Потерянные

      А Тихий решил забухать по-тихому. Пока все спали форменными трупами после боевого выхода, он проснулся раньше всех - и принялся квасить. Гаваец, хоть и свободовский торговец, наливал ему в долг: монолитовцы его ни разу не подвели. Потому и Тихий был у него в списке «випов», даже «плюс один».       А Тихий уселся грудой в темном углу, тягал вискарь, закусывая сушеным мутантом - кабаном, там, химерой...       И - пил. То есть, прямо так по-человечьи, по-русски - пил.       Одна лишь Марина проснулась, невзирая. Прошедший день и ее здорово потрепал, и ей самой хотелось дрыхнуть, возможно и от души храпеть. Но почувствовала: Тихий в беде. Не пропадает в аномалии, не изрешечен пулями врагов, не изжеван мутантами с крепкими челюстьми, но - в беде.       - Чего тебе? - оторвал лицо от стола Тихий.       - Тебя, - смело призналась она, присаживаясь напротив.       - Я скучен. Тебе меня не надо - заплесневеешь.       - Мне надо и тебя, и всех вас, - сказала Марина, и удивилась, что не соврала.       - Тогда пошли...       Тихий взял ее своей пьяной рукой - и повел куда-то.       Они отмахали в темноте с пару километров, без оружия - ну, убойного оружия, вроде дробовиков и автоматов. По дороге Тихий, изящный паренек, прирезал кабана. Причем, походя: словно пыль со штанины стряхнул. Пробил ножом кабаний череп - и пошел дальше, оставив за собой полтора центнера стремительно умирающего мяса.       Тихий подвел ее за руку, осторожно держа за самые кончики пальцев, к маленькой кирпичной домушке, в одну комнатку буквально. Должно быть, бывшая подсобка обходчиков или электриков каких. Марина не разбиралась в особенностях советской инфраструктуры.       А Тихий молчал, даже в доску пьяный, не плетущий языка ни до какой разумности. Молчал, как партизан, сколько бы Марина его ни пытала: куда идем, зачем идем, да не получится ли, как с Броней?       Он был Тихим до последнего. Морщился, но молчал.       - Смотри, - просто сказал он, брезгливо отопнув какую-то мелкую тварь на пороге этой самой домушки.       И торжественно включил свет.       Это было покруче фейерверка.       Не красочнее. Не красивее... впрочем, тут спорно. Не масштабнее - тут масштаб представления умещался на десяти квадратных метрах.       Но безумнее - однозначно. По-тихому так, без истерик и пафоса.       Посреди комнаты - стол. Круглый. Вокруг стола стулья. Со спинками. И на этих стульях сидят долговцы, свободовцы и пара откровенных бандитов. Играют в карты. Пьют виски. Ставят на кон, и кон очень обширный: не иначе, ставки высоки.       Только вот все картежники давно мухами засижены и не дышат.       - Что это? - спросила Марина шепотом, боясь потревожить картежников.       - Знаменитая серия картин Кассиуса Кулиджа. Только вместо собак - мертвецы, - очень трезво ответил Тихий. - Инсталляция. В живописи я не силен, но могу вот так...       Многокрыло жужжали мухи, с тихим чавканьем шлепались на стол белесые черви. Медленно вздувались и опадали с гулким звуком, похожим на отдаленный выброс, животы мертвецов.       Марина рванула наружу.       Тихий, естественно, за ней.       - Зачем это?! - прохрипела она, чувствуя, что сейчас или сблюет, или разревется, а может, и то, и другое сразу.       Тихий просто пожал плечами: не знаю, мол.       А Марина уже понимала без слов, словно ей кто-то в голову надиктовал: знает он все. Отвечает за свои слова и действия, осознает их. Но...       - Я не знаю, зачем, - сказал он. - Просто захотелось. Это - проблема.       - Да, Тихий, это проблема. Ты сам их убил?       - Кого-то сам... Двоих. Для композиции не хватало. Остальных нашел. Гниют, падлы...       И снова ничего не говорил. Не пробовал ни объясниться, ни оправдаться.       Просто молчал.       - То есть, именно это - проблема?       Он кивнул.       - То есть, тебе хочется убивать ради искусства?       Тихий помедлил, но снова кивнул.       - Мне нравятся мертвые, - спустя минуту тишины признался он. - Они - тихие. Я устаю от громкости живых. Улавливаешь?       - Да, улавливаю. У тебя крыша едет, вот и все. Для Зоны съезжание крыши - норма. Здесь, скорее, нормальным не место.       Тихий досадливо рукой махнул и сел на корточки около двери. Достал сигарету. Пожалуй, действительно редкий случай: Марина никак не могла припомнить, когда видела Тихого курящим.       - Понимаешь, мне не нравится, что мне это нравится... - выдохнул он вместе с сизым дымом. - У меня в проекте «Тайная вечеря». А это тринадцать персон. И кто-то должен меня остановить, пожалуй. Или наоборот: сказать, что это прямо зашибись идея... - он всосал одной затяжкой сразу полсигареты, и его лицо в могильной темноте осветилось алым пожаром: рельефно так, скульптурно. - Я думаю, на фигуру Иисуса себя использую. Шикарный постмодернизм получится: Иисус с простреленной головой, а в благословляющей руке новым причастием - пистолет. Каково, а?       Марина долго молчала и все смотрела на него, пытаясь высмотреть хотя бы намек на шутку, на актерство какое-нибудь, но Тихий был беспощадно и ультимативно серьезен.       Именно так он и собирался закончить очередной свой шедевр. Чтобы, значит, не пойти вразнос и не начать творить совсем уж Сальвадора Дали или Пикассо, а то, не дай бог, Босха.       Чтобы самому стать центром композиции, и таким образом обессмертиться.       Ведь свое бессмертие в лоне Монолита они предали и утеряли, а никто другой не предложил им достойной замены...       - Вы все - великие люди. Разменяли богатое свое на скудное человеческое... - Марина всхлипнула. - Но ты и в скудном человечестве можешь...       Она осеклась. Не знала, что сказать. Что она может обещать ему в качестве будущего?       - Что - могу? - с больной надеждой в глазах спросил Тихий.       - Быть собой, - подумав, ответила Марина.       - Как банально, - усмехнулся он и разбил этим тягучее безумие момента.       Затем поднялся, снова взял Марину за руку и повел обратно на станцию.       - Сейчас ты ляжешь спать и никому ничего не расскажешь, - строго сказал он, когда они подошли к дверям казармы.       - Я лягу. А насчет рассказать... Ты уверен? В нашей компашке секретов долго существовать не может. Не я расскажу, так тот же Морж спросит, а ему я соврать не сумею. И ты, кстати, тоже. Чего ты от меня хочешь? Молчания? Не получится. Поддержки? И не проси: я вообще к инсталляциям как-то... - она демонстративно поморщилась. Потом обернулась в дверях, глянула на Тихого и улыбнулась ободрительно: - Но замысел красив, не поспоришь! Попробуй, что ли, беспредметное искусство. Из металлолома и ящиков можно делать супрематизм. Только кровью красить не нужно - это пошло.       - Не буду. Пока, - грустно пообещал Тихий. - Спокойной ночи...       - И тебе спокойной... - отозвалась Марина, думая о своем.       А свое у нее складывалось в некий не то, чтобы план - намерение.       Сама она не могла ничего изменить, как-то повлиять. Раньше - до того, как стала Младшей - еще могла. Теперь уже - никак.       А вот Бродяга...       Только где его найти?       Тихий ушел спать и вскоре забылся тяжелым слюнявым сном. А Марина рванула к Шульге, и ей не было дела, лег он уже или снова бдит у своей заветной штабной карты.       - Стоять, боец, - оттормозил ее на пороге кабинета огромный непроницаемый «долговец» с нашивками лейтенанта. - Не проходной же двор, в самом-то деле... - добавил он, будто извиняясь.       - Мне очень нужен полковник Шульга, - очень четко проговорила Марина.       - А полковнику Шульге очень нужен покой, - в тон ей ответил долговец.       - Дело жизни и смерти... - сказала она, причем, ни капли не шутила.       Непроницаемый лейтенант долго осматривал ее, словно диковинного зверька, и, наконец, смягчился. На самую малость. Ровно настолько, чтобы спросить:       - Ты из этих, что ли? Которые от Дегтярева?       - Из этих, из этих... - покивала Марина.       - Ладно, заходи, - сдался он, наконец.       Шульга и впрямь колдовал около карты, используя классический набор: ластик и двухсторонний красно-синий карандаш.       - Чего тебе? - спросил полковник, скользнув по Марине взглядом.       - Мне нужен Дегтярев. Срочно.       - Ты не поверишь, - Шульга очень по-отечески и очень устало улыбнулся. - Мне он тоже нужен, чтобы вот здесь стоял. Эх...       - А где он может быть, не знаете, товарищ полковник?       - У него вообще-то всегда свои планы. Он дьявол весьма полезный, но совершенно непредсказуемый. Вишь, как мне тут? И рад бы на него рассчитывать, а не могу...       Марина поковыряла пол носком ботинка. Пол был дощатый и отчаянно скрипел, мучительно ковыряемый.       - Ладно, не скули половицами, - поморщился Шульга. - Дегтярев твой два часа назад вышел на контакт с нашим патрулем, к юго-западу отсюда. Между научным модулем и песчаным карьером.       - И что делал?       - Ничего особенного. Контролера завалил, черт этакий, - в голосе Шульги сквозануло восхищением пополам с завистью. - А потом был таков в сторону модуля.       - Значит, модуль... - пробормотала Марина. - Благодарю, товарищ полковник!       На научном модуле она была уже через полчаса.       Дегтярев обнаружился у костра, в гордом одиночестве. Что-то увлеченно шаманил в котелке, и оттуда сытно и пряно пахло непознаваемым.       - Привет, - сказал он Марине запросто, будто совершенно не удивился ее появлению.       - Здрасьте... - кивнула она.       - Забор покрасьте, - отозвался Дегтярев, не отрываясь от своей таинственной кулинарии. - Там, - ткнул он ложкой в сторону модуля.       - Там красить забор? - удивилась Марина.       Дегтярев хлопнул себя ложкой по лбу, прикрыв глаза.       - Там Бродяга, - пояснил он. - С пониманием у тебя туговато, конечно.       - А почему ты решил, что мне нужен Бродяга?       Дегтярев таинственно улыбнулся, пожал плечами и ничего не ответил.       Марина выругалась шепотом.       - Что говоришь, салага? - спросил он, не отрываясь от котелка.       Теперь уже Марина не ответила, злобно торжествуя маленькую месть. В конце концов, она тоже может напускать таинственность, не хуже этого... кто он там?       А, кстати, кто он там? Ну, майор. Ну, ФСБ. Или СБУ. Или КГБ. Мало ли всяческих майоров различного окраса и достоинства по Зоне валяется? Даже подгнившие и напрочь зомбированные полковники попадаются.       - Обругала тебя, - пояснила Марина. - Гадай теперь, раз умный такой, товарищ майор.       - Мне нравится «товарищ». Но я не «мудень высокопарный» и не «ксива с хуем». Что тут гадать-то? - Дегтярев все мешал свое варево, точно средневековый алхимик. Должно быть, получится что-то из арсенала Гордона Рамзи, а то и покруче, учитывая костер и котелок.       А у Марины запылали ухи.       - Тьфу на вас, Сергей Саныч...       - А вот «ужак скабрезный» весьма, весьма... Развивай. Байки хоть сочиняй на досуге, - тут он поднял на нее лукавый взгляд, подмигнул и снова ткнул ложкой в сторону модуля.       Удивительный все-таки человек. С ним не соскучишься, и с ним всегда немного страшно, потому что невозможно предугадать следующую минуту.       Бродяга нашелся в маленькой столовой на четыре столика. «Как на подводной лодке или на космическом корабле», - подумалось Марине.       Он уныло хлебал крепкий даже на вид чай, мутный от всяческих танинов, и сверлил взглядом серебристую столешницу.       - Бродяга... - выдохнула Марина, пытаясь позвать.       - Оса... - молвил Бродяга, даже не взглянув в ее сторону.       - Помощь нужна.       - А что Дегтярев, не поможет? - он опустил голову к самому стакану. Нарочито закрытый и чуждый. Но его не отринешь...       - Нет, - сказала Марина твердо.       Молчание и шипение кофеварки. Бульканье универсального бойлера, где варится завтрак для ученых. Ароматы крепкого чеснока и приобугленного мяса.       И работа мясорубки: уж это-то Марина ни с чем бы не спутала. Мерное бесчеловечное ворчание, ласково перемалывающее некогда живое в однородный фарш.       - Герман котлеты обещал, - уловив ее восприятие, сказал Бродяга.       Он сейчас был далек от них, как Луна. Или хотел таким казаться. Но только он мог помочь Тихому... Просто потому что он Старший Брат, а не какой-то там полковник-с-горы...       - Котлеты будут, конечно, - осторожно сказала Марина. - Но у нас другая проблема.       - Проблема? - Бродяга, наконец, оторвался от кружки.       Взгляд его был холоден и откровенно враждебен: словно не он это, а... Марина даже аналогию не смогла найти... Разве что внезапный Локи в его теле?       - Да, проблема, Старший, - она очень упирала на «Старший», взывая к ответственности.       Но у Бродяги, похоже, были дела поважнее.       - Оса, скажи парням: через недельку буду, - самую малость смягчившись, ответил он.       - Они без тебя погибнут, тварь ты такая! - взвилась Марина и сама оглушилась собственной смелостью.       Не хватило ей ни терпелки, ни банального здравого смысла. Она просто не верила, что Старший может походя бросить своих младших. Ладно, он оставил Моржа за себя, но вот так... ради какого-то майора?       - Старший, нужна помощь, - сказала она, склонив голову.       - Ты им отличное дополнение. Я на тебя надеялся. А ты... - проворчал Бродяга.       - А ты? Какого хрена ты здесь утопаешь в чифире? Нет больше забот? На Дегтярева нас промахнул, не глядя?       Марина расхрабрилась, раздухарилась, и ей, в принципе, было бы простительно в той же «Свободе» или даже в «Долге».       Но не в «Монолите».       - Сядь, - приказал Бродяга, не поднимая глаз от чайной кружки.       Марина села, хотя вообще-то собиралась побегать по углам и устроить показательный бедлам.       - Тихий там... - попыталась она быстро донести суть.       Но Бродяга не позволил.       - Молчать, - уронил он. - У Дегтярева крайне нужная для нашего дела ложка. Принеси ее. Сейчас же.       - Поняла, - кивнула Марина, и сама вдруг осознала, насколько это важно: забрать у Дегтярева ложку. Мало того - ложка эта стала буквально целью ее жизни.       Она рванула из модуля, едва не сшибив с ног какого-то лаборанта с пробирками. Выскочила под темное, в переливах странного зеленоватого сияния, небо, а потом...       - Бродяга, ты охуел? - спокойно и весело спросил Дегтярев.       В одной руке он держал злополучную ложку, в другой - Марину.       Марина извивалась, шипела и тянулась к ложке, а заодно пыталась пнуть Дегтярева и укусить за что-нибудь, не прикрытое броней.       - Чем недоволен, Серый? - спросил тоном оскорбленной невинности Бродяга.       - Вот это зачем было? - Дегтярев приподнял ее за шкирку, точно котенка, продемонстрировать что за «это» такое. - Власть показать? Силушку попытать? У меня там вообще-то знатнейший паприкаш погибает!       - Мне скучно, бес, - отмахнулся Бродяга. - Оса, отставить...       Марина осела мешком и ничего не соображала. Только слабо запомнила, как ее Старший и непонятно чей Дегтярев бурно объяснялись, тряся воздух, мебель и стены.       Голова гудела, словно котел, пустой и издевательски медный. И продолжалось это до обидного долго.       Когда же она снова начала слышать, обнаружила себя на табуреточке в звонкой проклепанной комнатушке, в руках у нее истлевала до комнатной температуры кружка с кофе.       А напротив сидел Бродяга.       - Прости, - сказал он.       - За что? - искренне удивилась Марина, хотя и припоминала, что творила некие гадости и непростительности, причем, дикие, животные практически.       - За то, что я с тобой сделал... - Старший откровенно прятал глаза.       - Не понимаю... - стыдно прожалобилась она.       - Ты помнишь, что я тебе приказал? И что ты потом делала?       Марина, конечно, помнила, но как-то… будто это яркий сон, и вот просыпаешься, и хочется все-все запомнить, но через пять минут уже и не осталось ничего, кроме смутного потеряния чего-то очень важного.       И глядела она на Бродягу, а себя ощущала не вовремя разбуженной летучей мышью.       - Мутно как-то. Натворила?       - Ну, натворила, конечно, - скривился Старший. - Только не твоя в том вина. Это чтобы ты понимала: я для вас - лучше не трогать.       Он вздохнул тяжко, словно тащил что-то тяжелое и никак не мог на пол поставить: искал эдак место, но не находил.       Мешок даже не картошки, но подшипников!       Но вот: поставил, вздохнул - и попросил закурить.       - Есть сигареты, младшая?       - А как же! - ответила Марина.       - Тогда идем, - Старший Брат хлопнул ее по плечу, и от этого вдруг стало хорошо и немножко щекотно где-то под ребрами.       Они вышли на воздух, и воздух был густой и сладкий, точно чай с сахаром, а еще полон звезд и разноцветных сполохов, похожих на северное сияние.       - Понимаешь теперь? - спросил он, затянувшись.       - Не очень, - призналась она.       Бродяга тяжко вздохнул.       - Понравилось быть чужой марионеткой? Свобода воли не побаливает?       - Побаливает, кажется, - прислушалась к себе Марина.       - Да, именно. А почему? Потому что ее тренировать нужно. А у вас с этим проблемы. Если я рядом буду, так и останетесь полузомби.       - Сомнительная теория. Плюс, как ни странно, безответственность, - ответственно заявила Марина.       - Ух, ты! Прямо выпорола! - восхитился Бродяга.- Умница, я в тебе не ошибся.       - Ну, раз выпорола, так послушай хотя бы, за что! - осмелела она. - У нас проблема, а ты ни сном, ни духом! Развлекаешься своими фокусами, всякое «мне скучно, бес», и Дегтярев вокруг на цырлах скачет. А без тебя все наперекосяк.       - Что именно? Али швед под Петербургом? Али турок под Москвой?       - Опять у тебя «скучный бес», в смысле - смехуечки дурацкие? А там, между прочим, Тихий страдает!       - Отчего ж страдает? Зубы разболелись? Простатит замучил?       Марина рассказала про некрохудожества и дальнейшие творческие планы Тихого.       - И ты думаешь, я - решение проблемы? Ходячий пластырь? Вечная нянька? - спросил Бродяга строго.       - Думаю, да, - ответила Марина прямо. - Разве Старший Брат не для этого даден?       - Вот поэтому я и не с вами. Поэтому я вам вреден. Учитесь разбираться сами.       - А если пока не умеем? Если учиться не успеваем? Что тогда?       - Иногда мне хочется всех вас выпороть, - тихо сказал Бродяга. - Разложить на широкой лавке, голыми жопами кверху - и ремнем, ремнем!       - Зачем это? - спросила Марина.       - Из садистских побуждений, - припечатал он. А потом тихонько добавил, будто извиняясь: - И от того, что не живется вам нормально, все на глупости какие-то тянет. Так что - пороть, только пороть...       Бродяга вздохнул и расправил плечи.       - Ладно. Попробую что-нибудь сделать. Только потом не жалуйся.       Старший явился на Янов, грозный и рокочущий, точно Выброс. В хвосте его ничтожно мотылялась Марина, терзаемая угрызениями. С одной стороны она все правильно сделала, с другой - настучала же! Тихий ей доверился, а она...       В казарме бывших монолитовцев было темно, хоть глаз коли, и только многоголосое сопение и могучий храп Моржа выдавали присутствие живых людей.       Тихий уже не спал. Он будто чуял, что кто-то идет по его душу. И от этого стал еще более тихим и вообще незаметным.       Но завидев Старшего, будто бы слегка расслабился. А заметив за его спиной Марину, даже слабо улыбнулся. Как будто надеялся, что именно его она и приведет.       - Идем, - позвал Бродяга.       И Тихий без возражений встал и пошел.       А Марина уселась на его койку, полная неуверенности и вины. Провела ладонью по неостывшему матрасу, свернулась калачиком и забылась тревожным сном.       Она крепко спала, когда со спины к ней прижалось чье-то тело. Ей бы испугаться, вскинуться, но шестым чувством Марина знала, что это кто-то из своих. Значит, бояться нечего. И она доверчиво растеклась в чужих руках, ощущая, как изнутри поднимается томное сонное предвкушение.       - Спи, - шепнул кто-то. Марина не смогла определить по голосу, кто именно. - Все завтра...       Он погладил ее по плечу, прижал крепче, буквально укрыл собой - живым одеялом тепла и безопасности.       И она послушалась - заснула.       С утра Тихого все еще не было, и Марину по новой взялись терзать угрызения.       Вспомнилось вдруг, насколько крут и беспощаден «Монолит» по части воспитания. Их Старший может и не самый суровый, но устроить сеанс членовредительства ради всеобщего блага более чем способен: что-то он сделал с беднягой Тихим?       Мелькнула даже дурная мысль поднять всех на подвиг. Но где искать спасаемого? Да и чем помочь, если одно Бродягино слово отменяет всю их свободу воли?       А может найти Дегтярева? Он единственный имеет хоть какое-никакое влияние на Старшего. И, если подумать, тем самым сравним с Монолитом.       Марина хихикнула от этой мысли. Смешок вышел истеричный.       Она понимала, что накручивает сама себя, но ничего не могла поделать: в груди угнездился виноватый страх за Тихого. В голову лезли всяческие монолитовские ужасы, которые мог прямо сейчас вытворять с ним Бродяга - исключительно по ее просьбе, между прочим!       Так, глодаемая сомнениями и опасениями, она поплелась на улицу - греть воду. Очень хотелось в душ. На шикарный кафельный пока не заработала, так что придется довольствоваться бочкой в станционном толчке.       Пока вода страдала в помятом баке на костре, Марина успела умыться, почистить зубы и сточить врученный Броней шоколадный батончик под кружку чая, притащенного все тем же заботливым Броней.       - Чего вибрируешь с утра пораньше? - возник рядом Серп с тем же утренним набором, - Вернется он, никуда не денется.       Марина тяжко вздохнула и ничего не ответила: привыкла уже, что в команде все про всех все знают. Она бы не удивилась, знай они и об инциденте с ложкой.       Но за Тихого все равно страшилась - как он там, совсем один, наедине с беспощадным авторитетом Старшего?       Марина уже домывалась, когда в туалет кто-то зашел.       Она не запиралась - да и нечем было. Все равно чужим тут неоткуда взяться: с самого начала в проеме маякнул Серп, кивком обозначивший, что постоит на страже девичьей чести.       А теперь кто-то из братьев стоял напротив и терпеливо ждал, пока она дополощет голову.       Наконец, Марина открыла глаза и узрела Тихого.       Вот вроде неловкое донельзя положение: он полностью одет, застегнут до самого горла в строгое черно-красное, а она - голая, с облепившими лицо сосульками волос и вся в плевках недосмытой пены. Но именно Тихий прятал взгляд, пока Марина придирчиво его оглядывала. И никого из них это не смущало.       Что-то в нем определенно поменялось. Тихий будто бы стал ярче, живее. Даже с ноги на ногу переминался, словно ему не терпится сойти с места. Но главное - в глазах погасла та самая безуминка, что так пугала ее прошлой ночью.       Все-таки помогло! Сработало!       Ай да Старший! Ай да сукин сын! Волшебник!       Хотя Марина все равно расстроено цыкнула, заметив разбитую губу, а на скуле - расцветающий под ссадиной синяк. Но это были такие мелочи по сравнению с тем, что ждало бы Тихого без помощи, или что в педагогическом рвении мог сотворить с ним Бродяга, что и внимания не стоили.       Наконец, она кивнула, вроде как принимая работу.       Только после этого Тихий стронулся с места, обнял ее, прижал к себе и тихо шепнул:       - Спасибо.       Марина вдруг ощутила от него такую волну облегчения и благодарности, что глаза запекло, а в горле встал ком. Так что вместо ответа она просто похлопала его по плечу: все в порядке, мол, всегда пожалуйста.       Но Тихий, кажется, понял по-своему. Он стремительно припал на колено и подхватил ее под бедро, едва не усадив себе на плечи.       Марина от неожиданности пискнула и зажмурилась. А в следующий момент уже пыталась вцепиться в его волосы, стену, воздух - во что угодно. Потому что Тихий пустил в ход язык. Свой прекрасный точный восхитительно умелый язык.       Возбуждение хлестнуло по нервам так резко и сильно, что ее затрясло.       В ответ на это Тихий обхватил губами клитор, осторожно втянул, и температура в выстуженном толчке скакнула вверх сразу на десяток градусов.       Марина только и могла, что держаться за его плечо и загнанно дышать. Она даже стоически закусила губу, спасая их от разоблачения.       Но вскоре коварный Тихий задействовал пальцы. И весь ее героизм полетел, ну… туда же, где сейчас двигались эти божественные пальцы.       Стало вдруг так плевать на все, что снаружи и всех, кто может услышать. Наружу рвался задушенный скулеж, грозящий перерасти в полногласный стон…       Тут прямо перед носом обнаружилась рука, а кто-то знакомый скомандовал:       - Кусай.       Марина с радостью вгрызлась в чужое предплечье, и голос ее безопасно впитался в грубую форменную ткань, пока хозяин руки втискивался между ней и оскольчато-наждачной стеной. Он перехватил ее, приподнял, и его член оказался меж ее бедер.       Тихий, не отвлекаясь от основного занятия, сам направил его, куда нужно, сноровисто заменив собственные пальцы.       Фома - а за спиной оказался именно он - сделал всего пару движений, и Марина забыла как дышать: слишком уж на грани был всякий нерв в теле. Хватило самой малости, чтобы грань эта разлетелась на сотни электрически-острых осколков.       Она забилась в их руках, но братья и не думали прекращать, неприлично растягивая пытку оргазмом.       А под конец, на самом излете, когда Марина уже готовилась растечься довольной биомассой, снаружи грозно постучали. От неожиданности она дернулась и сжалась так, что Фома за спиной болезненно выдохнул.       В дверях возникла голова Моржа, оглядела скульптурную композицию и грозно рявкнула:       - Так, кончайте и выметайтесь! Пять минут вам, у нас маршрут.       И убралась обратно.       - Увы, - кисло обронил Фома, имея в виду, что пяти минут маловато.       Он аккуратно прислонил Марину к стеночке, быстро ополоснул место сопряжения и застегнулся. Тихий тоже поднялся, отряхнулся, умылся. После чего они в две руки взялись избавлять уже ее от следов нежданной благодарности.       Марина не возражала - просто поднимала руку или ногу, разворачивалась по команде, при этом не могла прекратить блаженно лыбиться.       - Может тебе лимон пожевать принесть? - поинтересовался Фома.       - А есть? Тащи! - обрадовалась она, но вовремя вспомнила, с кем говорит. - Погоди-ка, а зачем?       - Завидует, - со смешком пояснил Тихий.       Маршрут отыграли без происшествий.       Разве что у ЗРК их по большой дуге обогнул какой-то приморенный кровосос, да у склада контейнеров мимо, опасливо оглядываясь, прошмыгнула пара слепышей. Не считая этого - получился на удивление скучный день. Прямо не патруль, а прогулка по загородным ебеням.       Хотя Марина подозревала, что виной тому не везение, а Бродяга с Дегтяревым, что всю неделю паслись по окрестностям. Она еще в Припяти заметила, что мутанты не рвутся жрать монолитовцев, как минимум - Старших: невкусные, наверное.       Зато под вечер со стороны вентиляционного комплекса навстречу им выкатилась огромная стая тушканов: не иначе, сглазила.       Это могло бы стать серьезной проблемой, но удачно заброшенная в гущу тварей граната заставила выживших разбежаться. А дробовики Моржа и Брони рассеяли остатки стаи.       Чтобы не бродить в потемени, заночевать решили тут же, на комплексе.       Броня подсадил Марину на одну из шелушащихся ржавчиной труб, откуда она влезла на главный купол. И первым делом заглянула в гулкий бетонный зев под зонтичной крышей, но устрашилась дохнувшего сыростью мрака и отступила.       Следом вскарабкались Серп и Броня.       Морж на всякий случай прикрикнул, чтобы даже не думали лезть в шахту.       Они и не думали. По крайней мере, Марина.       Броня тоже остался глух к загадкам и таинственностям подземелья.       А вот Серп обошел купол по периметру, осмотрел каждый продух, сунул нос в центральный туннель. Но нарушить приказ не рискнул. Зато присел на краю пролома и долго выцеливал кого-то в темноте. В итоге передумал. Хотя вредная натура не позволила оставить все, как есть, так что он подобрал с крыши камешек и запулил вниз. Кажется, промахнулся.       Сам Морж на пару с Тихим расположились напротив - на площадке над какими-то резервуарами, трубами, или что это - Марина не знала.       Они долго вполголоса о чем-то беседовали. Но о чем - с главного купола было не разобрать. Тихий при этом лежал на спине, смотрел в темнеющее небо и болтал ногами, свесив их за перила.       А Морж, будто в пику ему, все бродил из угла в угол, вызывая грохот и беспокойство, но в конце концов тоже угомонился: поглядывал, конечно, по сторонам, но больше для проформы. А когда совсем стемнело, достал наладонник и взялся что-то там почитывать украдкой.       Фома же, верный своей выпендрежной натуре, влез на сторожевую вышку и теперь гордо осматривал окрестности. Учитывая, что он «выше всех сидит, далеко глядит», роль дозорного автоматически досталась ему. Никто это вслух не обсуждал, не командовал, но все знали, что за безопасностью временной стоянки бдит именно Фома.       А значит - остальным можно расслабиться.       Марина улеглась на разложенный спальник, раскинула руки.       Над ней расстилалось глубокое усыпанное мириадами звезд небо. Где-то внизу попискивали редкие тушканы. Зона пела свою вечную колыбельную - гулом ветра в проломе купола, шумом крон, тихим звоном металла, далекими и оттого не страшными голосами мутантов и аномалий. Живая сила братьев грела Марину снаружи. А облегчение от решенной проблемы и воспоминания об утреннем душе - изнутри. Впереди ее ждало еще множество таких моментов, но эти, самые первые, самые яркие, запомнятся навсегда.       Забавно, но именно здесь, в Зоне, возможно, впервые в жизни ее окружали по-настоящему близкие люди - ближе не придумаешь. И все они - ее. А она - их. Больше никакого одиночества. Только доверие и безопасность. Не об этом ли мечтают буквально... все?       Марина вдохнула полной грудью и даже позволила себе тихонько взвизгнуть от переполнявших чувств.       И не столько услышала, сколько почувствовала мягкие усмешки Брони и Серпа: они все понимали.       Она помахала далекому Фоме.       Тот в ответ подмигнул - в темноте и на расстоянии глазами было не разобрать, но Марина была уверена. Улыбнулась, зная, что он тоже это ощутил, и завернулась в спальник, безобразно счастливая и преисполненная надежд.