Admiration or Addiction?

Фёдор всю свою жизнь чувствовал, что ради достижения своего высокого идеала способен вынести тяжёлую ношу безграничной власти. Чувствовал, что может подчинять и управлять, использовать людей, словно марионеток для осуществления своего плана, вынашиваемого годами. И он хотел этого. Хотел взять на себя право быть Богом, карать и наказывать, смотреть свысока на глупых грешников, которые не понимают, как жить и во что верить. Достоевский всегда ощущал своё превосходство над жалкими подобострастными людьми, которые его окружали, и до боли хотел совершить необходимое его существу правосудие. Тонкие губы Фёдора каждый раз искривлялись в насмешливой улыбке, когда кто-либо осмеливался сказать, что обыграл его, потому что Достоевский никогда не проигрывал. Только если сам хотел проиграть, только если сам хотел втоптать себя в грязь ради собственного болезненного удовольствия. Фёдор знал, что ситуацией управляет именно он даже тогда, когда к его тонкой шее приставили острый скальпель, оставивший небольшую царапину с тонкой струйкой крови, медленно стекающей по мраморной коже. Фёдор знал, что если бы он не позволил, никто не смог бы подобраться к нему так близко, чтобы горячее дыхание опаляло его ухо. Но его вводило в ступор именно то, что он был готов позволить Мори подойти слишком близко. Был готов позволить чужим пальцам сомкнуться на шее, связать запястья, не оставляя возможности сопротивляться, властно использовать худощавое тело. Достоевский был готов проиграть, лишь бы увидеть в глазах цвета запёкшейся крови сладкий торжествующий огонь победы, поэтому он сильнее прижался спиной к спокойно вздымающейся груди Огая, чувствуя размеренное биение его насквозь прогнившего сердца. Фёдор наклонил голову, медленно кладя затылок на чужое правое плечо, и скривил губы в улыбке. – Вы хотите надавить сильнее? – прошептал он, ладонью проводя вверх по руке, держащей скальпель в опасной близости от его горла, и запустил два пальца под белую перчатку, с наслаждением касаясь гладкой кожи под ней. Аметистовый взгляд застыл на резко очерченной линии неподвижной челюсти. – Возможно, – тихо ответил Мори и переплёл пальцы их свободных рук, не отводя взгляда от тонкой дорожки тёмной крови, контрастирующей с бледной кожей оголённой шеи. Нос уловил тонкий перечный аромат чужого одеколона. Они продолжали неподвижно стоять, точно пытаясь запечатлеть в памяти каждое прикосновение, каждое произнесённое и подавленное слово, каждое мгновение, в которое они могли позволить себе забыть обо всём, что происходит вне просторной комнаты, смежной с кабинетом Огая. Мори поднял сплетённые вместе левые руки и сухими губами прикоснулся к тыльной стороне худой ладони Достоевского, слегка опуская свои чёрные густые ресницы. Фёдор еле слышно выдохнул и крепче обхватил пальцами запястье у своей шеи, не пытаясь ни приблизить, ни отдалить от себя острый, сверкающий начищенным металлом в полумраке скальпель. Он повернул голову и провёл кончиком носа по гладкой коже под челюстью, вдыхая запах одеколона, смешавшийся с ароматом солёной крови, которым весь Огай был пропитан насквозь. Мори не отрывал губ от чужой руки, словно желая оставить на ней въевшийся след. Достоевский широко улыбнулся, обнажая ровный ряд белых зубов, и коснулся шеи мужчины длинным горячим языком, выводя им витиеватые узоры. Огай усмехнулся в ответ и, повернув голову, прикусил тонкую кожу ладони, сквозь которую просвечивались синеватые вены, оставляя на ней краснеющий след от зубов. Мори расцепил переплетённые длинные пальцы и обхватил Фёдора рукой поперёк талии, рывком разворачивая лицом к себе и откидывая скальпель на стоящий по правую руку деревянный стол. Достоевский провёл руками по мягкой ткани алого шарфа, не отводя взгляда от рубиновых глаз напротив, и потянул оба конца на себя, слегка прогибаясь в спине назад. Ладони Огая скользнули по худощавому телу, сквозь рубашку надавливая на выпирающие рёбра и теснее прижимая к себе. Мори склонился над Фёдором, почти прикасаясь к тонким губам, растянутым в озорной улыбке, и застыл, всматриваясь в крапчатый узор лиловых глаз. Смольно-чёрные пряди, спадающие вниз, задевали бледное лицо Достоевского, щекотя кожу. – Вы нетерпеливы, – проговорил Фёдор, обманчиво подался вперёд и тут же отвернул голову, вновь возвращаясь к чужой шее, в которую впился болезненным укусом. – А вы всё от меня убегаете, – усмехнулся Огай, поднимая голову, и, сквозь перчатки впиваясь ногтями в спину Фёдора, оставил на ней красные полосы, скрытые рубашкой. – Вам кажется, – Достоевский с причмокивающим звуком отстранился от шеи Мори и волнообразным движением плавно прижался к нему тазом, показывая своё возбуждение. – Не думаю, – Огай склонил голову и подался вперёд, словно пытаясь поймать чужие губы своими, тогда как Фёдор вывернулся и, обхватив холодными руками его шею, приподнялся на носках, носом утыкаясь в собранные в низкий хвост чёрные волосы. Достоевский хотел раззадорить Мори, заставить его силой взять то, чего он хочет. Фёдор играл с ним, пытаясь добиться того уровня вожделения, которое заставит его разум затуманиться. Огаю показалось, что в этом есть что-то по-детски капризное и умилительное. – Но вам ведь нравится бегать за мной, – Достоевский почувствовал, как влажный язык провёл дорожку от плеча к чувствительному месту за ухом, и сжал губы, подавляя судорожный вздох. – А вам нравится думать о том, что я сделаю с вами, когда поймаю? – ответил Мори, покрывая подрагивающие костлявые плечи лёгкими укусами, и запустил руки под светлую рубашку, начиная плавными надавливающими движениями массировать поясницу. Фёдор понял, что слишком давно не вступал с людьми в хоть какой-то физический контакт даже в виде рукопожатия, так как каждое прикосновение уверенных рук заставляло чувствительную кожу покрываться мурашками. Он судорожно выдохнул, сильнее сдавливая пальцы на чужой шее и впиваясь в кожу ногтями. – Вы очень чувствительны, – проговорил Огай, ненавязчиво запустил пальцы ниже, под брюки, и стал растирающими движениями массировать места, где должны находиться почки. Движения его рук были настолько приятными и расслабляющими, что заставляли худощавое тело дрожать. – А вы умеете делать приятно, – на выдохе из покрасневших губ вырвался глухой стон, – даже когда хотите сделать больно. Мори остановился и поднял голову, заглядывая в лицо спустившегося ниже Достоевского. – Вы ведь хотите сделать мне больно? – заискивающим тоном продолжил Фёдор. Огай резко схватил того за горло, притягивая к себе так близко, что Достоевский с хрипом выдохнул прямо ему в губы и двумя руками схватился за запястье. – Мне кажется, что вы хотите этого даже больше, чем я, – проговорил Мори, повернулся направо, и, сделав шаг вперёд, повёл Фёдора спиной к столу, на который ранее был отброшен скальпель, сохраняя минимальное расстояние между их губами. – Возможно, – прохрипел Достоевский, намеренно сильно вдавленный поясницей в край массивного стола. – Знаете, когда мы впервые встретились, я сразу обратил внимание на то, как чудесно на вас сидела полицейская форма, – Огай усилил хватку, ладонью чувствуя, как чаще забилось чужое сердце, – Мне тут же захотелось схватить вас за волосы, нагнуть над своим столом и оттрахать, не снимая с вас этой формы. Мори впился в бледные губы Федора, который, почувствовав, что хватка на шее ослабилась, тяжело выдохнул прямо в чужой рот, восстанавливая сбившееся дыхание. Огай целовался не так грубо, как ожидалось, но властно и доминирующе, словно пытаясь языком проникнуть глубже в глотку. Мори зарылся рукой в чёрные волосы на затылке и с силой сжал руку, оттягивая их так, что болезненно простонавшему Достоевскому показалось, будто он услышал треск вырванных луковиц. Фёдор холодными руками провёл по шее Огая, оставляя за собой красные полосы от ногтей, и потянулся к его затылку, медленно снимая чёрную резинку с собранных волос и откидывая её на стол. Мори позволил Достоевскому стянуть с себя пальто с шарфом и пиджак, не отрываясь от его губ, но стоило паучьим пальцам начать расстёгивать пуговицы на белой рубашке, как запястья были перехвачены и сдавлены до тянущей боли. Огай лёгким привычным движением стянул с шеи галстук и причудливым узлом связал спереди худые запястья, хоть и знал, что Фёдор с лёгкостью сможет его развязать, но тот принял игру и остался неподвижен, только сильнее прикусил чужую нижнюю губу. – Вы так активно рвётесь мне подчиниться, что это даже мило, – с лёгкой улыбкой проговорил Мори, подхватывая Фёдора под худые бёдра и усаживая на стол. – Я бы не стал называть то, что мы делаем, милым, – Достоевский поёрзал на холодной твёрдой поверхности, чувствуя, как больно в нее впиваются выпирающие кости, обхватил ногами бёдра Огая и как можно теснее прижался пахом к его животу, не стесняясь потереться об него, чтобы облегчить возбуждение. При этом Фёдор намеренно старался не разрывать зрительный контакт. Такое участие с его стороны сначала несколько обескуражило Мори и заставило пересмотреть свои планы, приняв решение дать Достоевскому то, чего он так хочет. Огай про себя отметил, что использовать скальпель у него настроения нет: теперь, когда он «дорвался» до Фёдора, ему хотелось поглотить его целиком, не отвлекаясь на привычные игры. Мори с нажимом провёл обеими руками вверх по раздвинутым бёдрам, пальцами слегка оттягивая край брюк, на которых не было ремня, и заметил на мгновение опустившийся аметистовый взгляд и дрогнувшие ресницы. – Я заметил в ваших глазах тень сомнения, – играючи сказал Огай, буквально сдёргивая с Достоевского расстёгнутые брюки вместе с бельём, заставив его приподняться. – Неужели? – саркастично ответил Фёдор, зажмурившись и сдавленно простонав, когда рука, обтянутая тканью перчаток, грубо сжала его член, а большой палец с нажимом растёр выступивший на головке предэякулят. Мори не без удовольствия отметил у того отсутствие на теле волос и с нажимом помассировал гладкий лобок. Кровь внезапно прилила к бледному лицу. Мори убрал руку и толкнул Достоевского в грудь, так что тот упал спиной на стол, чуть не ударившись затылком. Фёдор ловкими движениями расстегнул свою рубашку и завёл связанные руки за голову, пока Огай снимал с него ботинки и брюки с чёрными боксерами, оставив только высокие чёрные носки с подтяжками. Мори, поймав пристальный взгляд, прикованный к его лицу, медленно стянул белые перчатки, поддев края зубами, и закатал рукава рубашки до локтей. По судорожному вздоху Достоевского он понял, что зрелище тому очень понравилось. – Вы ведь готовы? – спросил Огай, одной рукой подхватывая одну длинную ногу под коленом и прижимая к чужому животу, а другой провёл по промежности, средним пальцем надавливая на вход, на вид немного растянутый и влажный. – А вы думали, я к вам чай пить пришёл? – съязвил Фёдор. Да, он немного подготовился и растянул себя в душе пальцами, но не более того. Мори вскинул чёрные брови и усмехнулся, а после рукой потянулся к карману отложенного на стол пиджака, доставая одноразовый пакетик со смазкой и пару презервативов. – Язвите мне? – выдавив на пальцы вязкую жидкость без цвета и запаха, Огай не стал ждать и одним плавным движением ввёл внутрь сразу два пальца. Достоевский изначально не собирался сдерживаться, но привычки всё-таки были сильнее, и он выгнулся и задержал дыхание, чтобы не замычать от тянущей боли, когда Мори раздвинул пальцы, сильно расширяя покрасневшее по краям отверстие и смазывая внутренние стенки. Фёдор не ожидал, что Огай отступит от своих изощрённых идей, чтобы удовлетворить своё нетерпение, и ограничится лишь удушением и лёгким подобием связывания, но так было даже лучше: у них ещё было время, чтобы в полной мере удовлетворить все свои наклонности, но сейчас они просто хотели взять друг друга. Пока Достоевский на несколько секунд уплыл в свои мысли, уставившись в потолок, Мори расстегнул брюки и раскатал презерватив по крепкому члену, распределив по нему остатки смазки. Несколько задумавшись, Огай вытащил из шлёвок чёрный кожаный ремень и несколько раз обернул вокруг худого молочного бедра, затягивая петлю под заинтересованным лиловым взглядом. Ремень, туго обтянутый вокруг фарфоровой кожи, выглядел слишком привлекательно, чтобы продолжать себя сдерживать. Огай с неприкрытым удовольствием смотрел на гримасу боли, пронзившую раскрасневшееся лицо, когда он вставил крупную головку и одним плавным движением вошёл до упора, одной рукой сдавливая ногу под коленом, а другой утягивая ремень. Фёдор глухо вскрикнул, когда Мори вышел наполовину и резко притянул его к себе за бёдра с характерным шлепком, задавая ритм. С каждым толчком Достоевский крупно вздрагивал, пытаясь свести колени, но нарочно не опускал руки, чтобы прикоснуться к себе: иначе в чём смысл связанных рук? Огай, казалось, оценил покорность, которую Фёдор захотел проявить, и начал резкими движениями массировать его член в такт своим ускорившимся толчкам. Спустя несколько минут белёсая жидкость оросила подрагивающий впалый живот Достоевского, который так приятно сжался вокруг члена Мори, что тот кончил ещё спустя минуту рваных фрикций. – А вы с Осаму действительно в чём-то похожи, – тяжело дышащий Фёдор, безвольно раскинувшийся на столе, перевёл помутневший вопросительный взгляд на Огая, уже приводящего себя в порядок, – не так давно он так же лежал на этом столе, связанный, сдвигающий колени и бесстыдно стонущий. Вы оба такие чувствительные. Тонкие губы приподнявшегося на локтях Достоевского расплылись в насмешливой лукавой улыбке. Только у этого человека мог повернуться язык назвать их чувствительными.