После всего

Нельзя умирать. Саша повторял это про себя снова и снова, пытаясь заглушить противный голос подсознания, который за несколько лет научился заставлять того вредить себе. Нельзя, это точно! Не забыть ему ту боль, что пронзила его предплечья в тот роковой момент, не забыть и свои предсмертные хрипы, и жалкие попытки остановить кровь, когда руки уже не слушались его. Эти воспоминания служили своеобразным спасательным тросом, который вытягивал парня из вязкого болота мерзких мыслей. Противно от своих же поступков, и каким неправильным не был бы этот способ самоконтроля, он помогал. Большего сейчас не надо. Теперь наёмники шли молча. Алексей то и дело останавливался, оборачивался, чтобы прислушаться к тишине бескрайней пустыни, а уже потом продолжал путь. Зеев же не выглядел столь самодовольно, как раньше, и чуть подрагивающей рукой поглаживал лакированную рукоять кукри, так же нервно оглядываясь по сторонам, как и солдат. Саша сгорбился, то ли от холода, то ли от волнения, засунув руки в карманы. Парню то и дело мерещилось что-то в темноте, будто бы те блеклые жёлтые глаза таращились на него отовсюду. Тишину нарушил Алексей. —Останавливаться нигде не будем. Идём в город.—Его голос был ниже и холоднее, чем обычно, и парню это было не по душе. —Ты серьезно? Там идти полдня!—начал возмущаться Волк, но его приструнил Алексеев суровый взгляд и тон. —Полдня значит полдня. Выдержишь. Саша промолчал, примерно подсчитывая, сколько им нужно пройти. Его брови поднимались вверх выше и выше, а рот все больше раскрывался в недоумении и страхе по мере того, как он заканчивал несложные расчеты. Человек идёт со скоростью пять километров в час. В итоге шестьдесят километров за двенадцать часов. Четыре из них в кромешной тьме, восемь—под палящим солнцем. Без остановок это невозможно. Он нервно сглотнул. Но молчал. Первые пару часов идти было несложно. Да, в песке вязнут ноги, но если представить, что это не песок, а снег, то настроение сразу поднималось. Вспоминались морозные зимы с толстым настом пушистого снега, по которому приходилось пробираться до школы. От воспоминаний тут же становилось теплее, но тепло это жгучее. Оно растекается в груди, прожигая внутренности. Слабак. Даже просто идти, не копаясь в недосягаемом прошлом, не может. —Все хорошо? Лапки не устали?—насмешливо поинтересовался Волк, ускоряя темп шага. Мужчина уже даже не шёл, а бежал, и делал это легко и непринужденно, словно всю свою жизнь потратил, чтобы обучиться бегу по песку. —Не устал ни капли.—улыбнулся Саша, переходя на быстрый шаг. Ложь. Конечно он устал, не каждый день проходишь более шести километров без передышки. Но разве он мог признаться в этом Волку? Саша не отставал от него ни на шаг. Он не стал ничего говорить, не сказал, что чувствовал, как его ноги наливаются свинцом, как тело начинает ныть, требуя отдыха. Не стал говорить и о том, что у него немного кружится голова. Он просто бежал, стараясь не думать ни о чем, кроме сокращающегося расстояния между ними. Уже светлеет. Синий краешек неба становится бежеватым, уже сейчас ощутимы перемены в температуре, хотя может дело скорее в том, что Саша перешёл на лёгкий бег. Он огляделся в поисках Алексея: тот бежал справа, чуть позади, но не из-за того, что с трудом осиливал расстояние—на его лице ни тени усталости, каждое движение отточено до бессознательного идеала. Как так? Как такое массивное тело может передвигаться без усилий? —Точно все хорошо?—переспросил Алексей. —Да...Все просто прекрасно. Солнце ползло всё выше и выше, освещая ржавые пески и подогревая воздух. Птицы больше не летали, жуки не ползали, и, даже когда закончились высокие дюны и наемники продолжили свой путь по песчаной равнине, нигде на километры вперед не было никого: ни кочевников, ни тех тварей. Теперь всем было понятно, что с такой жарой не шутят, и нужно очень внимательно контролировать свое состояние. Бежать стало в разы труднее, причем и Саше, и наемникам. Болело всё: устали даже руки, но из-за жжения в ногах она была незаметна. С Сашиного носа постоянно сползали очки, и он уже устал их поправлять. Знойный день утомлял, вытягивал все жизненные силы; уже даже казалось, что и воздух страдает, трепещет и изнывает от жары, и ветер стонет от невыносимой боли. Волк чуть сбавил темп, оглядываясь назад, и немного обеспокоенно посмотрел на Сашу: —Эй, парнишка, не помер ещё? Пробежишь еще столько же? —Да... Не совсем. Я немного устал. Может мы остановимся, хотя бы на минутку? Наёмники действительно приостановились, перешли на медленный шаг. Зеев что-то шептал Алексею, но Саша не слышал этого. Казалось, он внезапно оглох на оба уха и бродил теперь, будто впотьмах, не осознавая, где он и как он. На секунду у парня потемнело в глазах, и он, пытаясь что-то сказать, смог издать своим пересохшим ртом лишь нечленораздельные звуки. Будто бы почувствовав что-то неладное, Алексей обернулся и вовремя подхватил Сашу под руки. —Эй, парень, ты как? —Скорее всего я потеряю сознание...Извините. Только Саша успел пробормотать эти слова, как силы окончательно покинули его тело, ноги подкосились, и он обмяк в руках Алексея. Наемник попытался привести парня в чувство, но было слишком поздно. —Саша, черт тебя дери, Саша! —зря он надрывал голос, зря тряс бедного парня за плечи, ведь сейчас ничего сделать было нельзя.