На старом поле битвы

Вечерним вьюнком Я в плен захвачен… Недвижно Стою в забытьи. Басё

      Чифую хмурится, крепче сжимая лямку спортивной сумки, когда ворота за ним с лязгом закрываются, и он оказывается взаперти. В клетке. Косится сначала вправо на толстого охранника, потом на серое, невзрачное здание перед собой.       Девиантный.       Это слово звучит как приговор, как неизлечимая болезнь, пустившая корни где-то глубоко внутри Чифую. Как блядский рак четвёртой степени с отрицательной опухолью головного мозга. Неизлечим и смертельно болен, а сейчас сослан в хоспис к таким же больным, сломанным подросткам. Боже, пошли им парочку автоматов, чтобы они друг друга нахер перестреляли. Жить будет легче всем.       Чифую думает, что чёрта с два тут сдохнет от рака — ёбаное здание слишком стрёмное с блевотно-грязным цветом стен и облупившейся штукатуркой. Будто в морг его сразу привели, ей богу. Хотя морг и хоспис почти одно и тоже, если не вдаваться в подробности.       Однако, он в долбанной исправительной школе. Жизнь не любит Чифую Мацуно и, знаете, это взаимно. Как только откинется, то где-нибудь на божьем суде обязательно набьёт рожу тому ублюдку, кто придумал ему вот такую вот судьбу. Набьёт с наслаждением, сломает нос, рёбра, чтоб задыхался блядина такая и харкал кровью ещё месяц по утрам.       Потому что отчего-то Чифую всю жизнь страдает в этом грёбаном мире и сам блюёт кровью в раковину по утрам после очередного забива. Ему только блядских шестнадцать лет, а жизнь без устали ебёт его. Как будто других придурков нет, он будто один такой неудачливый. И вообще, ему лишь шестнадцать, никаких насильственных половых актов с жизнь, а то законодательство Японии по головке не погладит. Оно вообще Чифую за каждый лишний вздох пинает, что уж говорить о похвале.       «Пиздец, — думает Чифую, когда охранник проводит его до корпуса исправительной школы к главному входу. Они проходят мимо внутреннего двора со спортивной площадкой, на которой тусуется основная часть здешних обитателей, пиная балду или мяч. Или ближнего своего сородича. Заслышав скрип ворот и завидев новую жертву, стаи волков притаились, притихли. Смотрят через ограждение на спортивной площадке, сверкают глазами, с голодом облизываются, будто хотят сожрать прямо тут, на месте, а в голове у Мацуно только одна мысль: — Мне пиздец».       Охранник справа усмехается и насмешливо фыркает — видимо тоже так считает. А может хочет быть первым здешним пиздецом для Чифую Мацуно. Парень утирает выступившие капельки пота на лбу, предчувствуя, что скоро будет захлёбываться собственной кровью, чувствуя как о него тушат сигареты. Дверь за ним захлопывается, он оказывается в логове и навстречу выходит тощий мужчина с натянутой улыбкой — один из местных педагогов-воспитателей. Где-то там за закрытыми дверьми на улице облизываются голодные дикие волки, и Чифую действительно кажется, что по ночам здесь спать невозможно, что по ночам здесь воют воспитанники. Очень хочет дёрнуть этого воспитателя за ворот накрахмаленного воротничка, вручить в руки очки, вывести на улицу и спросить, чё за хуйня у них здесь творится. Почему посреди белого дня на спортивной площадке ошиваются стаи волков-подростков, и что за зверинец здесь происходит. Какого чёрта вообще происходит в токийской исправительной школе? Складывается ощущение будто это окрайна чёртового мира, конец вселенной, и ежедневный творящийся тут пиздец — в порядке вещей.       Но Чифую этого не делает, сдерживает себя. Лишь исподлобья смотрит на мужчину, пытается что-то прочитать в его глазах. Может сочувствие, жалость к подростку. Единственное, что там видит — заёбанность, раздражение и жестокость. Эта смесь Мацуно не нравится. Возможно, теперь он понимает, почему тут творится безнаказанный пиздец. Может потому что педагогический состав из единственных взрослых тут вместе с охранниками — гиены ёбаные, готовые добить тебя в случае чего, или долго изводить, чтобы потом всей стаей напасть. Подростки-волки и взрослые-гиены. Чифую, блять, не знает, что делать: смеяться или начинать затачивать нож-раскладушку, который получилось незаметно пронести в подошве кед. Чуйка подсказывает, что последнее — верное решение в данной ситуации и в данном месте.       Либо тут загрызут тебя, либо самому кому-то придётся перегрызть глотку, пролить кровь. Чифую думает. Чифую не знаёт в чью пользу упадёт монета. Может быть орёл, а может решка? Тут пятьдесят на пятьдесят.       Мужчина меж тем облизывает сухие тонкие губы, мечется взглядом по потрескавшемуся кафелю на полу, по стенам с облезлой тошнотворно-зелёной краской, по замыленным стёклам в мелких трещинках. Потом останавливает свой взгляд на Мацуно. Смотрит на подростка не моргая, отчего тому становится немного не по себе. Наконец, встряхнув головой и будто очнувшись, сухо представляется и проводит Чифую по зданию, грубыми мазками обрисовав ему план и размещение комнат. Где пожрать, где поспать, где попинать балду. Потом ведёт к местному директору и секретарю. Там его знакомят с расписанием и правилами. Чифую подыхая со скуки, подписывает бумажки, которые ему суют даже не глядя, заверяя, что с документами ознакомился. А что? Ему похуй, будь там хоть написано жирным шрифтом, что дьяволу он душу отдаёт за бесплатно. Пускай забирает, если хоть кому-то вообще нужна душа Чифую — такая истоптанная и скомканная, как ненужная бумажка, не докинутая до мусорной корзины. В пизду эту жизнь, и всех этих важных взрослых с их бумажками туда же.       Долго бумажная волокита не длится — Мацуно аж дышать легче стало, когда его вывели обратно в серый облезлый коридорчик с мутными окнами. Воспитатель наконец проводит его до деревянной исцарапанной и скрипучей двери одной из спален, где стоит несколько двухъярусных кроватей. Показывает свободную койку более-менее прилично заправленную и определённо пустующую, а после уходит, скрипнув дверью и напоследок сказав, чтобы Чифую не прогуливал уроки и не хулиганил. Чифую хмыкает. Ага, конечно.       Остаётся в комнате совсем один — остальные обитатели то ли отсиживают сейчас последние уроки, то ли занимаются на принудительных допах. Государство считает, что трудные подростки, оттого и трудные, что заняться им нечем. Вот и придумывает в исправительных школах всякие спортивные секции и кружки по оригами. Чтоб воспитанники не скучали и не маялись от безделья, чтоб им было чем себя занять, кроме битья товарищей. Хотя насколько Чифую успел заметить, большинство местного контингента тусуется на старенькой спортивной площадке, и не понятно: прогуливают они всё-таки допы с уроками или это у них там такая спортивная секция.       Мацуно пробегает взглядом комнату: четыре двухъярусные кровати, в общем восемь мест. Он здесь восьмой, но есть ещё не пришедших семь человек, возраст которых может колебаться от четырнадцати до двадцати. Все семь кроватей выглядят неопрятно, с раскиданными вещами и всяким мусором на полу. На улице разгар лета, а вентилятор под потолком кажется сломанным и не внушает доверия. Чифую случайно чуть не выламывает окно, когда пытается проветрить комнату, потому что оно, сука, никак не хотело открываться. Похоже теперь он понимает, почему в комнате так душно и воняет потом — никто видимо его даже не рисковал открыть раньше. Может оно только открывается, а с закрытием уже проблемы. Не хотелось бы зимой спать с распахнутым настежь окном, вот и не трогают от греха подальше.       Залазит на второй ярус, закидывая наверх сумку с вещами. Кровать под самым потолком — сидишь и уже макушкой его задеваешь, будто в поезде на второй полке. Будь Чифую повыше, то обязательно бы брякался каждый раз башкой об потолок. Местные подростки явно недолюбливают второй ярус, потому что не все такого же роста как Мацуно. Но ему хоть в этом повезло.       Подросток роется в сумке, раздумывая о том, что сейчас ему жизненно необходимо. Вспоминает про нож-бабочку, и стаскивает с ноги пыльные кеды, вытащив ножик наконец-то, а то уже надоел мешаться при ходьбе. Засовывает в карман джинс, а подкладку его старой джинсовой куртки отпарывает и достаёт оттуда пачку сигарет с зажигалкой. Небрежно пришивает подкладку обратно, думая, какое же всё-таки иголка с ниткой полезное изобретение, и как ему всё же повезло, что мать натаскала его на умение хотя бы зашивать свои собственные носки.       Рассматривает оставшиеся в сумке немногочисленные вещи и думает, что достаточно пока для первой вылазки в волчье логово. Больше он пока не будет распаковываться и обустраиваться тут. Хватит.       Чифую крайне радуется, что тут дешёвые панельные потолки, что он на втором ярусе кровати, и что сумка его не забита ненужным барахлом, оттого вполне лёгкая. Ладонями упирается в пыльную панель, пожелтевшую в том месте, где во время дождя протекал потолок. Поддевает пальцами края, и приложив немного усилий, приподнимает панель, отодвигая её в бок и оставляя чёрный пустой квадрат в здешнем потолке. У Мацуно вообще такая привычка появилась, с тех пор как он узнал о таком фокусе. Только попадает в новое место, сразу же обращает внимание на потолки. Чаще всего ему везёт. Если же нет, то существует куча других мест, где можно заныкать вещи, такие места только бывают не слишком удобные, а так нормально. Чифую помещает в эти чуть менее чем полметра между потолком и панелями свою сумку, после сдвинув панель на место и посмотрев на свою работу — будто и не трогал ничего. Зато теперь жить стало спокойнее — никто не стырит твои вещи или не истерзает их, как зачастую поступают с новенькими. У Чифую есть в этом опыт, и знаете, ему не очень понравилось доставать свои кеды с люстры в холле, не имея стремянки. Потом ведь вину всю свалили на него самого, раз кеды принадлежат ему — гениальная логика. Так что он с тех пор в новом коллективе всегда прячет свои вещи по первости и не только — в комнате же не будешь сидеть все двадцать четыре часа в сутки, кто-нибудь обязательно зайдёт в комнату без твоего присутствия и с радостью покапается в вещах. Так что Мацуно подстраховывается — знает на что способны одичалые девинатные волки-подростки. Он и сам такой.       Тихо прикрывает за собой дверь, осматривая пока ещё пустующий коридор. Так, где тут у них туалет?       Уборная находится в конце коридора с хлипкой, держащейся на честном слове двери. Из проржавевшего крана одной из раковин капала вода, зеркала заляпаны грязными отпечатками и каплями, свет периодически мигал, то потухая, то вновь резко загораясь, будто опомнившись ото сна. Чифую щёлкнул выключателем, чтобы мигающая лампочка ему на нервы не действовала, да к тому же мало ли. Все равно из большого окна у кабинок лился мягкий дневной солнечный свет. Туалетные кабинки с выдранными защёлками, и открытая на проветривание форточка. По скопившейся паутинке Мацуно подозревает, что эту форточку уж точно целый год не закрывают, даже зимой.       Чифую плюхается на подоконник, согнув одну ногу в колене и подтянув к себе, а другую свесив. Закуривает, с интересом рассматривая корявые надписи, испещряющие грязновато-голубую плитку, раковины, подоконник. Иногда в таких надписях можно выловить полезную информацию, понять, что вообще представляет собой здешняя исправительная школа, какие взаимоотношения в коллективах, как обстоят дела.       Спустя пару минут понимает, что нифига полезного в надписях нет: один мат и кликухи. Откуда он знает, кто такой Ебанутый Тигр? Или Ботан? Откуда тут вообще водятся ботаны? Разве исправительная школа когда-то успела стать местом обитания этих беззащитных травоядных? Им же тут явно будет плохо, они же тут должны быть занесены в Красную книгу, как вымирающий вид, потому что чуть что — сразу умирают. Может на то он и Ботан с большой буквы, потому что тут такой один? Потому что другие ботаны умерли и остался лишь единственный последний? Очень может быть, по крайней мере Чифую в это верит.       Ему наскучивает думать о загадочных Ботанах и Ебанутых Тиграх — и почему тигры ебанутые? Переводит взгляд за окно, где от ветра качаются ветви клёна, слегка скребясь о стекло. Листва загораживает обзор, но по ту сторону виднеется уже другая часть здания. Наверно столовка или классы. Хорошо хоть окон там нет, которые бы выходили на этот небольшой тупичок с клёном, иначе вряд ли бы кто осмелился курить в туалете.       Тёплый летний ветерок игриво треплет волосы Чифую, унося с собой сигаретный дым и все заботы. Как там вечно говорила его мама шутя: «Всё волненье, всю печаль Твоего смятенного сердца Гибкой иве отдай».       Это строчки её любимого хокку. Кажется его написал какой-то старый дряхлый поэт, живший лет так пятьсот назад, не то чтобы Чифую интересовался. Конечно, вот у старика жизнь была: ничего не имеешь, даже жилища, и как неприкаянный бродишь по всей стране, ночуя в храме или у добрых хозяев. Встречаешь весну с вишней, проводишь лето в сорной траве, прощаешься с ним вместе с клёнами, а потом мёрзнешь зимой на снегу с отощавшими воронами. Чифую, будь его воля, поступил бы так же. Собрал бы минимум вещей и ушёл бы куда-то. Неважно куда, лишь бы идти и не останавливаться. Долго бы шёл, стоптал бы ноги в кровь, позабыл бы своё имя, затерялся бы в шуме ветров, в шелесте листьев, в колючей траве под ногами. Пропал бы где-то там, растворился бы в лесу, как эхо, лишь иногда отдаваясь невнятными отголосками, как знакомый смех в толпе незнакомцев. И всё. И будто бы не было никогда Чифую Мацуно.       Парень на секунду прикрывает глаза, наслаждаясь ласкающими тёплыми лучами солнца. Тушит сигарету и оставляет её в пепельнице на подоконнике — кто-то продуманный притащил ее сюда. Может уборщица, заебавшаяся поднимать окурки с пола, а может и кто-то из педагогов. Они тоже курят, как бы некоторые не старались этого скрыть. Чифую уж это знает. Знает, что взрослые нарушают свои правила, которые сами же устанавливают, которыми сами же ограничивают.       Осматривается и думает, куда бы припрятать сигареты. Дымит явно не он один, и не хотелось бы, чтобы курево кто-то спёр. Зажигалка вещь полезная и есть здесь у каждого, так что опасаться за неё не стоит, но вот сигареты... Чифую встаёт ногами прямо на подоконник, привставая на мысочки и задумчиво разглядывая вентиляционное отверстие, ведущее прямо на улицо и распологающееся над форточкой. Сам вентиль давно не работает, и всё там покрылось слоем пыли. Приподнимает пластиковую решётку, которая так то должна его остановить, и чтобы не вдохнуть пыль, задерживает дыхание, засунув туда пачку сигарет. Возвращает на место всё как было и спускается на пол с чувством выполненного долга и полной безопасности своих вещей.       Чихает, всё же надышавшись пылью. Трёт глаза, чувствуя как они начинают слезиться. Парень поворачивает кран раковины и умывает лицо прохладной водой — горячей походу тут попросту нет. Потом слегка приглаживает влажными ладонями волосы, глянув в зеркало, и выругавшись, когда наступает в небольшую лужу, образовавшуюся из-за протекающей трубы.       Ещё не видит, но слышит, как за спиной скрипит дверь и раздаётся приглушённый мягкой подошвой старых кед топот.       Один, два... Четыре... Шесть.       Шесть отморозков стоят за спиной, наверняка ухмыляются, жадно облизываются, будто оголодавшие волки, увидев наконец доступную жертву.       Чифую не хочет оборачиваться. Не хочет видеть мерзотные лица. Тупо смотрит на протекающий кран, смотрит на то, как капля воды набухает, накапливается, прежде чем упасть и разбиться о кафель раковины. А потом всё сначала.       Кап.       Кап-кап.       Всё также не оборачивается, чувствует как спину сверлят шесть настойчивых взглядов, прямо сейчас уже представляя, как будут его избивать. Тихо выдыхает, выпускает весь воздух из лёгких, на секунду задержав дыхание как перед прыжком в омут, перед прыжком в бездну.       Медленно поднимает глаза, видя в грязном зеркале отражения лиц. Думает о том, что ненавидит. Ненавидит людей, ненавидит их всей своей душой. Потому что они последние твари, сволочи, ублюдки.       — Правила нарушаешь? Курил здесь, да? — голос ехидный, но вместе с тем пытающийся посильнее задеть, зацепить. Словно дёргает чеку на гранате. Словно хочет взорвать всё, устроить бойню. Хотя почему "словно"? Так оно и есть.       — Тебя это так ебёт? — Чифую оборачивается к ним наконец лицом, как бы невзначай запуская ладони в карманы потрёпанных джинс, строя деланно-раслабленную позу. Типа ему похуй, типа не его кровь сейчас будет украшать пол. Сердце ухает в груди, а холод раскладного ножа в кармане чуть успокаивает бурлящую кровь.       — А я смотрю ты у нас больно говорливый, — самый старший и крупный из всех подходит ближе. Воздух искрится высоковольтным напряжением, и кажется можно заметить как ток пробегает серебристым посверкиванием. Ну потому что у Чифую и правда длинный язык, ну потому что он никогда не умел молчать там, где стоило бы. Если бы молчал, то был бы тряпкой. Был бы забитым звеном, тихо принимающим удары. А так, когда к нему в очередной раз поначалу приёбывались, он встревал в трёпку, давал отпор насколько возможно, дичился всех, как бездомный кот шипел на любую руку, шарахался, и через месяцок все отставали. Для всех он был просто агрессивным молчаливым пацаном. Его уже никто не трогал, все теряли интерес, увлекались битьём очередных новичков.       Вот и сейчас, стоило бугаю подойти поближе, Чифую хватает его за крашеные патлы, уложенные в какую-то дебильную причёску. Дёргает за волосы, заставляя от неожиданности склониться, и со всей дури тычет чужую голову в зеркало.       Треск, звон, мат.       Из этого наверно состоит вся жизнь Чифую, в этом её никчёмный смысл.       Трещинки паутинкой расползлись по зеркалу, брызнула первая кровь, оставив следы на острых сколах. Парень оседает, хватаясь за края раковины и пытаясь удержаться. Зажимает одной рукой разбитый нос и ругается. Щёку глубокой царапиной рассёк осколок, на лбу тоже ранки, из носа струится алая жидкость.       Мацуно отталкивает ближайшего к выходу парня быстрее, чем шайка успевает опомниться и ему вслед послышатся проклятия. Выбегает в коридор, понимая, что нихуя не ориентируется в здании, в отличие от его преследователей.       Коридоры петляют, сжимаются, ветвятся, как сосуды в сложном механизме жизни. А Чифую плутает по ним, бьётся, как беспокойный мотылёк о лампу, пытаясь найти выход из этого лабиринта стен.       Толкает очередную двустворчатую дверь, надеясь, что за ней выход во двор, ведь это его единственное спасение — на улице нет стен, смыкающихся над головой и ограничивающих передвижение. Чифую ловкий, Чифую юркий, Чифую сможет куда-нибудь вскарабкаться, где не достанут эти бугаи. Но Чифую, блять, в панике, он задыхается и чувствует эту тупую паническую клаустрофобию из-за дебильных сужающихся коридоров.       Дверь распахивается и навстречу выходит парень, чуть не ударив Мацуно створкой по лбу. Смотрит своими большими глазищами на него, не мигая, слегка звенит серёжкой-колокольчиком в ухе, когда Чифую отталкивает и его, чтобы дал пройти, и тот, несомненно, оборачивается вслед.       А Чифую ликует, радуется, ведь каким-то чудом и вправду выбежал во внутренний двор. Но стоит только выйти на более-менее открытое пространство, как чья-то тяжёлая рука ударяет по скуле. Парень теряет равновесие, падает, зарывается пальцами в траву и понимает, что всё, что на этом пробежка закончилась — ему точно пиздец.       Потому что какого хуя эти уёбки опередили его и теперь стоят гурьбой, возвышаясь. А Чифую уже упал, умер, можно сказать, потому что подняться теперь точно не сможет — ему попросто не дадут это сделать.       Забивается в какой-то тупик и снова клён — наверно, всё-таки не какой-то тупик, а тот самый с окном в уборную. Хотя фиг его знает, может тут у них эти тупики на каждом углу.       Парни даже не глумятся — сразу пинают в живот, выбивая всё дыхание, заставляя скорчиться в приступе кашля. Заставляя скалиться и сжимать в руке маленький нож-бабочку — так, на всякий случай. Этот удар пустяк, но если дело пойдёт жёстче, то придётся устроить поножовщину. Чифую знает, что такое поножовщина — из-за неё и вынужден мотать срок в исправительной школе. Он знает этот вид крови на асфальте и скорой, увозящей нескольких человек. Одного из них уже мёртвого. Со стеклянными глазами и колотой раной. С бесконечностью в волосах и отражением космоса в пустых зрачках, из которых выплеснулась вся чаша жизни.       Чифую не любит поножовщины — от них гибнут люди, и остаются только ублюдки. И Чифую. И ещё ничего не понимающие пацаны, зачем-то влезшие во всё это. Всех в конечном итоге ждёт исправительная школа. Однако таких, как они, не спасти. Всё. Крест. Точка. Конец.       — Понравилось бегать от нас, да, уёбок? — за волосы хватают теперь его. Грубо так, до слезящихся глаз и невыносимой боли у корней волос. Мацуро щурится, и силится разглядеть парня перед собой. На вид тот редкий мудак с узкими щелками глаз, тонкой полоской губ и крючковатым носом. Кривит лицо в злой гримасе, отчего оно становится ещё уродливее. Потом смотрит куда-то немного в бок, и Чифую даже догадывается, что его так заинтересовало. — Это чё, серёжка? Пидор что ли? — другие парни гогочут и считают это очень смешным. Чифую хмурится, ведь единственные пидоры здесь — это эти самые долбаёбы.       — Да его надо познакомить с Казуторой! Он тоже вечно с этой своей звенелкой ходит, — замечает кто-то и все поддерживают эту идею. Мацуно задумывается. Казутора? Может это и есть тот самый Ебанутый Тигр? — Вот будет тут гей-порно в прямом эфире!       — Тихо, за такие слова и без зубов остаться можешь, — парня пихают локтём в бок и цыкают. Мол: «Чего так орёшь? Можешь и отхватить за слишком длинный язык». Чифую недоумённо на них смотрит. Смотрит как волки перед ним скалятся друг на друга, слегка предостерегающе рыкнув. Отвлекаются, собачатся, шерсть у них встаёт дыбом на загривке. Значит пора.       Сначала пытается дёрнуться, выбраться из грубой хватки, но та лишь сильнее оттягивает его за волосы до слёз от боли, не давая возможности лишний раз резко шевельнуться. Понимает что другого выхода нет. Не задумываясь ни на секунду, выхватывает из кармана раскладной нож и втыкает в чужую руку. Тут же вынимает, слышит мат, и пытается проскользнуть меж одичалых сородичей. Сжимает рукоятку так крепко, что чувствует как кровь с лезвия марает его собственную ладонь, заставляя скользить.       — У него, блять, нож! — кричит бугай, хватается за раненную руку и сообщает всем об опасности. Всем, кто ещё ничего не понял, и до кого доходит особенно долго.       Кто-то хватает Чифую за ворот футболки, кидает на лужайку, на пыльную и пожухшую из-за жгучего солнца траву. Мацуно больно ударяется спиной, сверху наваливаются, пытаются его обездвижить, выхватить нож из руки. Чифую брыкается, пинается ногами, кусается, слегка вспарывает чужую футболку лезвием. Дерётся как в последний раз, отчаянно и злобно, словно дикий загнанный стаей в тупик зверь.       Другие опасаются пока подходить, боятся ненароком врезать не тому. Стоят в сторонке, скалятся, пока Мацуно катается по земле с незнакомым парнем, поднимает пыль, оказавшись сверху тут же старается посильнее ударить, чтобы тот вырубился. Рука с ножом подрагивает, но нельзя. Чифую, блять, не хочет ещё несколько лет сидеть за убийство какого-то ублюдка. Поэтому сдерживает свою натуру, сдерживает инстинкты, совершенно несвойственный для человека. В таких исправительных школах в людях вообще остается мало человеческого и больше от диких сородичей. Воспитатели купаются в своей власти, как гиены могут вычислить слабое звено и взять его измором, скалятся со своими волками-воспитанниками. Сами воспитанники упиваются вседозволенностью, жестокостью и мало чем отличаются от животных. В таких исправительных школах процветает настоящий зверинец, со своими порядками и законами по типу: «око за око, зуб за зуб». Чифую всегда чувствовал себя в таких условиях блядским Маугли, которого никто не принимает. Все чувствуют, что он не до конца свой, относятся опасливо. Вот Чифую вечно сам по себе, везде не свой, всюду чужой.       Сзади наваливаются, хватают за запястья, не дают вспороть кому-нибудь кожу или глотку. Придавливают к земле сразу несколько человек, и Мацуно слышит голос того первого, которого он ёбнул башкой о зеркало.       — Ну-ка задерите футболку у этого ублюдка, будет знать с кем связался. И нож у него наконец заберите, пока он тут кого-нибудь не зарезал! — мысль рациональная, и этим она совершенно не нравится Чифую. Парень предчувствует что-то нехорошее, оттого начинает вырываться сильнее. Нож у него всё-таки забирают. Когда его переворачивают на спину, специально посильнее приложив затылком о землю, Мацуно вцепляется зубами в чью-то ладонь. Сильно так, чувствуя что тормоза ему окончательно срывает. Ощущает во рту вкус крови и кусочек кожи. Сплёвывает его на землю пока все орут и охуевают.       — Да он дикий! — даже вполне здравомысленно замечает пострадавший, отшатываясь и зажимая рану. «Точно такой же как и вы», — думает про себя Чифую, скорчишись от пинка в живот и понимая, что эта битва проиграна. Как бы он не вырывался, не вцеплялся бы зубами до последнего в противника, у него уже отобрали последние надежды и втоптали в землю. А сейчас собираются сделать это же самое с остатками его человечности, с остатками его веры в людей. Чифую хмурится, чувствуя как чужие потные ладони сжимают его руки, придавливают ноги к земле, так что рыпаться невозможно.       Самый крупный и побитый первым парень присаживается на корточках перед Мацуно, играя в руках его ножом, залитым чужой кровью. Чифую хмурится. Всё это его чертовски сильно напрягает. На губах бугая засохла кровь, хлынувшая ранее из носа и теперь неприятно стягивающая кожу. Порез на щеке всё ещё кровоточит, на лбу стал наливаться цветом синяк.       Он задирает край пыльной футболки Мацуно, оголяя бок. Поудобнее перехватывает рукоять раскладного ножа, и просит свою стаю держать Чифую так сильно, чтобы он лишний раз двинуться не мог. Ведь ему предстоит ювелирная работа.       После своих слов приступает к задуманному и начинает вырезать. Вырезать проклятые буквы на чужой коже.       Чифую не издаёт не звука, лишь тяжело дышит и иногда жмурится от боли — ублюдок старается сделать процесс более мучительным для него.       Дальнейшие события Мацуно старается забыть, как плохой сон.       Молчит, а в голове пульсирует лишь одна-единственная мысль — он им это так просто не оставит.

* * *

      Чифую чувствует себя отвратительно. Чифую чувствует себя побитой дворнягой, над которой жестоко поиздевались прохожие мальчишки, прежде чем веселье им наконец наскучило. Он притягивает колени к груди, обнимает себя и замирает на земле, закрыв глаза и глубоко дыша.       Мысленно отсчитывает до ста, потом до тысячи. Глаза всё никак не хочет открывать и уверяет себя, что это всё произошло не с ним, а с кем-то другим, далёким и незнакомым. Пытается абстрагироваться от своих ощущений и тела. Он никто, лишь наблюдатель со стороны, это не с ним, это с кем-то другим.       Закатное солнце нещадно лижет его щёки своим обжигающе тёплым языком, словно преданный пес. Чифую думает, что пора бы уже вернуться к реальности, отодрать себя от земли и найти местную медсестру, чтоб она привела его в приличный вид. Состроить несчастные глазки и упросить разрешение переночевать тут на кушетке для больных. Такие кушетки обычно жёсткие и без мягкой подушки под головой, но Мацуно сейчас был бы рад и этому.       Выдыхает весь воздух из лёгких и подрагивающими кончиками пальцев вцепляется в траву. Три... Два... Один...       Открывает глаза наконец и смотрит на кроваво-розоватый закат. Смотрит на тёмные очертания спортивной площадки вдали, чувствует как ветер гладит его по голове, сорная трава и вьюнок цепляются за ноги, руки, не давая встать, и ласково нашёптывают ему на ухо снова закрыть глаза и погрузиться в небытие. Там не больно и людей нет. Там солнце каждый день светит, не садясь. Там нет стай диких волков и гиен. Там никого пока ещё нет. Чифую только будет.       Звучит так соблазнительно, что Мацуно почти поддаётся на уговоры. Почти сдаётся, опускает руки и со счастливой улыбкой закрывает глаза. Но потом вдруг чувствует кольнувшую болью рану. Неприятные чувства, словно ил, поднимаются со дна, засоряют сознание. Чувствует опустевший карман и боль. Эти ублюдки стащили его нож, подаренный другом на день рождения, сначала этим самым лезвием сделав непоправимое. Можно сказать, перерезав своему будущему глотки. Потому что Чифую это так не оставит.       В Мацуно бурлит злость и упорство, поэтому он с болезненным стоном всё же соскребает себя с земли. Медленно поднимается сначала на четвереньки, чувствуя как всё тело ломит, ноет, стягивает корочкой крови. Вся одежда грязная в пыли и алом, а в волосах, наверно, тоже бардак. Ему определённо следует принять душ, но сначала стоит доползти до медсестры, пока она не ушла спать. Летом темнеет поздно, так что вполне вероятно что время подходит к девяти-десяти вечера.       Кое-как поднимается на ноги, которые дрожат и почти не держат его, словно у новорожденного оленёнка, ей богу. Радуется, что никто из здешних волков-подростков не захотел ещё поизмываться над ним позже. Что он теперь предоставлен сам себе и без посторонних взглядов в таком уязвимом состоянии как-нибудь приведёт сам себя в порядок.       Вваливается в коридор, замечая, что он пустой и свет в большей части здания уже потух. Лишь лампочка посередине коридора освещает его, солнце же торопливо скрылось за горизонтом. Видимо всё-таки уже десять вечера.       Впервые обращает внимание на старые указатели на стенах со стрелочками, которые не дают ему заблудиться. Добредает до неприметной двери с надписью медсестра и скребётся в неё, прежде чем повернуть ручку. Усталая женщина, склонившаяся над бумагами, отвлекается на него, ахая.       — Проходи-проходи! Вот сюда усаживайся, — в её голосе слышится искреннее беспокойство и забота, так что Чифую на секунду верит, что возможно не все взрослые здесь упали в его глазах. Что есть те, кто сочувствуют воспитанникам. Ведь женщина помогает добраться до кушетки за шторкой, усаживает его туда и через секунду вновь появляется с баночкой перекиси, ватными дисками и бинтами. — Где тебя так угораздило?       — Неудачно упал, — хрипло сообщает Мацуно, чувствуя боль в горле, и пристально смотрит ей в глаза, ожидая реакцию. Та пару секунд хлопает ресницами, прежде чем наконец деланно-трагически вздыхает:       — Ох уж эти подростки, вечно спотыкаются на ровном месте. Надо аккуратнее быть в следуюший раз, а не бежать сломя голову по коридору, — говорит назидательно, всё с той же ласковой улыбкой, но Чифую уже в это не верит. Чифую уже понимает, что всё потеряно, что все взрослые стали шакалами в той или иной степени, одичали. Ну потому что от простого падения у тебя не появятся глубокие порезы на коже, отчётливые синяки от пальцев на запястьях, кровоподтёки в нескольких местах на одном лишь лице. Будто бы он не на пол упал, а пол его избивал с особой жестокостью и садизмом. В эту наглую ложь никто бы не поверил, даже ребёнок, но медсестра охотно кивает, соглашается и даже пытается отчитать Чифую, говоря, что ему следует смотреть под ноги в следующий раз. Мацуно уже её не слушает, и только женщина заканчивает обрабатывать его лицо, то не даёт ей задереть его футболку и обработать раны там. Говорит, что стесняется и дальше сам вполне справиться, что ему уже лучше, но он пожалуй переночует сегодня здесь, и что он и так её задержал, и медсестре пора бы уже идти. Женщина сначала удивлённо молчит, но потом проглатывает возражения и уходит, оставив ключ в дверях, чтоб Чифую мог выйти, если понадобиться.       Он остаётся один с приглушённым светом от настольной лампочки и хватающей за ноги в грязных кедах тьмой. Морщится, задирает футболку и трогает подрагивающими подушечками пальцев запёкшуюся кровь. Чифую глубоко дышит животом, пытаясь успокоить боль, и промывает раны, всё ещё слегка кровоточащие.       Болтает ногами в воздухе, чувствуя, что так по-детски немного не достаёт ступнями до пола. Внимательно разглядывает надписи, вырезанные на коже и сейчас воспалившиеся, вспухшие и кровавые: «Пидор», «Грязь», «Подстилка». На большее фантазии у них не хватило, но выбирали всей стаей, чтобы было пообиднее, побольнее, заметнее. Слова опоясывают правый бок чуть ниже рёбер, переходя немного на поясницу. Под футболкой не видно, но теперь Чифую вряд ли сможет обнажится в присутствии кого-то в ближайшие пару месяцев. Потому что будет стыдно, будет больно, будет невыносимо. Слова словно горят подсветкой, привлекают к себе внимание как неоновая вывеска. Даже если шрамы почти не останутся, Мацуно всё равно будет знать, что слова где-то там въелись в кожу, оставили отпечаток на артериях и венах, текут в его крови.       С Чифую Мацуно много как поступали в первый день в исправительных школах, но никогда эта жестокостью не переходила грань, после которой начиналась точка невозврата, после которой начинался обратный отсчёт до взрыва.       Чифую потуже перетягивает бинт на животе, полностью скрывающий слова. И мысленно начинает считать.       Стрелки часов в этот момент на секунду замирают, прежде чем идти против своего хода.       Тик-так.       Тик-так.

* * *

      Выжидает полуночи, когда все более менее утихомирятся и уйдут на боковую. Хотя конечно далеко не все — волки под покровом ночи наоборот горят глазами и воют под луной. Как бы не наткнуться в тёмных коридорах на этих жителей исправительной школы.       Чифую поворачивает ключ и медленно просовывает голову в коридор, оглядываясь, — вроде никого. Бредёт примерно в ту сторону, где, как ему объяснила медсестра, должен располагаться душ. Мацуно не хочет там долго задерживаться, и поэтому выскакивает из общей душевой примерно минут через пять с мокрыми волосами, марающими ворот футболки, которую ему выдала та же медсестра. Полотенце ему по идее должен был выдать завхоз, но в комнате то своей он можно сказать и не появлялся. Так только на пару минут забегал, чтобы вещи закинуть.       Чифую щурится и правда пытается что-то разглядеть в сгустившейся тьме коридоров, но к сожалению он не из семейства кошачьих. Он из семейства двуногих человеческих, которые ещё прямоходящие и по задумке здравомыслящие, хотя последний пункт далеко не всегда является выполненным. Но здесь, в исправительной школе, кажется совершается обратная эволюция, и из двуногих человеческих воспитанники превращаются в диких четвероногих. Иногда притворяются людьми, но животная сущность всё равно рычит где-то внутри в надежде поскорее вырваться. Это как цирковой тигр в клетке — может выполнить простые команды, которым его научили, но в душе всё равно оставаться диким и опасным, непонятым людьми. Хотя они зачастую даже не пытаются понять их. Они же тигры, они же дикие, чего с них взять?       Чифую в темноте подбирается к белому пятну двери, желая уже дёрнуть за ручку, но натыкается на чей-то лоб. В этом коридоре окон нет, так что даже лунный свет отсутствует. Темно так, что хоть глаза выколи. Слышится мат, а потом мягкое пламя зажигалки освещает чужое лицо, бросая проблески света на Чифую. Парень перед ним выглядит удивлённым и совершенно не ожидающим кого-то встретить. И он явно собирался проникнуть в медкабинет. Зачем?       — Охуеть, — комментирует незнакомец, вглядываясь в тонущее в полумраке лицо Мацуно, и последний согласен с ним. И вправду охуеть. Чифую догадывается, что походу с его лицом всё плохо, потому что в зеркало он сегодня ещё не смотрелся.       Сам меж тем застыл в напряжении, скользя незаметно рукой в карман и тут же с горечью осекаясь, вспомнив, что ножа там нет, что нож спёрли. Мацуно чувствует себя очень беззащитно и лишь надеется, что парень не настроен на драку, потому что сил у него нет.       — Ты кто, нахуй? — решает осторожно поинтересоваться Чифую, поближе придвинувшись к двери и сжав ручку, не поворачиваясь к потенциальному врагу спиной и оставаясь готовым к неожиданному нападению.       — Мне к медсестре надо, — незнакомый парень тоже поближе протискивается к двери, смотря то на Чифую, то на его ладонь, покоющуюся на ручке. Мацуно щурится, хмыкнув:       — Ты немного опаздал. Она ушла часа три назад, — в голосе сквозит недоверие и скептицизм настолько, что можно задохнуться, заткнуться и без лишних слов свалить туда, откуда пришёл. Однако парень походу не читает меж строк, не понимает зашифрованного посыла в пешее эротическое.       — Так она мне и не нужна, я и сам справлюсь, — оповещает с совершенной беззаботностью, а потом каким-то упрашивающим взглядом, смотрит на Чифую: — Я знаю, что у тебя есть ключ. Пустишь?       Мацуно думает, что ему вроде как без разницы, а вроде как, если парень сопрёт что-то сильно заметное, то ему же потом и попадёт. Пару секунд сверлит чужие карие глаза, выискивает там ложь, ехидство, насмешку. Ничего не находит и вздыхает, повернув ключ в скважине и сказав, чтоб побыстрее заканчивал свои дела здесь и убирался.       Тот остаётся ответом доволен и тут же тенью скользит за Чифую, закрывая за ними дверь. Свет настольной лампы позволяет получше рассмотреть незнакомца, сейчас увлечённо роящегося в каких-то таблетках и препаратах в закрытом шкафчике, который он впрочем открыл скрепкой минуту назад. Незнакомец чуть выше самого Мацуно с необычно длинными волосами для парня, спускающимися ниже лопаток. Такого наверняка бы травили за длину волос, однако он не выглядит забитым и зашуганным. Наверно, сам ещё похлеще всех шугает, но сейчас не стремится поизмываться над Чифую. Это немного успокаивает того.       — Блять, да где тут снотворное? — недовольно ворчит, сдувает упавшие на лицо пряди, хмурится. Мацуно заинтересованно подходит ближе, заглядывая через плечо — ему бы не помешало обезболивающее, а то медсестра пожалела дать такую таблеточку самом Чифую. Всё между прочим пиздецки болит.       — Ты обезбол случаем не видел?       — Лови, — парень, даже не оборачиваясь, кидает ему коробочку с таблетками. Мацуно недоверчиво смотрит на таблетки, но всё же проглатывает одну, вторую положив в карман про запас и вернув коробочку на место. Смотрит на всё ещё капающегося парня, и думает, что он слишком долго копается. Подходит ближе, отпихнув его в сторону от шкафа и внимательно осматривая препараты. У него мама какое-то время пила снотворное, так что может быть он сможет отыскать знакомую коробочку с таблетками.       — Посвети сюда, — просит незнакомца, и тот послушно придвигает зажигалку с пляшущим на кончике огоньком ближе. Чифую вытаскивает заваленными другими препаратами заветные таблетки и отдаёт парню. — Тебе они зачем?       — Для личного пользования, конечно же, — щёлкает зажигалкой, и всё снова во мраке. Настольная лампа лишь издаёт приглушённый свет за их спинами, который мало чем помогает. Чифую вновь вспоминает, что он уязвим, а перед ним потенциальный враг. Напрягается, дышит поверхностно. — У тебя снова кровь пошла, — спустя одно молчание между ними сообщает парень, выразительно посмотрев на серую футболку Чифую. Тот опускает взгляд ниже, видя как светлая ткань окрапывается алым в области бока. Оно расплывается на белой футболке гордо и красноречиво, как флаг Японии развевается на ветру во время исполнения гимна.       — Блять, — матерится Мацуно, задирая край футболки и видя, что под ней бинты все тоже пропитались кровью, да к тому же ещё и ослабли. Ебать, это ж была у него единственная чистая футболка на данным момент и то теперь вся в крови. Это ещё даже похлеще того, будь она просто пыльная и грязная. Всё-таки перебинтовываться самому дрожащими руками было плохим решением. Надёжнее и легче было бы, если бы это сделала медсестра, но он не может доверять людям, которые с лёгкостью соглашаются, что такое с Чифую случилось после падения на пол.       — Ты сам что ли перебинтовывался? Медсестра обычно крепко накладывает повязки, — слегка удивлённо замечает незнакомец. Хотя вряд ли теперь их назовёшь незнакомцами, скорее союзниками в ночном взламывании шкафчика с лекарствами. Партнёры, блять, по преступлению.       — А то ты проверял? — ворчит Мацуно, плюхаясь на койку и пытаясь затянуть бинт потуже, пока все четыре литра крови из него вытекли. Парень отчего-то не уходит. Стоит и смотрит, и выражение на лице у него такое, будто хочет что-то сказать, но мнётся.       — Ты неправильно делаешь, — не выдерживает он, цыкнув. Чифую поднимает на него недоумевающий взгляд. Перед ним кто — мастер по наложению бинтов что ли? — Давай помогу, — подходит ближе, схватив за запястье и потящив на себя, заставляя подростка подняться с больничной койки. — Старый бинт лучше снять, он уже бесполезен, к тому же весь в крови, — попутно вытряхивает недовольного и сильно охуевшего Чифую из кровавой футболки, прикасаясь к ослабшим бинтам, с намерением снять их и наложить новые.       — Нет! — голос Чифую звучит резко и испуганно. Он смотрит большими глазами на офигевшего от такого резкого ответа парня. Оба молчат. Мацуно тупит взгляд в стену и не знает как толково объяснить своё поведение. Ну не рассказывать же первому встречному все подробности?       — Не хочешь, как хочешь, дело твоё, вообще без базару, — незнакомец, откидывает упавшие на лоб волосы, отстраняясь и мазнув тяжёлым, затяжным взглядом кровавые бинты на животе Чифую. Пару шагов к двери дались ему нелегко, будто подошва пыльных кед прилипла к полу. Он рассеянно замечает: — Я это... Я пошёл тогда, и ты меня не видел, понял? — и смотрит прямо в глаза, ожидая кивка.       Мацуно выдерживает пару секунд, терзаясь сомнениями и боязливостью принимать чужую помощь, прежде чем парень делает ещё один нерешительный шаг к двери, а Чифую ломается и хватает его за запястье, почти отчаянно выдыхая:       — Помоги мне, — потому что, блять, сам он ничего не может толкового в таком состоянии, и это унизительнее всего — просить о помощи. Как будто он жалкий, бесполезный, как ребёнок. Незнакомец с готовностью делает шаг от двери ближе к нему, и Мацуно прибавляет негромко: — Только... Выключи свет, ладно?       — Окей, — парень легко погасил настольный тусклый светильник, и оба лишь полагались на лунный свет, бивший сквозь стекло, облизывающий всё едва различимыми очертаниями. — Меня кстати Баджи зовут. Баджи Кейске. — спустя минуту молчания заявляет он, чуть привыкнув к полумраку и осторожно наполовину наощупь разматывая старый грязный бинт.       — Чифую Мацуно, — Чифую прикусывает губу, болезненно выдыхая и терпя. Растревоженные раны вновь начали болеть, прокатываясь пульсирующими волнами. Он, конечно, их обработал, но они всё равно чертовски ныли, не давая спокойно ворочаться и жить. Баджи выбросил бесполезные грязные бинты в урну и растерянно огляделся в поисках того, чем бы немного хотя бы вытереть выступившую кровь с живота. Мацуно как-то безнадёжно подаёт ему эту свою выданную медсестрой и снятую теперь всю в крови футболку. Другой парень действует осторожно, казалось и вправду не желая причинить ему боль, и Чифую чуть успокоился, вздрогнув, когда чужие пальцы случайно прошлись по чуть затянувшимся порезам. Выдыхает надорванно: — Шрамы будут?       — Будут, — Баджи кривится, беря новые бинты и обматывая ими крепко, так что даже продохнуть получается не особо — нисколько Мацуно он не жалеет, пиздец. — Всё, почти как новенький, — и выпрямляется в полный рост заглядывая Чифую в лицо, как бы при тусклом лунном свете подмечая новые черты. Мягко берёт за подбородок, огладив разбитую нижнюю губу большим пальцем и как-то даже придирчиво его осмотрев на наличие других повреждений. Чифую это не нравится, он дёргает головой, отступив на шаг и раздражённо ведёт плечом, будто отмахиваясь от назойливой мухи. По оголённой коже торса бегут мурашки от лёгкой ветерка, проникавшего сквозь форточку. Баджи скалится этой своей лучистой улыбкой: — Дикий.       — Могу укусить, — Мацуно фыркает, потирая в попытке согрется правое предплечье, по которому табуном мурашек пробежался холодок. Кейске впрочем не удивляется таким словам, и хмыкнув, заявляет:       — Знаю. — Чифую думает, что быть может дошли уже слухи о том, что он укусил нехило так кого-то этой драке, где были все против него. Он не сомневался, что вскоре об этом узнает вся исправительная школа, если уже не. А вот этого ему было совершенно не надо, но похоже жалкой славы не избежать. Баджи внимательно посмотрел на него, спрятав руки в карманах джинс, и делать ему уже явно было нечего. Он закусил губу, подумал ещё немного и стащил с себя свою чёрную уже выцвевшую толстовку, бросив её в Мацуно, и резко выскальзывая за дверь со словами: — Ещё свидимся.       Чифую потупил немного в дверь, помялся, держа в руках чужую, нагретую телом толстовку, и надел её на себя всё-таки, согреваясь и запирая дверь на два оборота ключа.       Так, на всякий случай.

* * *

      Баджи пробирался по виляющим коридорам исправительной школы в одной футболке. Лето ещё только-только вступило в свои права, и ночи были прохладные. От этого желание залезть в тёплую кровать под одеяло обострилось, и Кейске поспешил к своей комнате, тихо притворяя за собой дверь и забираясь на второй ярус кровати под храп и сопение других шести человек. Чужие руки тут же обвили его за шею, прижимаясь теплом, дыхание обожгло щёку:       — Где тебя носило? — Баджи ничего не ответил, поскорее забираясь под нагретое одеяло и радуясь теплу Торы, прижавшегося к нему с одного бока. Тот ещё немного поворочался и добавил шелестящим шёпотом: — И где твоя толстовка? Ты такой холодный.       — Там в лазарете один пацан был. Ну этот, который новенький. Его в общем захуярили сильно, он кровью истекал и походу не дал медсестре себя залатать. Шуганный какой-то. Ну я ему и помог, а то утром бы труп нашли, и опять проверка бы припёрлась, — Баджи морщится, доставая украденное снотворное и протягивая таблетку Казуторе: — Держи, ты же просил.       — М, спасибо, — Ханемия проглатывает, облизывая пересохшие губы и прикрывая глаза, прижимаясь ближе в поисках чего-то неопределённого. Кейске лениво скользит ладонью под футболкой, оглаживая чужой живот, подмечая:       — Тощий, как собака, — проходится пальцами по выпирающими сильнее чем обычно рёбрам, которые можно буквально пересчитать. Тора после изолятора всегда такой: костлявый, с острыми косточками выпирающих бёдер и ключиц. Его, ёбаного рецидивиста такого, регулярно в этот изолятор засаживают по делу или нет, для профилактики скорее. Просто комната, просто мягкие стены, почти всегда мрак, и кормят только раз в день. Можно сойти с ума, но Казутора похоже и без того уже. В этот раз Баджи ночевал один целых две недели, так что и забыл вообще за что там Казутору упекли в здешнюю психушку. Хм, дайте подумать, кажется он сломал руку какому-то чуваку, который доёбывался до его серёжки. Ханемия порывался, конечно, сломать не только руку, но и жизнь, но в изолятор его запихали быстрее. В окружении темноты и мягких стен столь долгое время у Торы всегда начинались бессонницы и по выходу Баджи крал для него недельный запас снотворного.       — Может быть, — Казутора ведёт плечом, не слишком беспокоясь об этом, и залазит на Кейске сферху, уместив подбородок на чужих ключицах. Совсем как кот. — Так что там с этим новеньким? Я кажется видел его сегодня. Он ведь невысокий такой с крашеными волосами, да? — Ханемия трётся носом о чужую шею, чуть приподнимается на локтях и ловит губы Баджи своими. Обжигающие вздохи между ними и скользящие повсюду руки существенно замедляют поток мыслей, и Кейске отстраняется бормоча:       — У него футболка была вся в крови, потому что рана на животе открылась. Мне его жалко стало, ночью холодно, не будет же он полуголым спать. Я ему перебинтоваться помог и толстовку свою отдал, — Казутора пятнает его шею слишком возбуждающе, и Баджи зарывается в его волосы пальцами, перебирает, сбито дыша и невнятно говоря: — Тора, они кажется вырезали у него что-то на коже ножом, он хотел чтобы я выключил свет.       — Странно, видимо он их серьёзно разозлил, раньше эти уёбки не приносил с собой на избиение новичков нож — трупов никому не надо, — Ханемия отрывается от чужой шеи, чувствуя резко навалившуюся сонливость из-за наконец начавшего действовать снотворного. Кейске выдыхает мягко целуя его в лоб и стараясь утихомирить собственное возбуждение. Трахаться прямо сейчас на втором ярусе старой кровати, когда помимо них в комнате ещё шесть человек — плохая идея. Очень плохая.       — Я думаю, он хороший пацан, просто дикий, — Баджи ворочается, устраиваясь поудобнее, когда Тора тёплым наглым котом засыпает на нём сверху, чуть придавливая своим весом так по-домашнему знакомо. Его слова в ночной тишине тают, растворяются в стрекотании цикад за окном и шуршании одеял, чужом мерном дыхании. Он сам медленно вырубается, моргая липко, лениво, а глаза слипаются, сон тяготит разум, мысли, затормаживая и мягко принимая в свои объятия, так что через несколько минут Баджи окончательно засыпает в спокойствии и чужих тёплых объятиях впервые за последние две недели, и лишь мысли о шуганном пареньке лёгкой тревогой плескаются на поверхности сознания блестящей чешуёй шустрых рыб в озере.       Токийская исправительная школа наконец замолкла в своём безумном жестоком движении, напоминая мирно спящего беззаботным сном ребёнка. Спокойствие воцарилось лишь на несколько часов вплоть до первых солнечных лучей, когда тяжёлое колесо дня заскрипело, только-только приходя в движение.       Но до этого момента всё было спокойно, и можно было не задумываться о важном.