Admiration or Addiction?

Алая верёвка медленно стянула тонкие худые запястья, впиваясь в нежную кожу до появления красных раздражённых пятен. Замысловатый узел сковал ладони спереди, и Мори завёл их за чужую голову, привязывая к высокой решётчатой спинке кровати. Он сидел верхом на бёдрах неподвижно лежащего на спине Достоевского, который пристально наблюдал за чужими действиями, лукаво сверкая аметистовым взглядом. Огай оставался полностью одет, за исключением педантично повешенного на кресло пальто, закатанных до локтей рукавов рубашки и стянутого галстука. Прилегающая к телу чёрная жилетка выгодно подчёркивала фигуру подтянутого, но худощавого тела. Мраморная кожа обнажённого Фёдора ярко контрастировала с багровым шёлковым покрывалом. Мори плавно провёл вниз по тощим обездвиженным рукам, с удовлетворением отмечая, что легко может сомкнуть большой и указательный пальцы, обхватив ими предплечье чуть выше сгиба локтя. Сквозь перчатки он царапнул ногтями внутреннюю сторону предплечья, оставляя за собой алеющие полосы. Огай мягко улыбнулся, глядя на безразличное и почти скучающее лицо Достоевского, которое больше не было скрыто привычными спадающими на него чёрными прядями. Мори подцепил зубами край своей белоснежной тонкой перчатки и медленно стянул её с пальцев, откидывая в сторону, на кроваво-красные простыни. Огай склонился над спокойным лицом, выбившимися их низкого хвостика волосами щекотя бледную кожу щёк, и сомкнул холодную ладонь на лебединой шее. Он уже представлял, как это надменное выражение сменится истошными болезненными криками, как гладкие скулы зальют горячие слёзы и по подбородку стечёт вязкая слюна, смешанная с кровью. Заигравшие в голове образы заставили предвкушающе улыбнуться. – Уже заскучали? – проговорил он в чужие сомкнутые губы, обдавая их горячим дыханием. В ответ Фёдор приподнял голову, прикусил зубами нижнюю губу мужчины и оттянул её вниз, лукаво прищуривая взгляд. Мори коротко засмеялся, отстраняясь от лица Достоевского, согнувшего ноги в коленях, чтобы ими требовательно подтолкнуть его ближе к себе. – Видимо, придётся связать вам ещё и ноги, – с наигранной досадой протянул Огай, задумчиво окидывая взглядом белый потолок, и поднялся с широкой кровати. Он неспешным шагом подошёл к небольшому комоду из тёмного дерева и взял новый моток жёсткой багровой верёвки, возвращаясь к грязно ухмыляющемуся Фёдору, который выпрямил длинные ноги, упираясь пятками в шёлковые простыни. Мори по-хозяйски устроился между худыми бёдрами, ненавязчиво сгибая одну ногу в колене, и поцеловал изящную щиколотку, слегка прикусывая соблазнительно выпирающую косточку. Он заставил прижать голень к бедру и связал из множественными причудливыми узлами, лишая возможности разогнуть ногу. Те же манипуляции он методично проделал с другой ногой, периодически оставляя краснеющие следы от ударов на молочном бедре за игривые попытки выдернуть голень из цепких пальцев. – Думаю, теперь вам станет немного веселее, – проговорил Огай, с широкой улыбкой вынимая из кармана острый металлический скальпель, которым слегка покачал в воздухе. Достоевский рвано усмехнулся, прогибаясь в пояснице так, чтобы выпирающие рёбра очертились ещё острее. Он никогда не получал удовольствия от боли подобного рода, но для него речь шла скорее о моральном удовлетворении, хотя за то время, пока мужчина неторопливо связывал его ноги, Фёдор успел возбудиться от одного вида изящных пальцев, пропускающих через себя верёвку. Мори почти удивлённо вскинул чёрные брови и наклонился вперёд, свободной рукой упираясь в кровать рядом с чужой головой. Холодные губы сухим поцелуем коснулись кожи под челюстью, и Достоевский запрокинул голову, вдавливаясь затылком в матрас. Челюсть сжалась едва ли не до скрипа, когда скальпель оставил длинную, но поверхностную царапину между нижними рёбрами, повторяя их контур. Спустя секунду выступили маленькие рубиновые капли, которые Огай, спустившись поцелуями ниже, слизал горячим языком. Мори оставил ещё несколько идентичных порезов, повторяя ими очертания рёбер, и перешёл на другую сторону, оставив болезненный засос на впалом подрагивающем животе. Фёдор натягивал верёвки, плотно обвивающие руки, и вертел головой из стороны в сторону в попытках абстрагироваться от боли. Достоевский старался не издавать лишних звуков и подолгу задерживал дыхание, чтобы не радовать чужой слух раньше времени. От недостатка кислорода к фарфоровым щекам прилила кровь. С каждым новым прикосновением скальпеля к чувствительной коже Фёдор коротко вздрагивал, хмурясь и сжимая челюсти. – Ну что, больше не скучаете? – с насмешкой спросил Огай, оставляя длинный и более глубокий порез вдоль внутренней стороны предплечья. Достоевский со свистом втянул в себя воздух сквозь плотно сжатые зубы. – Ну не знаю, пока что слабовато. Я ожидал от вас большего, – съязвил усмехнувшийся Фёдор и вперил взгляд в глаза цвета засохшей крови, откладывая в памяти каждую тёмную крапинку. – Не волнуйтесь, мы только начали, – Огай обдал горячим шёпотом чужое ухо, – Порадуете меня своими криками сегодня? Мори ощутимо прикусил и оттянул мягкую мочку, настойчиво покрывая шею мокрыми багровыми засосами, вокруг которых красной россыпью полопались капилляры. – Я подумаю, – сдавленно ответил Достоевский, сжимая связанными ногами бёдра Огая, насколько позволяла туго стягивающая их верёвка. Не отрываясь от длинной шеи, Мори оставил ещё несколько кровоточащих порезов на бледном предплечье, нарочито медленными движениями распарывая тонкую кожу. Как бы Фёдору не нравилось смотреть на такого Огая, благодаря острой боли возбуждение медленно сошло на нет. Он старался лишний раз не дёргать руками, судорожно выдыхая от пронзительной боли, которую приносил обжигающе холодный скальпель. Несмотря на довольно скудные по сравнению с другими людьми реакции, кожа Достоевского была слишком чувствительной к любым прикосновениям, и Огай это понимал, стремительно толкая его за предел терпения и самообладания. Фёдор же принял его игру, чётко намереваясь продержаться дольше, чем Мори надеялся. Обоим было слишком интересно, кто в этой партии выйдет победителем, чтобы останавливаться. Никто не любит проигрывать, и именно поэтому Огай опустил руку со скальпелем ниже, проводя боковой стороной по впалому животу, окроплённому кровью, и оставляя пару неглубоких ран между верёвками на бёдрах. Достоевский был расслаблен ровно до того момента, пока холод скальпеля не оказался слишком близок к узкому входу. – У вас есть шанс попросить меня этого не делать, – Мори потёр боковую сторону предмета о худую ягодицу, тупой стороной задевая подрагивающее отверстие, – и возможно, я даже вас послушаю. Фёдор старательно не выказывал лёгкого волнения, которое было вызвано скорее проблематичностью лечения подобного рода травм, а не невыносимой болью, которую придётся испытать. – Вы блефуете, – плутовским тоном проговорил Достоевский, растягивая тонкие искусанные губы в кривой ухмылке. – Вы действительно так думаете? – Огай оставил ощутимую царапину совсем рядом со сжимающимся анусом. – Да, иначе вы не стали бы спрашивать, – Фёдор сам себе не верил, но виду не подавал, не разрывая зрительный контакт. – Что ж, вы упустили свой шанс, – Достоевский хотел было удивлённо вскинуть брови, но в слёдующую секунду запрокинул голову в отнюдь не немом несдержанном крике. Из широко распахнутых лиловых глаз горячим потоком потекли солёные слёзы, а грудь стала беспорядочно вздыматься в рваных выдохах, сквозь которые прорывались истеричные болезненные вскрики. Мори же с абсолютно спокойным лицом и огнём вожделения в глазах наблюдал за тем, как густая кровь вытекает из повреждённого входа, глубже вставляя скальпель внутрь и поворачивая его по кругу. Свободной рукой, с которой он так и не снял перчатку, Огай сжимал острое колено, удерживая судорожно дёргающуюся ногу на месте. Фёдор, не стесняясь, захлёбывался в истерике, срываясь на жалкий скулёж, потому что такое было невозможно стерпеть даже по его меркам. Возможно, он бы и перешёл на слёзные мольбы остановиться, да кроме криков из распахнутых губ ничего не вылетало. – Что, неужели настолько плохо? – издевательски спросил мужчина, резким движением вытаскивая из растерзанного ануса скальпель, за которым тут же хлынул поток тёмной крови, – Скажите, чего ещё вы ожидали, когда соглашались поиграть со мной? Мори откинул окровавленный металлический предмет в сторону, заменяя его сразу двумя длинными пальцами. Достоевский еле сдержал звонкий вскрик, задержав дыхание. В конце концов, всё это происходило по его согласию: в любой момент он мог призвать способность и всё прекратить, но он даже не думал о том, чтобы это сделать. Ведь это означало бы его окончательный и бесповоротный проигрыш в их маленькой игре на стойкость. Гибкие прохладные пальцы свободно двигались в пульсирующем отверстии, намеренно обходя простату, хотя Фёдор был уверен, что не смог бы возбудиться даже от такой стимуляции. Огай склонился над заплаканным лицом, слизывая солоноватые слёзы с нежной кожи и разводя пальцы на манер ножниц. Достоевский распахнул губы в болезненном стоне, который тут же растворился в глубоком французском поцелуе. Фёдор сдержанно постанывал от режущей боли в чужие губы, зажмуривая глаза, из которых неконтролируемым потоком продолжали литься слёзы, пока Мори длинным языком грозился проникнуть ему в глотку. Огай настойчиво кусал тонкие губы, сплетаясь с чужим языком, и не прекращал болезненных движений длинными костлявыми пальцами, которые заставляли нервно дёргать связанными ногами в неосознанной попытке облегчить ощущения. Металлический солоноватый привкус внезапно обжёг рецепторы. Когда Мори отстранился с характерным причмокивающим звуком, между влажными губами образовалась тонкая нить из слюны и крови, что быстро разорвалась, блеснув в ярком холодном свете ламп. Огай насмешливо улыбнулся, вглядываясь в покрасневшие аметистовые глаза, и поднялся, окровавленными пальцами стягивая с руки оставшуюся перчатку. Достоевский выглядел непозволительно, демонически красиво вот так, на фоне шёлковых простыней цвета венозной крови, со связанными руками и разведёнными в стороны ногами, растрепавшимися смольно-чёрными волосами, тонкими порезами на худощавом теле и вытекающей из пульсирующего ануса кровью. Мори, склонив голову в сторону, пристально разглядывал подрагивающее тело, избегая контакта с хитрым плутовским взглядом, затуманенным пеленой жгучей боли. Огай улыбнулся своим же мыслям и решил всё-таки исправить недочёт, который его до сих пор не устраивал. Прохладная ладонь, щедро смазанная багровой вязкой жидкостью, легла на вялый член, начиная массировать его уверенными движениями, а пальцы свободной руки он вернул в горячее тело, вызывая новый поток крови и начиная целенаправленно давить на простату. Фёдор зажмурился и сильнее сжал челюсти, прогибаясь в пояснице навстречу руке на своём члене. Когда большой палец надавил на тёмную головку и обвёл её по кругу, Достоевский почувствовал, что, несмотря на ничуть не уменьшившуюся режущую боль, начал постепенно возбуждаться, хотя и ощущения, которые приносила скользящая по полувозбуждённой плоти рука, были довольно болезненными. Тяжело дышащий Фёдор очень сомневался, что, даже если он сумеет полностью возбудиться в таких условиях, Мори позволит ему кончить в ближайшее время, но жалкого подобия надежды не терял. Огай предвкушающе прикусил губу и прекратил стимуляцию, расстёгивая пару верхних пуговиц на белой рубашке, которую намеренно запачкал алой кровью. Поймав на себе лиловый взгляд, Мори облизал длинные пальцы, медленно слизывая с них оставшуюся солёную жидкость. – Выглядите очень развратно, – подал хриплый голос Достоевский, скользя оценивающим взглядом по открытой шее, ямке между чужих ключиц, окровавленному воротнику и идеально очерченной чёрной жилеткой талии. – Не развратнее вас, – ответил Огай и поднялся с кровати с видом, вновь направляясь к комоду,– Думаю, самое время заткнуть вам рот. Фёдор повернул голову в сторону широко улыбающегося Мори и увидел, как его рука держит за чёрный ремешок и игриво покачивает в воздухе красный шарик кляпа. – А я думал, вы хотели слышать мои крики, – насмешливо проговорил Достоевский, пока Огай приблизился к нему и сел сверху, расставив колени по обе стороны от его грудной клетки. Фёдор невольно остановил взгляд на возбуждённом члене, который заметно натянул чёрные брюки, и нервно сглотнул, не переставая ощущать острую боль внизу. Мори проследил его взгляд и тихо усмехнулся, наслаждаясь тем, как прекрасно Достоевский выглядит с этого ракурса с заведёнными за голову связанными руками. – Предпочтёте заменить кляп моим членом? – с издевательскими нотками в голосе спросил Огай и наклонился, одной рукой упираясь в решётчатую спинку кровати. Спадающие по обе стороны лица чёрные пряди красиво очертили острые скулы. Фёдор в ответ прикусил нижнюю губу и медленно провёл по ней языком, несмотря на то, что скорее согласился бы на кляп. – Это очень мило, но оставим на следующий раз, – Мори нежно улыбнулся и почти любовно огладил впалые щёки, на которых ещё не до конца высохли дорожки слёз, а после заставил разомкнуть челюсть, вталкивая в рот ярко-красный шарик. Достоевский сжал его зубами, устремляя злой взгляд исподлобья на Огая, который приподнял его голову, чтобы затянуть на затылке кожаные ремешки. Тонкие губы, плотно обхватившие кляп, выглядели слишком соблазнительно, чтобы не очертить большим пальцем их контур, слегка оттягивая уголок. Мори отстранился, возвращаясь на место между худыми связанными ногами, что начали ощутимо затекать. Фёдор с болезненным предвкушением смотрел на то, как Огай расстёгивает ремень и ширинку, слегка приспуская брюки, чтобы освободить эрегированный член и, поджав губы, провести по нему рукой. Достоевский чувствовал, как кровь, вытекающая из повреждённого отверстия, постепенно начала подсыхать, и сдавленно замычал, когда пальцы вновь требовательно проникли внутрь, раскрывая немного затянувшиеся раны. Острая боль пронзила тело насквозь, и возбуждение, почти дошедшее до пика, когда Мори стоял перед ним на коленях, начало спадать, но мужчина продолжал настойчиво водить ладонью по его члену, заставляя тщетно пытаться свести колени от двойственных ощущений. Спустя несколько секунд пальцы с хлюпом выскользнули из кровоточащего отверстия, и Огай приставил крупную алую головку к входу, чувствуя, как пульсируют и сжимаются влажные от крови стенки, изрезанные скальпелем. Достоевский жалко заскулил в кляп и зажмурился, чувствуя усилившееся жжение. Он рвано дёрнул на себя связанные руки, запрокидывая голову назад и широко распахивая полные слёз красные глаза со слипшимися густыми чёрными ресницами. Фёдор болезненно зарычал, превозмогая боль, и сильнее стиснул зубами шарик, когда Мори начал ритмичные фрикции, каждый раз глубоко проникая членом внутрь и давя им на повреждённые стенки. Свободная рука Огая скользила по гладкой, словно шёлк, коже, ногтями сцарапывая образовавшиеся на порезах корочки засохшей крови. Мори согнулся, впиваясь болезненным укусом в тёмный сосок. Достоевский невольно вздрогнул, когда рука слишком правильно надавила на покрасневшую головку с выступившим на ней предэякулятом и медленно перекатила в пальцах яички. Быстрыми движениями надрачивая член, Огай слишком быстро довёл Фёдора до пика, и тот кончил, белёсыми каплями оросив свой живот. Но вместе с желанным облегчением тело пронзила острая боль от того, как сильно он сжался вокруг чужого горячего члена, и Достоевский громко замычал, переходя на глухие рыдания. Он даже не пытался сглотнуть скопившуюся во рту вязкую слюну, которая медленно стекала с уголков растянутых вокруг шарика губ. Огай рвано выдохнул, прикусил нижнюю губу и начал сильнее вбиваться в так приятно сжавшееся тело, вслушиваясь в то, как с каждым грубым толчком между телами пошло хлюпает алая кровь, пропитавшая его брюки и простынь. Да, это определённо именно то, чего он так жаждал. Фёдор не отводил помутневшего взгляда от Мори, чёрные волосы которого теперь свободно спадали на лицо из-за окончательно сползшей с них резинки. Спустя пару минут рваных глубоких фрикций, Огай особенно сильно вжался в подрагивающее тело, заставляя со сдавленным приглушённым стоном импульсивно дёрнуть в кровь стёртые запястья на себя. Достоевский почувствовал, как из-за чужой спермы раны внутри начинает неистово жечь, и обречённо ударился затылком о подушку. Когда Мори вышел, вслед за ним из сжимающегося ануса вытекла розоватая смесь крови и семени. Он устало запустил пальцы в распущенные волосы, не брезгуя наличием на пальцах багровой жидкости, и ещё с минуту просто смотрел на измученного Фёдора, прежде чем начать приводить обоих в порядок. Огай принесёнными заранее салфетками обтёр свой член и убрал его в брюки, начиная развязывать худые запястья лежащего мёртвым телом Достоевского. Освободив руки, Мори принялся распутывать замысловатые узлы на ногах, предоставляя Фёдору самому избавиться от кляпа. Ленивыми движениями он расстегнул ремешок на затылке и вытащил блестящий от слюны шарик, тяжело сглатывая и утирая подбородок. Челюсть нещадно заныла, но это была наименьшая его проблема. Достоевский медленно вытянул вперёд затёкшие ноги, чувствуя, как при каждом движении резаные раны причиняют ещё больше ненавистной боли. Он плохо себе представлял, как поднимется с кровати, не говоря уже о том, чтобы благополучно уйти отсюда на своих двоих. – Пиздец, – прошипел Фёдор, предприняв тщетную попытку приподняться на локтях дрожащих рук. Огай, ушедший в смежную с комнатой ванную, чтобы намочить полотенце, снисходительно усмехнулся на это крепкое выражение и вернулся в спальню. Мори сел на кровать и, придвинувшись к Достоевскому, начал методично стирать с живота и бёдер подсохшие следы спермы и крови. – Выглядите так беспомощно, – как бы между прочим проговорил Огай, рукой слегка отодвигая в сторону чужую ногу, чтобы провести влажным полотенцем по внутренней стороне бедра. – Я всё ещё могу убить вас прямо сейчас, – язвительным тоном ответил Фёдор и зашипел, вжимаясь затылком в кровать, – блять. – Но встать с кровати вы не сможете, – он был чертовски прав, и Достоевский подозревал, что всё-таки придётся зашивать всё это безобразие. Мори ведь хирург, не так ли? – Если хотите, могу отвести вас в больницу, мои люди вас подлатают, – с открытой издевательской насмешкой в голосе предложил Огай, свободной рукой растирая красноватые следы верёвки на молочном бедре. – А сами вы, значит, потеряли навыки на новом посту? – с вызовом спросил Фёдор и тут же поморщился, почувствовав, как чужие пальцы нещадно ущипнули повреждённую кожу. – Боюсь, я мало заинтересован в том, чтобы вам стало лучше, – Мори отложил полотенце на край кровати и склонился над Достоевским, который притянул его к себе за воротник рубашки. – Но вы ведь хотите, чтобы наша следующая встреча случилась как можно скорее? А это напрямую зависит от моего самочувствия, – хрипло проговорил он в чужие губы, с которых не сползала приторная улыбка. – Резонно, – спустя пару секунд молчания ответил Огай и обхватил губами верхнюю губу Фёдора, не разрывая зрительный контакт. Достоевский провёл языком по чужой нижней губе, прихватывая её зубами, и приоткрыл рот, впуская в себя юркий язык. Несколько минут они продолжали сплетать языки в ленивом танце, посасывая и покусывая губы, пока покрасневший Фёдор не отстранился, ослабив хватку на воротнике рубашки мужчины. – Вам явно понравилось со мной целоваться, – игриво отметил Мори, большим пальцем стирая слюну со своих губ. – Вы себе льстите, – ответил Достоевский, на что Огай коротко усмехнулся и надолго вышел из комнаты. Вернулся он с проспиртованными хирургическими инструментами, тампонами и прочими принадлежностями на специальном металлическом подносе, который поставил на кровать рядом с бёдрами неподвижно лежащего Фёдора. – К сожалению, у меня не нашлось обезболивающего, – Достоевский был уверен, что это не так, – Могу предложить алкоголь на выбор, если хотите. Недобрая улыбка, с которой Мори надевал белые резиновые перчатки, подсказала, что стоит согласиться. – Коньяк.