в обители пустоты.       От этой мысли меня пробудил тот самый Рома, приветливо улыбаясь и предлагая Аш-Кью-Ди со вкусом манго и чего-то ещё. Я принял его предложение, и белый дым растворил меня в пучинах своих мечтаний, заполнив мозг лёгкой дремотой. Но это счастье длилось недолго. Пошла в ход вторая доза, и вновь это чувство пустоты, такой, какой мне нужно. Мама, папа, я знаю, что поступаю плохо и не по-спортивному, но это мне нужно, чтобы сбежать от вас, чтобы забыться в своих мечтаниях о сладкой жизни среди социума.       — Слушай, а ты знаешь, что сегодня к нам переходит новый пацан? — вырвал меня из пут Рома, не только словами, но и положив на плечо руку.       — Да? А откуда он?       — Из Фокстрота. «А» класс, — ответил он, двигая рукой по моему плечу вверх. Она двигалась медленно, словно не хотела причинить мне боль. Потом рука коснулась моих волос и там замерла, но лишь на мгновенье.       — Хватит, — тихо ответил я, отстранившись от холодных пальцев, что уже проникли в волосы. Но сказать, что мне это было приятно — ничего не сказать. Я поднялся на ноги, подошёл к своей кабинке и хотел было взять телефон, как Рома подошёл сзади и положил свои холодные руки мне на талию. Они начали своё движение вниз, ближе к причинному месту, проникнув под пояс штанов. Я не мог ничего сделать, только завёлся. Потом Рома прижался ко мне всем телом, он тоже был заведённым. Его член был большим и твёрдым, он упирался мне спину, и даже через одежду я чувствовал его. Рома продолжал свое движение, уже забравшись под тугую резинку трусов и максимально близко приблизившись к моим половым органам. По паху пробежали мурашки из-за разницы температур. — Чего ты добиваешься? — на выдохе спросил я.       — То, чего я хотел — я добился. Но мне хочется ещё кое-чего, — последние слова он прошептал над моим ухом, а потом немного прикусил его. Возбуждённый стон слетел с губ Ромы. Он вытащил руки и повернул меня к себе.       — Ром, может кто-то зайти, — и как в подтверждение моим словам стукнула дверь зала. Это значит, что через несколько секунд кто-то пройдёт мимо открытой раздевалки парней. Рома отошёл от меня, спрятав стояк под объёмной футболкой. Он перестал издавать звуков, выжидая, что произойдёт дальше. Но мои мысли вопили: «Пожалуйста, не молчи! Не оставляй меня в пучинах моих мыслей!» Я закусил губу и поправил причёску, стало страшно, ведь наш секрет могут раскрыть.       Как позже оказалось, это был Самир, заскочивший в клуб чисто из-за того, что забыл взять один из очередных телефонов, что он готовил на продажу. В этот раз — Айфон 13.       — Привет, пацаны, — сказал он, открыв нижнюю кабинку. После Сэм посмотрел на меня и спросил, — как ты?       — Я в порядке, а почему спрашиваешь?       — Не знаю. Просто ты сильно взволнован, думал, что что-то случилось.       — А нет, всё нормально, — сказал я и напряг мышцы лица, чтобы изобразить улыбку.       — Ок, — Самир сунул коробочку в портфель и, попрощавшись, быстро ушёл.       В тот же самый момент, как хлопнула дверь, ко мне подскочил Рома, явно желающий продолжить. Он коснулся одной рукой моей промежности. У него явно до сих пор стоял. Рома быстро стащил с себя одежду ниже пояса. Его член, легонько выглядывающий из-под белой футболки, был очень большой. Рома взял мою руку и положил её на свой половой орган, словно говоря: «Не стесняйся, не в первой же». Через несколько секунд он вытащил мой член и начал его надрачивать.       Такого никогда раньше не происходило, и я растерялся. Но вскоре, выйдя из ступора, я подхватил его инициативу, начиная двигать рукой в такт его движениям. Вскоре с его губ сорвался тихий стон, а поле из его члена вырвалась белая липкая струя, запачкавшая наши футболки. Рома переложил руку на мои ягодицы, отпустив свой половой орган.       — Ты хочешь чего-то большего? — спросил он, уже запуская пальцы мне в трусы. Его холодные руки не останавливались: одна продолжала двигаться, другая постепенно пробиралась к «моему цветку». Моё дыхание спёрло, когда его пальцы подобрались уже совсем близко, но не успел он дотронуться до него, как белая жидкость вылилась на футболку Ромы. — Ладно. В другой раз, — сказал он, уже отходя от меня, хотя его член всё также был в боевой готовности.       — Слушай, а почему ты не хочешь, что бы я был твоим парнем?       Рома резко остановился и, обернувшись, подняв взгляд на моё лицо: — Вот любишь же ты весь кайф обломить.       — Но всё-таки, — Рома сел на скамейку, снимая с себя последнюю одежду — футболку, словно показывая мне свой потрясающий пресс, который я всегда хотел потрогать.       — Эх… — выдохнул он. — Смотри, то, что происходит между нами — ничего не значит. Ты… уж прости, что такое говорю, но ты не очень красивый: прыщи, лишний вес. Но дело не только во внешности. Наши интересы не совсем… схожи, — я чувствовал, как он подбирал слова, чтобы не сделать мне больно, но это не помогало. По сердцу словно прошёлся нож: «Он считает меня некрасивым и неинтересным», — крутилось у в голове. — В общем. Мы не совсем подходим друг другу. И… Грубо говоря… Ты запасной вариант…       — А, хорошо, — я улыбнулся, несмотря на ту боль, что он мне причинил.       — Прости.       — Да за что ты извиняешься?       — Просто. Я же понимаю, как может быть больно тебе. И вот…       — Да нет, я всё понимаю. Не переживай, — откровенное враньё. — Но если ты хочешь от меня только этого, то хорошо, я согласен.       — Рад, что ты понял, — он поднялся с лавочки и обнял меня, прижавшись всем телом. Моя рука попала на его промежность, и член вновь встал. — Хах, прости. Не могу это контролировать.       — Да всё нормально, — я словно учуял от него запах тревожности и сразу добавил: — Что случилось?       — Ты про что?       — Я же понимаю, что то-то не так. Давай колись, что происходит.       — Я не понимаю, о чём ты, — после этих слов я уже прижал его к себе, не давая пошевельнуться. — Эй, что ты делаешь?!       — Я не отпущу тебя, пока не сознаешься.       — Может кто-то зайти.       — Всё равно не отпущу, пока не сознаешься.       — Агр-р, — прорычал он, — ладно, чёрт с тобой. Мама узнала, что я парю и сказала, что сегодня вечером будет серьёзный разговор. Вот я и переживаю.       — Слушай, всё будет хорошо, в крайнем случае, ты же знаешь — я всегда на связи. Можешь позвонить или написать, — я отпустил его, и два карих глаза посмотрели на меня с благодарностью.       — Спасибо, — сказал он, вновь прижав к себе. Дверь стукнула, и мы быстро начали разбираться с тем, что произошло. Рома быстро нацепил трусы, а я, стянув футболку, быстро вытер сперму с пола. В зал вошёл старший из тройки Владов и Макар. Это я понял по характерным шагам, которые уже успел выучить. Только Самир не поддавался моей памяти, ведь каждый раз он шагал по-разному.       — О! Пацаны, — сказал Владос, зайдя в раздевалку. — Что, гей-пати устроили?       — Ну куда же мы без тебя? — сказал я, протягивая руку. Он пожал её и подойдя к своему шкафчику начал раздеваться. Дело было в том, что мой шкафчик располагалась сразу слева от его и сверху от Сэма. И иногда это создавало маленькие трудности. Я подошёл к нему и, легонько взяв за талию, пододвинул вправо.       — Стой, стой, стой, давай не начинай, а, — попросил он. — Твои эти гейские шутки.       — А что, стесняешься?       — Да ты их отыгрываешь, будто действительно так думаешь.       — Ой, да ладно тебе. Будто мы не знаем, что вы с Сэмом ебётесь, — сказал я и посмотрел на Рому. Он просто сидел на лавочке и пялил в телефон. Ответа не последовало, но я уловил лёгкое смущение на лице Влада, а значит, попал в точку.                     На этом наше общение сошло на «нет». Мы тихо начали переодеваться, готовясь к тому аду, что будет впереди.       Тренировки проходили одна за другой, не позволяя мне передохнуть. Ещё бы, нельзя давать себе передыха, иначе ничего не получится.       Ближе к вечеру дети начали собираться на группу. В эти моменты я ощущал себя странно — казалось, что меня никто не замечает, будто я нахожусь под плащом-невидимкой. Так много людей и никто из них не обращал на меня внимания. Иногда казалось, будто могу выйти в зал абсолютно голым, но никто не подаст и виду, что я здесь. Это угнетало меня. Каждый чувствовал, что он — главный игрок в игровом мире, что все остальные — хорошо запрограммированные NPC, подгружающиеся только тогда, когда они бросают толику внимания. Но я-то понимаю, что это не так. Да, иногда мне действительно казалось, что мир — нереален, но мозг всегда говорит мне, что это не так, что все мы — живые со своими проблемами и пороками.       Группа началась, дети выстроились в длинные ровные ряды, распределившись по залу. Рядом со мной стоял Рома со своей партнёршей, Софой. А моя… Моя партнёрша улетела в Москву. Да и слава богу. Она ненавидит меня, а я её. Так что, ничего страшного.       — Итак. Хочу представить вам нового соклубника и вашего товарища. Макс, выйди сюда, — он указал на одиноко стоящего парня в самом дальнем углу зала. Он сделал несколько шагов и кинул свой взор на меня. В этом лёгком соприкосновении взглядов было что-то странное. Я не смог прочесть его, как мог бы это сделать с любым из здесь присутствующих. Максим был загадочным и от этого довольно притягательным. Но что-то заставляло меня бояться этих карих глаз. — С этого дня он будет тренироваться с вами, — огласил тренер, когда парень вышел к нему. Зал зааплодировал, что, конечно, происходило каждый раз, когда к нам переходил новый спортсмен.       Максим вновь посмотрел на меня, но в этот раз взгляд был другим — заинтересованным. Страшно заинтересованным… Он ввёл меня в ужас, будто узнали мой главный секрет. Страх перехватил моё горло, не давая вздохнуть. Но он же не может знать того, что я — гей. Ведь так?                     Полтора часа пролетели, словно считанные минуты. В этом и была вся проблема тренировок: только начинаешь вроде, а она уже заканчивается. Это были последние полтора часа моей жизни.       Быстро переодевшись, я вышел на улицу. Было темно, как в моих снах. А ветер холодным, будто голос отца. Дети выходили из зала, брались за руки и шли в метро. Некоторые останавливались, прячась за углом здания и целовались, обнимались, лапали друг друга. Мысли вскружились в бальном зале листьями, подхваченными голосом отца, и закружили вальс. Они вальсировали самый быстрый из танцев, который я когда-либо танцевал — Венский вальс. Послышался крик, от которого все листочки рухнули на мраморный пол.       — Влад! — это был Рома.       — Да, — опомнился я и обернулся. Он стоял сразу позади меня, положив руку на плечо.       — Ты чего плачешь? — слёзы? Когда? Почему?       — Просто соринка в глаз попала, не беспокойся.       — Что-то ты какой-то не такой. Что случилось?       — Да нет, всё нормально. Я в порядке.       — Курить будешь?       — Да за мной приехали… Вроде…       — Ой, а не насрать? Скажешь, что от Максим Саныча запах.       — Уговорил.       Мы отошли за угол здания, там, где некогда обжимались наши соклубники. Рома достал пачку сигарет, вытащил одну и протянул её мне. Потом сунул руку в карман и вытащил зажигалку и тоже протянул мне. Взяв, я отвернулся, чтобы зажечь зажигалку, ведь ветер дул с той стороны, где стоял Рома. Пришлось нажать несколько раз на кнопку, чтобы зажигалка, наконец, смогла сделать кончик сигареты серым. Взяв её в рот, в момент белый дым затанцевал танго по голосу отца. Голову вновь окутала та пустота, которая так была нужна мне. Вкус был несравнимым ни с чем, хоть я и мог разделить его на несколько частей: первая — вкус табака; вторая — шоколад.       — Скажи, а почему ты выбрал меня? — поинтересовался Рома, беря в руку сигарету и вдыхая белый дым. — Наверное, потому что я обаятельный и крутой, да?       — Дай-ка подумать… Да, думаю, потому, что ты — очень милый и классный, — на самом деле ответ был другим, но я сам не знал какой. Что-то мне подсказывало, что это не так.       — Какой же ты у меня… — сказал он через зубы, выдыхая дым. Рома подал мне сигарету. И вновь это приятное чувство окутало меня.       Я понял, с чем вкус можно было сравнить. Поцелуи Ромы. Такие же странные и приятные, состоящие из нескольких вкусов. Но и такие же быстрые, как вдох. Мне хотелось большего. Больше поцелуев. Хотя бы таких незримых, косвенных. Чёрт меня подери. Как я хочу больше Ромы, чтобы он писал мне утром. Или нет. Лучше, чтобы целовал, когда просыпался, может, готовил завтрак и собирался на работу, пока я помогаю ему. А потом он приходит домой, и я встречаю его вместе с двумя котятами. Как бы было хорошо…       Новая затяжка и вновь эта дымка, окутывающая разум. Как же хочется остаться в этом состоянии навсегда. Забыться в мечтах о далёких временах, как тогда, в детстве…                     Сигарета дотлела в руках Ромы. Он бросил её на землю и растоптал.       — Ладно, пока, — сказал Рома и направился в сторону метро.       — Пока, — с неким сожалением отозвался я и побрёл к машине.       Отец сидел за рулём, воткнув в уши наушники. Последовал его примеру. Нацепил наушники и включил Алёну Швец «Мальчики не плачут».       

…Хулиганы затащили после школы обманом

И на теле снова новые раны

Тушили о его запястья спички

Подростки — самые жестокие обидчики…

      Под эту мелодию у меня приходят самые позитивные мысли, когда я один, и самые больные люди, когда рядом кто-то. Словно все люди проблемами стекались ко мне и молили о помощи. Например, четыре года назад, когда перевёлся в другую школу, ко мне подошла девочка, пока я слушал эту мелодию. Сама она очень добрый и хороший человек, вот только родители у неё слишком строгие, да и друзей у неё мало было, наносила сама себе раны и считала не красивой. Я проникся ею, понял проблемы, и, надеюсь, залечил, ну или хотя бы поддержал.       Потом, ещё через несколько дней, встретилась мне ещё одна девочка. Импульсивная была, все её считали очень злой. А у самой отец алкаш. Я понял её с полуслова. Да и самому легче на душе стало. Но потом всё стало хуже. Самому мне стало тяжело. Со временем, как проходили многочисленные диалоги, я стал замечать, что периодически начал выпадать из диалога, словно в один момент мозг заставлял отключиться сознанию, и я выпадал из реальности в тот самый бальный зал, в котором не так давно кружили танец листья. И это ощущение пустоты мыслей, словно никого нет, отразилось на мне сильным ударом. И мне хотелось задержаться там надолго.                     Так, мысль за мыслью, погружаясь в невиданные мной ранее грани мозга, машина свернула к знакомому гаражу, выкрашенному в зелёные тона. Не хотелось выходить — в ней тепло, тихо и играет любимая песня. Но делать было нечего, потянув за ручку, я услышал тихий скрип, открывающейся двери. В нос ударил запах боли и страданий — запах свежескошенной травы. Терпеть его ненавижу.       Закрыв дверь, я быстрым шагом направился в сторону дома, параллельно ища в карманах ключ. Чёрт. Забыл в зале. Пришлось ждать отца, пока он отворит входную дверь и войдёт. Я быстро последовал за ним, не желая оставаться в том аду, что был за пределами дома.       «Хах… Лучше уж быть на улице…»                     Дверь ванной была закрыта на замок, пока я стоял, опираясь на край раковины, свесив тяжёлую голову. Ноги подкашивались; нет, меня не били, не ругали, просто что-то произошло во мне. Словно щёлкнуло, переключило тумблер на ноль. Не было сил даже стоять. Всё также опираясь на край раковины, я начал медленно опускаться, пока не оказался на полу. В ушах зазвенели миллионы колокольчиков, создавая призму нереальности. Своим звоном они сводили с ума не только меня, но и всё окружение, мысли, будто пропитанные алкоголем.       

Что со мной?

Что не так?

Что происходит?

      Что мне делать?

Что я делаю не так?

Что будет дальше?

Чего я хочу?

Чего я стою?

Чего?

Почему я об этом думаю?

Почему я не могу?

Почему? Почему? Почему?

Почему?! ПОЧЕМУ?!

Я… Я! Я, я. Я?

Это я?

Это моё тело? Я в ванной?

Я дома?

А где я?

Где же настоящий я?

Неужели это настоящий я?

Помоги…

             

***

      

      Холодные струи обжигали тело. Звон колокольчиков, нет, теперь уже бьющегося хрусталя разрывал голову. И каждый треск сопровождался каким-то воспоминанием:                     Вот я стою… Нет. Это не я. Вид от третьего лица? Да. Определённо.       Вот Влад лежит в кабинете, а рядом крутится его младший братик.       Вот рядом Дима, целует мен… Влада в губы. Он делает это с улыбкой.       Вот Влад лежит на асфальте, пока на его спине сидит маленькая девочка и что-то говорит.       Вот отец, кричащий на него. И в порыве злости выкрикнувший: «Лучше бы ты не рождался!»       Вот Влад стоит на краю крыши и записывает голосовое, а потом уходит, ведь страх оказался сильнее решимости покончить со всем.       Вот младший брат, тихонько плачущий на своей постельке. А рядом стоит Влад и поёт ему песню.       Вот Влад, сидящий за уроками в три часа ночи.                     Я взглянул на руки, сумасшедше трясущиеся под крики мольбы хрусталя. В этом не было ничего красивого, но почему я не могу отвести взгляд. Ладони притянули внимание и не давали переключиться на что-то другое. Чуть позже они сжались, образовав кулаки.       «Ты… уж прости, что такое говорю, не очень красивый: прыщи, лишний вес.»       Значит, я жирный и уродливый. Почему я такой урод? Что я делаю не так? Ты, Ром, будешь со мной, если я исправлюсь?                     Первый удар пришёлся в живот, второй — руки, третий — ноги. Сильные удары сменились слабыми, слабые — сильными. Во всём был баланс: кулаки болели от ударов, тело ломилось от боли. Да, останутся синяки. Но я этого заслужил. «Жирная уродина! Тварь! Ненавижу тебя! Чтобы ты сдох и не обрёл счастья! Я устал бороться! Устал быть счастливым! Ненавижу себя! Я устал раздвигать ноги и забывать о своих чувствах! Ненавижу! Ненавижу! Лучше бы тебя не было! Правильно отец говорил! Уродина!» — орали мысли на меня.       Раздался громкий стук в дверь: — Ты там скоро? Ты же не один.       — Да… — на момент остановился я. Но вскоре вся та боль, что царила во мне, испарилась. Не было больше эмоций. Так и должно быть всегда. Я… показал слабину. Нельзя. — Привет, Джарвис. Здравствуйте, сэр. Подскажи, пожалуйста, что там у нас с проектом? Всё довольно хорошо: осталось максимум пару недель. Отлично, не откланяйся от курса, — закончил диалог я.                     Когда моё тело вышло из ванной комнаты, родители с братом сидели за столом на кухне. Увидев меня, мама позвала, помахав рукой. Что-то странное было в её взгляде.       — Что случилось? — поинтересовался я, отодвигая стул.       — Не можем решить, что делать с твоим младшим братом, — выдавил из себя отец.       — А что с ним не так?       — Говорит, что не понимает математику, — батя сжал в руках стакан с чаем.       — А в чём проблема нанять репетитора?       — Мать об этом и говорит. Вот только он должен до всего доходить своим умом. Иначе получится таким же, как ты, — его взгляд, брошенный исподлобья, врезался мне в грудь.       — Я считаю, что раз не понимает, то ему нужен репетитор.       — Вы что сговорились, что ли? — отец повысил голос.       — Я считаю, что раз не понимает, то ему нужен репетитор, — повторил я более спокойном голосом. Потом мой взор упал на младшего братика. Его вид был испуганным: руки были зажаты между ног, стопы перекрещены, кожа лица была бледноватой и вообще он полностью зажался. Потом он посмотрел на меня и, обменявшись со мной парочкой многозначительных взглядов, опустил глаза в пол.       — Дорого, может, правда…       — Я читаю это неправильным! — закричал отец.       — Я ещё раз повторю, что считаю, раз ребёнок не понимает, то ему нужен репетитор, — в этот раз уже мой голос стал громче. Злость начинала вскипать во мне. В один момент я испугался, что не выполню обещание, данное в ванне. Но потом решил так: «Если это для того, чтобы помочь брату, значит плевать на него».       — Ну что, решили встать против меня? Все гурьбой решили? — мать от слов отца опустила взгляд, словно говоря: «Нет». Брат повторил за мамой. Один я продолжал смотреть на него невозмутимым взглядом. — А ты чего лыбишься?! Хочешь, чтобы его как тебя называли?! Отброс семьи! Позорище! — орал он. — Я повторяю! НУ КТО ВСТАНЕТ ПРОТИВ МЕНЯ?! — он осмотрел всех сидящих здесь по очереди: мама, брат и последним бы я — единственный, кто не опустил взгляда.       — Я, — мой голос был твёрдым.       — Ах ты?!.. ТЫ! Да я тебя… — отец почти кричал, но моментально заткнулся, как только я его перебил.       — И что ты мне сделаешь? М? Снова изобьёшь? Крикнешь, что я — позор семьи и не заслуживаю жизни? Что? Что ты мне на этот раз сделаешь?       — Сынка… — подала голос мама, но я её остановил.       — Нет, мам, сейчас я с отцом разговариваю. Я повторю свой вопрос, — последнее предложение я почти прокричал. — Что ты мне сделаешь? Я уже давно не тот маленький ребёнок, которым можно помыкать? Я уже могу сделать намного больше, чем раньше, — наши лица оказались в паре сантиметров друг от друга. Вены на голове отца вздыбились, а оно всё покраснело из-за злости. — Так что?       — Вон в свою комнату! — заорал отец.       — Нет. Я никуда не пойд… — удар пришёлся по щеке, резко, мои глаза встретились с глазами брата, в которых таился первородный страх. Моя шея хрустнула, отдав неприятным импульсом в позвоночник. Я повернул голову к отцу.       — Дорогой. Сынка.       — Тише, я сейчас поговорю с папой, — в этот момент ладошки, что не так давно поддерживали мой корпус, сжались. Ногти врезались в кожу, а злость вскипела со страшной силой. Я был обязан сдержаться. — Ну что? Чего ты меня не бьёшь? А, папочка? — второй удар пришёлся в правую щёку. Но в этот раз взгляд упал на маму, прислонившую руку ко рту.       Желание отомстить за братика и маму, смешанное с болью и злостью, опьяняло меня. И это не было тем чувством, которое было в ванной. Я чётко знал, чего хотел, не было растерянности в мыслях и действиях. Какой-то тумблер перещёлкнул в голове. И все чувства распространились по телу, забирая управление у головы. Хотелось ему отомстить, и мысли кричали мне об этом: «Чтоб ты сдох, тварь ёбаная».       Следующий удар уже был от меня. Он вывел отца из равновесия, ведь пришёлся в горло, отчего задыхающийся хрип прозвучал на всю кухню. Отец отшатнулся от стола, но я, быстрым шагом обогнув стол, сбил его с ног и уселся верхом на грудь, прижав его руки своими ногами к полу. Он пытался ударить меня ногами, хотел, чтобы я слез с него.       — Папуль? Что ты сделаешь на этот раз? — я приблизился к его лицу.       Отец попытался подняться, но его попытки оказались тщетными. Он извивался подо мной, кричал, но я сидел, всё сильнее надавливая на руки. Мои мышцы начали трястись от напряжения, но тело продолжало выполнять свою работу, словно по какому-то алгоритму.       — Слушай сюда и смотри мне в глаза, — сказал я отцу. — Если бы не я с мамой и наше с ней молчание, ты бы уже давным-давно гнил на нарах. Тебя бы ебали во все дырки, ведь таких, как ты, там ненавидят и презирают. Так что скажи, блядь, человеческое спасибо хотя бы один раз за свою никчёмную жизнь за то, что я молчу, — отец смотрел на меня с презрением и злостью, в его взгляде читалось желание меня убить. — Меня можешь бить, оскорблять, да хоть насиловать сколько хочешь. А вот братика с мамой не трогай. Не смей их ставить между мной и тобой. Никогда. И чтобы завтра у моего брата был самый лучший репетитор этого города. А то поверь, ни одна мышца моего тела не дрогнет, пока я буду душить тебя во сне, на твоей же кровати, — я отпустил руки отца. — Ты меня понял?       Он мне ничего не ответил, только сбросил меня с себя и быстрым шагом вышел из комнаты. Ко мне подскочил братик и со всей силы обнял меня, что-то бормоча. А я сидел на полу, не понимая, что сейчас произошло, разглядывая руки. Что-то красное приземлилось на пол, но глаза не собирались перефокусироваться на это. Они старательно изучали каждую складку на ладонях, что некогда хотели придушить отца. Глаза замечали, как пальцы начинали лихорадочно тратить от мышечного осознания происходящего. И, казалось, будто только одна голова не доходит до этого мыслями.       «Что на меня нашло? Я ударил отца? Что я сделал?!» — воспоминания об этом моменте прокручивались со страшной скоростью. Перебирая каждый из них, я ощущал, что чувство ужаса от вырвавшихся эмоций становится всё сильнее. От эмоций в тот момент веяло только злостью, и из-за этого меня начало тошнить. Я соскочил с места и бросился в туалет. Лихорадочно открыв дверь, я замкнулся в нём и наклонился над унитазом.       Меня начало рвать. Изо рта лилась желчь непрекращающимся потоком, но в тот момент мне казалось, что это был тот яд, который отравил меня. Отравил меня и заставил совершить такое. Из глаз потекли слёзы. Они смешивались с водой из унитаза, с желчью и кровью, которая тихонько капала у меня из носа. Только в этот момент я осознал, что сделал. «Я чуть не убил своего же отца, — орали мне мысли. — Чуть не убил отца!» Хотелось отрезать себе руки, вырвать язык.       Ноги не держали меня, когда я попытался встать на них. Меня шатало из стороны в сторону, будто до этого мне удалось выпить бутылку коньяка. Выйдя из туалета, я завернул за угол и заперся в ванной. Надо было промыть рот и принять душ, вновь. Наклонившись над раковиной, почувствовал, как эмоции вновь взбунтовались. Они хотели вырваться из меня тем ядом. Хотелось вновь их почувствовать, почувствовать все, а не просто выдавливать молоко из маленького камешка «Счастье» и пытаться им напиться. Хотелось вновь заиграть ими, запестрить всеми оттенками, а не тихонько угасать. «Ромочка, как мне не хватает тебя сейчас… Как там разговор с родителями? — спрашивали мысли у крана. — Ах, как я не хочу быть запасным… Я хочу целовать тебя в губы, пока не задохнусь. Хочу гулять с ним по паркам, под осуждение людей, а если кто-то спросит, то говорить, что мы сводные братья. Хочу почувствовать его прикосновение, спать в одной кровати. Хочу слышать его голос и очень заразительный смех». Этих «хочу» было очень много. Неужто это и называется таким красивым словом — Любовь.       — Джарвис? Да, сэр? Что я делаю не так? Вы всё делаете правильно. Если бы вы этого не сделали, то ваш отец избил бы брата за то, что он не понимает математику. Но… Сэр, я понимаю ваши эмоции, но не стоит переживать по этому поводу. Хорошо, я послушаю твоего совета. Спасибо. Всегда рад помочь.       Открыв душ, я захватил с собой телефон.       Горячая вода стекала по телу, пока я доставал из-под чехла маленькую вещицу. Она всегда пригождалась мне, когда было слишком плохо, когда сердце выло на луну, когда всё выходило из-под контроля. Взяв в руку мыло, я размазал его по рукам и начал шоркать; вода быстро смывала пену, не позволяя ей становиться больше. Когда с этим было кончено, раздался звон скрипки. Я, как самый настоящий скрипач, закрыв глаза, прислушивался к музыке, что играл. Она трогала меня за душу, игралась на струнах эмоций; мелодия лилась, но я не чувствовал ничего. Словно ощущений не было. И та боль, что лилась из скрипки, не будоражила меня, не сводила с ума. Она просто стекала кровью со струн, смешиваясь с водой.       Мелодия окончилась, поставив жирное троеточие в конце. Но музыка начала повторяться в голове, ведь смычок оставил на струнах множество шрамов.       Я взглянул на руку, она была полностью покрыта красными полосками. Из них текла та же самая багровая жидкость, что и из моего носа пару минут назад. Она завораживала меня, но непонятно было только одно: «Как я это спрячу?»