На старом поле битвы

Может быть, кости мои Выбелит ветер… Он в сердце Холодом мне дохнул. Басё

      Чифую ворочается, чуть хмурится во сне. Беспокойно, тревожно, волосы разметались, а на висках выступил холодный пот. Ему снится сон. Один и тот же каждый чёртов раз. Знакомый парень во сне всегда сидит на берегу реки — его любимое место. Светлые крашенные волосы, а лицо за последний год не менялось. Так и оставалось с детской ещё пухлостью щёк. Сколько ему было? Пятнадцать? Шестнадцать?       Мацуно смутно вспоминает, что всё-таки пятнадцать: конфликт случился перед самым его днём рождения. И зачем они тогда вообще связались с теми парнями? С каждым месяцем чужое лицо становится более расплывчатым, оно неумолимо стирается из памяти, и только это извечное знакомое присутствие на берегу реки напоминает Чифую, кто рядом с ним.       Он просто сидит рядом и молчит, как было года полтора назад. На самом деле молчал он редко, только если случай действительно был не из простых, и тогда тучи мыслей сгущались над ними обоими. Мацуно, хоть и начал забывать лицо, но до сих пор помнил сжатые в тонкую полоску губы при напряжении и лучистые улыбки. Он улыбался много, так что Чифую порой и вправду начинал думать, что солнца светит два: одно на небе, а другое рядом с ним. Эту улыбку он забыть попросту не мог.       А ещё глаза. Большие, голубые, пугливые, словно у загнанного кролика — было пыткой помнить именно их. Такая наивность во взгляде и в то же время будто укор, непонимание «за что так со мной, я же ничего никому не сделал?». Так смотрят брошенные под дождём котята в коробке. Мацуно слаб к таким. Так смотрел он — Чифую всё ещё был слаб.       Так смотрят ещё тёплые мертвецы, которых увозят на скорой.       И Чифую уже как год просыпается со сбитым дыханием и чужим невнятным именем у себя на губах:       — Такемичи, — он испуганно приподнимается на локтях как от кошмара, а сердце всё ещё бешено стучит в груди. Резко оглядывается, вертя головой и облизывая пересохшие губы, прислушивается к малейшему шуму и пытается понять, сколько сейчас времени.       За окном светло, Мацуно в чужой толстовке, а за больничной ширмой за столом кто-то явно есть. Медсестра, наверное.       Чифую приводит дыхание в порядок, сглатывает и наконец в полной мере ощущает дикую боль во всём избитом теле. Челюсть до сих пор ноет, а нос болит. Он же его не сломал, да? Задирает толстовку, убеждаясь, что бинты не замараны кровью, и парень тот вроде вправду хорошо его перебинтовал.       Единственное, что сейчас волнует Мацуно, когда он с болезненным стоном слазит с больничной койки, это есть ли тут где-нибудь зеркало и который час.       Зеркало медсестра находит ему быстро, торопя, потому что ровно в девять был завтрак, который Чифую чуть не проспал. С лицом всё оказывается не так плохо, но следы побоев скрыть было невозможно. Плевать. Как будто бы вся исправительная школа уже не знает, что его избили и унизили.       Мацуно благодарит женщину, обещая наведываться к ней в лазарет хотя бы раз в день для обработки заживающих ран, и оказывается в коридоре, загнанно оглядываясь, но вроде бы никого.       Оставалось всего ничего — лишь понять где, чёрт возьми, он сам, а где столовая.

* * *       Чифую нервно закусывает губу. Может книгу написать по типу «Пособие по выживанию в новой исправительной школе для чайников»? Мацуно в этом шарит, ведь эта исправительная школа для него третья всего лишь за последний год. Полезный опыт, накопленные знания, лайфхаки: господи, да он охуенный писатель.       Вот только даже если правила будут сформулированы по пунктикам и чётко расписаны и разжёваны, так что только рот открывай и принимай, всегда будут блядские исключения, и от этого никуда не деться.       Хочется выть от безысходности.       Вчерашний воспитатель в коридоре подлавливает Чифую, отправляя его к завхозу за одеждой, постельным, полотенцем и прочей бытовухой. Остаётся лишь вопрос, выдержит ли он очередное испытание в этом питомнике для отшибленных на голову, когда возвращается в свою комнату с полными руками и пытается не ёбнуться со второго яруса, застилая кровать и раскладывая остальное. С облегчением обнаруживает, что вещи, спрятанные под потолком никто не тронул — здешние обитатели видимо не настолько продвинутые. Хотя куда им — они же дикая стая грузыщихся между собой волков, а Мацуно вынесен за борт жизни. Он не свой здесь, он одиночка, отшельник. На него иногда пытаются напасть, но это в порядке вещей, Чифую привык почти. Да и не нужен ему никто из здешних выблядков, к чему всё это.       С этой исправительной школой у Чифую складывались пока только агрессивно-негативные отношения.       Коридор к завтраку наводняется идущими в столовую голодными волками-хищниками, что существенно затрудняют ему жизнь. Они шепчутся при его виде пихаются, иногда нарочно проходя мимо, сильно задевая плечом. До Чифую долетают блевотные шепотки: «это тот, который вчера соснул у Моччи?», «бля, ещё один пидрила с серёжкой», «въебать бы ему что ли, а то лицо какое-то недовольное». Мацуно только скалится, сжимая кулаки. Внутри бурлит, клокочет жгучая мышцы ярость. Дикий. Правильно Баджи вчера про него сказал. И он просто хочет, чтобы вся исправительная школа, напоминающая растревоженный улей, наконец-то забыла о его существовании и отъебалась. Важно только не отсвечивать в ближайшее время, но план в чём-то определенно не выполним, если учесть, что Чифую хочет вернуть свой нож и отомстить тем ублюдкам.       Ну, он будет стараться.       Мацуно ощущает на себе взгляды каждого проходящего мимо. Даже когда он забивается в самый дальний угол столовки за свободный стол, давясь сухим безвкусным рисом, в него всё равно палят чужие взгляды, и каждый как пуля, дыра в теле. Желудок неприятно скручивается от этого ощущения липких, жирных взглядов на нём, от которых не отмыться. Возможно, это из-за чужой толстовки? Может она какая-то особо узнаваемая? Но как бы Чифую не пытался обмануть себя, он прекрасно знает из-за чего все эти взгляды. И его тонкая тронутая лёгким загаром кожа не спасает от этого — явно не черепаший панцырь.       Неуютно. Мацуно горбится, склоняясь над тарелкой низко и не ощущая аппетита вообще. Хочется только побыстрее свалить отсюда.       * * *       Пропустить завтрак было хорошим решением — так думает Баджи. Они с Казуторой получили возможность подольше поспать, радуясь, что воспитатели решили не доёбывать их. Господи, какие нахуй воспитатели, когда им скоро будет восемнадцать?       Это какой-то дурдом...       Тора под ним стонет загнанно, хрипло, цепляясь короткими обгрызанными ногтями за край стиральной машинки, на которую опирается. Ленивый утренний секс после того, как они не виделись две недели — тоже кажется отличным решением, особенно когда Кейске толкается до упора в жаркий тесный проход, жмурясь до белых мушек перед глазами, и стонуще выдыхая, кусает Ханемию в предпречье. Казутора дёргается, кончая следом и сразу устало повисая, опираясь уже слабо локтями и явно намереваясь дальше завалиться спать прямо тут — побочный эффект снотворного и послеоргазменного удовлетворения. Он всегда такой после секса: готов сразу вырубиться.       Почти пропущенный завтрак точно теперь не стоил и малейшей тревоги, когда Баджи целует разомлевшего Тору в шею, осторожно выходя из него и выкидывая презерватив. Помогает привести его в порядок, вытирая первой попавшейся под руку тряпкой остатки семени с чужого живота и натягивая джинсы. Кажется это была чья-то наволочка от подушки, но Кейске не чувствует каких-то особых угрызений совести, когда закидывает её в стиральную машинку. Всё-таки полутёмная прачечная в исправительной школе пользовалась малой популярностью у местного контингента: никто особо не собирался застирывать свою футболку, если он проходил в ней только две недели.       — Когда там первый урок? — Казутора усаживается на стиральную машинку, доставая зажигалку и щёлкая ею от скуки, лениво болтая ногами. Баджи проверяет свой старый мобильник:       — Через двадцать минут, — Кейске рассеянно запускает пятерню в свои длинные волосы, чмокнув коротко Ханемию в скулу, обдавая тягучей нежностью. Зовёт: — Пойдём, мы ещё успеваем на завтрак и тебя надо откармливать, так что никаких пропущенных завтраков. — и это было правдой: из столовой обычно нехотя уходили только минут за пять до начала занятий, так что времени оставалось достаточно по местным меркам, чтобы набить желудок очередным безвкусным нечто.       — Угу, — Тора слазит, одёргивая свою бесформенную футболку и пытаясь скрыть укус на предплечье, и Баджи так по-позорному конкретно залипает на этом обыденном действии. Чёрт, он... Казутора, поймав взгляд, усмехается, притянув Кейске за ворот и целуя в губы: — Ты же сам говорил что-то про завтрак. Идём? — На самом деле он так жалок перед Торой в этом плане.       На завтраке они появляются далеко не самыми последними, усаживаясь за свободный стол с обшарпанной столешницей, и Баджи успевает следить, чтобы Казутора съел свою порцию карри хотя бы наполовину, наблюдая к тому же за новеньким. Впрочем, этим же занята вся остальная исправительная школа — кто сказал, что у стен нет глаз? У Ханемии понятие стыда успело стереться за годы, проведённые в исправительной школе и в силу характера: он в открытую смотрел на невыского крашеного блондина, сидевшего почти на другом конце столовой, уловив блеск маленького колечка серёжки в левом ухе. Чифую, откровенно говоря, выглядел хуёво. Хуёвее, чем это привычно для повсеместных обитателей. А ещё на нём была толстовка Баджи.       Похоже Мацуно было неуютно, особенно когда десятки глаз пожирали новое лицо, ведь они были в том месте, где всё приелось до тошноты. А что-то интересное, непривычное для взгляда и пока не успевшее наскучить было в самый раз.       Напряжение и какой-то нервный мандраж резко прокатились по всей столовой, а температура хотя бы напускного мира и дружелюбия упала до абсолютного нуля, и вовсе не обязательно было оборачиваться, чтобы понять, кого занесло.       Моччи выглядел не так хуёво как Чифую. Вполне даже обыденно, не считая того, что его щека была рассечена чем-то явно острым, а у одного из подпевал перебинтована ладонь и пару синяков на лице. На остальной вошедшей кучке людей тоже были сколы и последствия вчерашней взбучки, но не такие. Они зашли гогоча и что-то весело обсуждая, так что стало с первых секунд ясно, что речь шла о вчерашнем происшествии.       Казутора задумчиво закусил губу, уставившись рассеянно на ложку в своих руках и наполовину съеденный карри, вкуса которого он так и не почувствовал. Иногда его действительно искренне расстраивало, что им никогда не давали вилки, которые можно было бы прекрасно воткнуть в чью-то плоть или глаз, например. Ханемия не любил компанию Моччи.       Власти как таковой открытой и красноречивой в исправительной школе не было. Здесь действительно обычному человеку стоило бы опасаться всех, но жителю этих серых стен не требовалось таких предосторожностей: были как те, кто провинился перед законом в меньшей степени, так и те, чьи поступки легко могли вылиться в колонию строгого режима после достижения совершеннолетия. Все подразделялись на своеобразные слои опасности, и вот тут-то и было гораздо сложнее ориентироваться. На лице всё-таки не написано, насколько ты отбитый на голову, да и волки в привычной среде почти ничем не отличаются друг от друга. Здесь не мир джунглей или океана, где яркий окрас кричит об ядовитости. Были как и слабые звенья, так и влиятельные, тех, кого реально стоит обходить стороной, просто на всякий случай.       Репутация Баджи и Казуторы обычно бежала вперёд них сломя голову, как впрочем и некоторые шавки в этом дурдоме. Их опасались, от них порой шарахались в коридорах, да и поступки никак не улучшали всё это. Хорошо, возможно, Ханемии пора перестать так горячится и не ломать никому кости. Кейске правда со своими проблемами с контролем гнева ушёл недалеко, но он, в отличии, был падок на всё брошенное и несчастное. И Чифую, сидящий совершенно один за столом и будто бы сжавшийся от непонятных чувств, определённо подпадал в полной мере под оба понятия.       Казутора, на самом деле, в своё время тоже.

* * *       При звуке громких, отдалённо знакомых голосов Чифую сразу же заметно насторожился, и сердце учащённо забилось внутри, живот скрутило. В глотку теперь не лезло вообще ничего. Мысли спутались, и хотя он готовился к этому моменту всё утро, весь его великолепный план стремительно тонул в густом море накатывающей волнами, бушующей внутри него паники.       Игнорируй.       Чифую уткнулся в тарелку с безвкусным карри, не видя перед собой ничего, кроме чужого самодовольного лица.       В эту минуту он уже был на грани.       Компания меж тем зашла вглубь столовой, петляя между столами и ищя свободные места. Голоса приближались, и Мацуно ощущал, как ещё парочку взглядов прилипло к нему мерзкой паутинкой, не желая отцепляться. Он знал, что осталось только два свободных стола: тот, за которым сидел только он один, и ещё стол рядом.       Чифую съёжился — глаза от грязновато-молочной тарелки и почти не тронутого риса он не отрывал.       Голоса замолкли совсем рядом, и чужое дыхание толпы подрагивало прямо над самой макушкой, готовое обрушиться, пролиться вот-вот бурным потоком грязи. Мацуно не видел, но чувствовал, как невидимая гильотина повисла над его головой.       Игнорируй.       — Вы посмотрите, кто у нас тут? — протянул знакомый голос мерзко, поддразнивающе, выбивающе из кольи. Чифую, ожидающий любых слов в свой адрес, всё равно вздрогнул и сильнее сжал в руке ложку, пытаясь скрыть лёгкий тремор. Вязкая, горячая слюна скопилась во рту, и он сглотнул, почти не смея шевельнуться.       Просто, блять, игнорируй. Им надоест, они отъебутся.       — Молчишь? А мне казалось, что со старыми знакомыми принято здороваться. К тому же я из самых лучших побуждений хотел спросить, как заживают порезы, ничего не болит после вчерашнего?       — Заткнись, — Чифую вскинул голову, колюще-режуще взглянув из-под отросшей чёлки и сжав губы в бледную тонкую полоску. Пульсации комочка сердца прокатывались ощутимо по всему телу, мышцы напряглись и раны на животе кольнуло болью, так что почти насильно пришлось расслабиться. Открытое кровотечение совершенно ни к чему сейчас.       — Смотрите, у кого-то неожиданно прорезался голос, или ты просто не хочешь, чтобы они знали, что ты последняя шваль... — гильотина сверкнула наточеным лезвием и рухнула. Чужой голос звучал безжалостным режущим звоном.       Мацуно не выдержал, осознавая мельком в эту минуту, что величайшие, самые гениальные планы человечества ломаются именно так — со звоном разбитого стекла, грохотом и хрустом сломанных костей.       Он вскочил из-за стола, швырнув свой стакан с нетронутым горьким чаем прямо в лицо стоящего над ним Моччи. А потом, в следующую секунду уже Чифую почувствовал сильный, выбивающий из него дыхание удар, его отшвырнуло на стол, а потом сбросило на пол, и Мацуно сжал зубы, ударяясь мучительно рёбрами и лопатками о кафель.       Тишина воцарилась лишь только на мгновение, прежде чем на другом конце столовки пацан со звенящей серёжкой запустил в кого-то свою тарелку, и курок спустило. Вся исправительная школа, оживилась, задышала, забуйствовала и пришла в движение. Баджи любил всё несчастное и брошенное, а что касается Казуторы, то больше всего на свете, он обожал свергать порядок, погружая всё в хаос и анархию. И это действительно чертовски хорошо получалось у него.       Бешено катящееся с горы колесо хаоса теперь было не остановить, особенно когда Ханемия Казутора так естественно и правильно подтолкнул его к этому пути разрушений и беспорядков. Воспитатели, находившиеся в это время в столовой, прижались к стенам, стекаясь к выходу, разумно предполагая, что это бесполезно — вставать на пути у несущегося по энерции с дикой скоростью уже даже не колеса, а валуна неконтролируемой подростковой агрессии, сбитых костяшек и крепких кулаков. Вот когда поезд сбавит обороты и соизволит притормозить, вот именно тогда, и только тогда, можно было разнимать остатки вяло дерущихся, ругаться, охать и влеплять пощёчины с подзатыльниками, самых буйных засаживая в изолятор и придумывая очередное наказание для всей исправительной школы.       Ну а пока до этого было ещё далеко, и Баджи с Казуторой разумно нырнули под стол, чтобы в них не прилетели остатки чьего-то завтрака и липкий чай. Им эта драка не нужна была совершенно, но в то же время являлась извращённым актом доброты для Чифую. Он же не тупой, успеет сделать ноги во всём этом переполохе, да?       Мацуно между тем очухался на полу, резко, испуганно подорвавшись и нырнув под стол, следуя первому порыву — он был почти уверен, что слышал вокруг злобное волчье рычание и дикий лай. Сердце билось часто, загнанно, а в голове вместо мыслей по спасению собственной задницы только белый шум паники. Кто-то хотел заглянуть под стол, но Чифую выскочил оттуда, слыша грозные крики сквозь звон разбитых тарелок и бьющий разрядами тока мат. Он пробрался к выходу, уклоняясь, и заслышав сзади своих преследователей, побежал, не желая повторения вчерашней истории. Только не снова. Он не переживет это во второй раз.       Мацуно выбежал в какой-то коридор, ощущая, что в очередной раз потерялся, что ситуация повторяется. Он, блять, пропал. Пропал.       Справа один из выходов и через окно виден двор со спортплощадкой; слева же какая-то серая, неприметная дверь, скорее всего ведущая в служебные помещения или куда-то дальше вглубь здания. Чифую по животному позыву дёрнулся вправо, но сзади его кто-то толкнул, распахивая левую дверь, затаскивая его внутрь. Это тоже была часть двора, но маленькая, тесная, обнесённая высоким сетчатым забором и скрытая в тени кустов и раскидистого дерева. Здесь были только мусорные баки и нестриженная, сорная местами трава. Сердце пропустило удар, Мацуно задохнулся, сжимая кулаки и отскакивая подальше, ожидая увидеть мерзкое лицо Моччи и чувствуя себя жалким загнанным в угол испуганным кроликом. Только не опять.       Однако перед ним был Баджи. А потом из-за его спины показался парень со звенящей серёжкой, захлопывающий двери и немного нервно оглядывающийся.       Чифую заткнул все просящие вырваться слова, сглатывая, отступая на шаг и чувствуя, что упирается спиной в скрежущий под его движением сетчатый забор.       — Иди сюда, — Баджи резко тянет его за рукав толстовки, подтягивая к большому мусорному баку, крышку которого приоткрыл другой полузнакомый парень. Заметив испуг, Кейске озорно щуриться, усмехаясь: — Не волнуйся, мусор вывезли сегодня утром, — и подтолкнул ближе. Мацуно, следуя какому-то непонятному для самого себя порыву повиновался, достаточно резво забравшись внутрь, особенно когда заслышал в коридоре за дверью громкую ругань и топот ног. Крышку закрыли, и стало темно. Чифую сжался, обнимая колени и зажав нос, ощущая свое частое, сбитое дыхание и пульсирующий стук сердца по всему телу. Он почему-то чувствовал всем своим существом, что этим парням может доверять, возможно не полностью и бездумно, но хотя бы сейчас и частично. В конце концов, как он мог не доверять, когда в данную минуту от них зависел практически вопрос жизни и смерти Мацуно. Он отчаянно хотел верить и положиться хоть на кого-то. Зверь внутри Чифую подставил голую шею, поджав хвост и заскулив. Было страшно.       Сначала стояла тишина, ничего не было слышно — или это просто из-за темноты и гулкого биения собственного сердца Чифую не ничего улавливал? Потом раздался негромкий звук голосов: это Баджи переговаривался с тем парнем.       Неожиданный звук распахиваемой железной двери, будто бы открыли её не абы как, а именно пнули ногой, заставил вздрогнуть и съёжиться, задерживая дыхание. Звук голосов замолк, и повисшее напряжение, которое не давало двинуться и окатывало холодом всё тело, застыло в этом небольшом закутке двора.       — Что-то здесь потерял, Моччи? — голос Кейске звучал грубо, явно недружелюбно, но не настолько, чтобы за такую интонация можно было уже рожу бить. Послышался запах никотина — кто-то курил, возможно, именно Баджи.       — Да так, пробегал тут мимо один белобрысый... Не видели его? — звучало недоверчиво и с наезжаюшим подозрением. Чифую не знал в каких отношениях Баджи и Моччи, но судя по всему, не в самых лучших. Было ясно, что Кейске ничуть не уступает тому в силе и негласной власти в исправительной школе, чтобы прогибаться под кого-то.       — По коридору кто-то может и пробегал, но нам то какое дело, если сюда никто не заходил, — голос подал парень с серёжкой, фыркнув и пройдясь мимо мусорных баков к Моччи.       — Тебя уже выпустили из дурки, Ханемия? А не рановато ли? — послышались чьи-то писклявые слова: кто-то из подпевал Моччи?       — А тебе видимо было мало сломанной руки в прошлый раз? — звон серёжки. Все замолкли, и тишина эта была тяжёлая, гнетущая почти, так что Чифую притих, задерживая дыхание. Ещё секунда и эти бы два голоса сцепились, словно одичалые звери, но Моччи, тоже чувствуя повисшую атмосферу, недовольно буркнул:       — Пошли отсюда.       Прошёлся ропот, злые бормотания и голоса потихоньку затихли, удаляясь, дверь опять скрипнула закрываясь. Баджи тяжёло вздохнул.       Они выждали минуту, пока звуки чужих шагов в коридоре окончательно стихнут, и свет прорезался сверху, ослепив на мгновение когда парень с серёжкой приподнял крышку мусорного бака:       — Вылезай, они ушли.       Мацуно осторожного выглянул, не найдя здесь никого, кроме нервно курящего Баджи и этого парня, и только потом, игнорируя протянутую руку помощи, вылез, отряхивая ладони. Две пары глаз уставились на него, и Чифую вновь ощутил себя неуютно среди двоих по сути незнакомцев, которые непонятно зачем решили вдруг ему помочь. Ради какой-то своей выгоды? Вот только какой, что им нужно от Чифую?       Он оглянулся нервно, дергано, сглатывая ком в горле и глянул из-под чёлки вновь на того парня, который стоял слишком близко к нему. Незнакомец было открыл рот, чтобы что-то спросить, но Мацуно резко, неожиданно и даже почти грубо толкнул его в сторону сетчатого забора, и парень ударился спиной, морщась. Железная сетка прогнулась под его весом, задрожала, скрежеча, а Чифую уже опёрся одной рукой на ограждение, другой приставив к чужому горлу стеклянный осколок от разбитого стакана, который он подхватил с пола, пока выбегал из столовой. Нож у него отобрали, и поэтому надо было как-то выкручиваться, ведь существование в исправительной школы без заточки почти всегда приравнивается к побоям и неотложке. Чифую знал это. Даже, пожалуй, слишком хорошо знал.       — Что вам надо? — выдохнул он, чуть вжимая острие скола в чужую шею, чтобы припугнуть и привести в чувства того парня. В то же время повернулся, следя взглядом за Баджи, которого казалось не сильно удивила выходка Мацуно, и он всё продолжал курить — не верил, что Чифую действительно собирался перерезать чужую глотку. Чифую и сам по правде в это не верил. Он быстро перевёл снова взгляд на пошевелившегося парня: держать в поле зрения сразу обоих было невозможно, и это значительно уязвляло Чифую в сложившейся ситуации.       — Мне казалось за помощь не так благодарят, — Казутора чуть сощурился, растягивая губы в тонкую улыбку, которая так часто раздражала многих. Мацуно поморщился, и Ханемия почувствовал, как скол стекла надрезает напряжённую кожу шеи, капля крови выступает, набухает и скатывается в ямочку между ключиц, оставляя красноватый след. Баджи за спиной Чифую докурил сигарету, кидая окурок на землю и затаптывая — они прекрасно помнили, как год назад кто-то не затушил бычок от сигареты, вследствие чего загорелась пристройка и все воспитанники с заведующими повскакивали посреди ночи с постели, потому что кто-то не спал и завидев огонь и дым, поднял панику. Пожар благо не сильно успел разгореться, общими силами затушили его сами, никто не сдох, ну и хорошо. Потом всю эту ситуацию замяли от начальства, и токийская исправительная школа продолжила существовать в прежнем темпе.       Мацуно был напряжён. Слишком напряжён. Он вздрагивал от каждого движения и слова, поэтому обернулся на шевеление со стороны Баджи, ожидая от него нападения или чего похуже, и Казутора воспользовался отвлечением чужого внимания, оттолкнув от себя Чифую. Тот растерялся, и Ханемия быстро поменял их местами, прижав Мацуно грудью к сетке и заведя его руки за спину, чтобы уж точно случайно или нет, но не перерезал никому глотку.       — Чуть лицо мне не отгрыз, — Казутора усмехнулся, тут же становясь сосредоточенным и пытаясь вырвать из чужих рук осколок. Чифую затрепыхался, болезненно выдохнув, и Казутора отпустил его, прекратив давление и наконец забрав кусок стекла, тут же выкинув его куда-то в кусты за забор. Так, для безопасности ради. — Успокойся, никто тебя бить не собирается.       Чифую посмотрел на него недовольно, потирая плечо и на всякий случай отходя на пару шагов. Отвлекается на саднящую боль в животе, и задрав толстовку, проверяет бинты. Они не распустились, и Мацуно искренне благодарен Баджи за то, что тот забинтовал его вчера так туго, и хоть особо глубокий вдох не сделаешь, но повязка не спадает уже полдня. Он обеспокоенно посмотрел на выступившее в одном месте пятно крови, но решив, что беспокоиться не о чём, обратно оправляет толстовку, которая достаточно хорошо скрывала живот из-за своего большого размера и не задиралась. Чуть погодя Чифую вспомнил, что толстовка вообще-то не его, и почувствовал себя слегка неловко. Так, он же вроде хотел вернуть её Баджи или нет?       — Кто это тебя так отделал? — присвистывает Ханемия, до этого, наблюдавший за действиями Чифую. Однако тут же прикусывает язык, вспоминая, что Баджи говорил ему. Повисает молчание не то чтобы неловкое, но странное, и Казутора с лёгкой подачи развеивает его, когда Мацуно оборачивается, и он наконец вспоминает, почему вся исправительная школа знает, что толстовка на Чифую принадлежит Баджи. — Кстати, Кейске, ты сказал про принт сзади?       — Что? — Чифую непонимающе смотрит, чувствуя здесь какой-то подвох и пытается оглянуться на спину, чтобы что-то там разглядеть. Удаётся лишь приметить, что на задней части толстовки и правда есть какие-то буквы, но никак не может разглядеть что именно там написано.       — Я как-то забыл, — Баджи тушуется, потирая затылок, а Казутора ржёт. Мацуно не выдерживает, стаскивает с себя толстовку, чтобы узнать, какая там скрывается херня. Большими белыми буквами на всю спину: «Жизнь ебёт всех». Чифую сначала чувствует себя неловко, думая, что проходил в толстовке весь день, не зная даже о этом ноже, воткнутом в самую спину, а потом забивает, смешливо фыркнув. Казутора подходит сзади, через плечо заглядывая, и Мацуно больше не шарахается от него, решив, что оба они не опасны. Ханемия замечает:       — Только у Кейске такая одежда. Ему сначала в тык давали и пробовали наказывать, но потом привыкли. В конце концов не голым же ему ходить, — Чифую рассмеялся, обратно натягивая толстовку. А то стоит тут полуголый и обдуваемый всеми ветрами. Зайдёт ещё кто-нибудь, увидит, и вот тогда точно неловко будет.       — Да, блять, что вы прикопались, нормальная у меня одежда, — Баджи почти обиделся, когда Казутора сделал шаг к нему, мазнув губами в щёку. Чифую, провожающий Ханемию взглядом, застопорился: всё произошло быстро, скользяще, мимолётно, и вот Казутора уже просто стоял рядом, довольно улыбаясь. Мацуно моргнул, отвернувшись и чувствуя, будто бы увидел то, что видеть совершенно не надо было. Или не увидел. Или ему померещилось. Померещилось же, да? Он снова оглянулся на них, столкнувшись взглядом с Казуторой, и ляпнул первое, что пришло в голову:       — Первого же занятия не будет, как я понимаю? — на самом деле, Чифую было совершенно наплевать, будет сегодня учёба или нет. Он не особо собирался учиться, и гениальный план его заключался в том, чтобы устроиться где-нибудь за последней партой и вырубиться — ночью он долго ворочался и никак не мог заснуть на новом месте. С науками у Мацуно обстояли неплохи дела, и контрольные тесты он сдавал хорошо, почти не готовясь целый год. Сейчас же в данную минуту просто хотелось отвлечься от увиденного, переменить тему, но на ум всё лезли те разговоры про серёжку в ухе, и о том, что Казутора гей. Глупость, конечно, но сейчас Чифую готов был поверить, что всё это имеет связь.       — Сомневаюсь, что кто-то вообще вспомнит про учёбу сегодня, и не похер ли? — Баджи фыркнул, смахивая мешающиеся пряди со лба. — Пока всех уебанов утихомирят, потом воспитатели вступятся и выяснять будут кто зачинщик, кто виноват. Кому не повезёт, тот будет пидорасить столовую до блеска, и парочку самых буйных в клоповник уведут. Ну то есть в изолятор для самых одарённых, — пояснил Кейске, заметив недоумевающий взгляд Чифую. Хлопнул Казутору по плечу: — Тора вот там прохлождается на постоянной основе, он у нас рецидивист.       — Ага, меня ведь снова туда запихают, если кто-то припомнит, что первым тарелку бросил я, — Ханемия поморщился, качнув головой, и серёжка в его ухе приятно звенькнула. — А вообще нахуя мы тут торчим, скоро разборки начнутся, а мы у самой столовки до сих пор. Загребут ещё и нас полы драить, — он столкнулся взглядом с Баджи. — На крышу?       — На крышу, — тот, усмехнувшись, кивнул.       Чифую, чувствуя вновь себя выкинутым за борт из-за этих разговоров, понятных всем, кроме него, проследил за Казуторой, который легко забрался сначала на мусорные баки, потом осторожно полез на верхушку сетчатого забора, расположенного в притык, балансируя на ржавой металлической трубе и хватаясь за стену, зацепился пальцами за край плоской крыши и подтянулся, ловко вскарабкавшись. Мацуно уловил эту мысль, которая показалась ему очень хорошей, и вместе с Баджи тоже залез и встал на закрытые крышки мусорных баков. Кейске хотел было забраться, но потом оглянулся, чуть растерянно посмотрев на Чифую, и спросил озабочено:       — Тебя подсадить?       Мацуно почувствовал себя почти оскорблённым, но вопрос был справедлив. Хорошо, ростом он на самом деле не сильно удался и те же Ханемия с Баджи были выше его на полголовы, а то и на почти целую голову. Если на забор встанет он, то до крыши ему достать будет сложнее. И пока Чифую раздумывал над этой возможностью, Казутора выглянул с крыши:       — Чего вы там возитесь? Давай его сюда, Кейске.       Мацуно выбора особо не оставили, и Баджи переплёл пальцы вместе, вытянув руки, и в общем то образовав опору для ступни. Было видно, что делал он это не в первый раз. Они стояли на баках до сих пор, потому что проделать такой трюк на заборе естественно не удастся, и Чифую неловко ступил на сплетённые руки, придерживаясь за стену. Баджи рывком немного приподнял его, а сверху уже за локти вытащил Ханемия, и Мацуно немного неуклюже взобрался на крышу. Спустя пару секунд Баджи тем способом, что и Казутора, взобрался к ним. Все втроём чуть притихли, оглядываясь.       Часть крыши была застелена чёрным шершавым рубероидом, которым почти обжигал при касании, нагревшись на солнце. Эта часть была довольно обширна, и Чифую догадался, что она захватывала несколько коридоров, туалет и столовую. Второй этаж занимал меньшую площадь и был покрыт железом. На него вела ржавая лестница, прикреплённая к стене, на случай, если надо будет счистить снег с крыши или заменить спутниковую антенну, но было похоже что ею никто уже довольно давно не пользовался.       С того края на котором сидели они, обзор был небольшой из-за раскидистых ветвей деревьев. Их никто отсюда увидеть не должен был, и это было просто замечательно.       Чифую обратил внимание на небольшую пристройку рядом с лестницей, ведущей на крышу второго этажа. Железная, ветхая дверь, которая выходила на крышу из пристройки. Если он правильно помнит, то это должен был путь с первого этажа на крышу. Ну то есть официальный путь, которым пользовались бы дворник или ремонтные службы.       — А нас случайно не засекут? — спросил Мацуно, кивнув в сторону двери. Ну на случай, если оттуда неожиданно выскочит заведующий исправительной школы и пару-тройку воспитателей.       — Не, этим выходом на крышу уже сто лет никто не пользовался, — Баджи отмахнулся, опираясь руками позади себя и подставляя лицо под ласкающие приятные лучи солнца. Начало лета было не особо тёплым и только вступало в свои права, так что Чифую не успел сгореть, но веснушки мелкими едва заметными крапинками вновь осыпали его щёки и нос. Кейске выругался, когда нагретый рубероид раздражил кожу грубостью материала и жаром. Тогда он стащил с себя лёгкую толстовку, обнажив торс, и как ни в чем не бывало улёгся спиной на уложенную аккуратно на поверхности крыши эту самую толстовку. Таким образом жарко не было, лучи тепла ласкали всё тело, и кожу не жгло рубероидом. Ветерок приятно подул откуда-то сбоку освежая. — Хорошо, — пробормотал Баджи, прикрыв слипающиеся на солнце глаза. Чифую решил, что это просто охуенная идея и надо сделать также, но внимание его зацепилось за Ханемию, который отлепив свой взгляд от Кейске, подошёл к ведущей на крышу второго этажа летнице, взбираясь. Баджи приподнялся: — Ты куда?       — Подожди-подожди, у меня тут было кое-что, — невнятно промямлил в ответ Казутора, резво забравшись наверх и скрывшись на пару минут. Появился он, придерживая одной рукой небольшую охапку чего-то непонятного, но определённо терпко и густо пахнущего. Чифую присмотрелся. Это... Какие-то сушёные листья? Казутора приземлился рядом между Баджи и Мацуно, осторожно разложив листья перед собой, а теперь принимаясь скручивать их в трубочки. Чифую задохнулся, настороженный предположением, но Кейске озвучил его мысли раньше:       — Бля, ты что, делаешь самокрутки из сушёной конопли? Откуда ты её вообще достал?       — Я её разложил на крыше ещё до того, как меня в изолятор запихали. Надеюсь за это время она не слишком пересушилась, — Казутора быстро свернул самокрутку, придавив остальные листья камнем пока из-за ненадобности, чтобы не разлетелись, и предложил Баджи её раскурить. Кейске мягко поймал губами самокрутку, и Ханемия достал зажигалку, поджигая её кончик со словами: — Не спрашивай только, где я раздобыл свежую каноплю, окей? — он стащил через голову свою футболку, взерошив крашенные чуть отросшие волосы, и затянулся, когда Баджи передал ему косяк. Терпкий пахучий дымок густо поднимался вверх и даже так чуть дурманил. Чифую повёл плечом, просто застывая и медленно растворяясь в этом мгновении, когда тоже стянул с себя толстовку, не свою правда, чужую, но это не особо волновало теперь. Казутора, затянувшись ещё раз, предложил ему: — Будешь?       — Нет, не курю, — он покачал головой, чувствуя как солнечное тепло приятно пролилось на плечи и спину. Мацуно кивнул в сторону Ханемии, который снова передал самодельную сигару Баджи: — Ты с какого голодного края такой, как жертва Бухенвальда?       Казутора возбуждённо встрепенулся, коротко глянув на кожу, обтягивающую собственные рёбра. Он не был болезненно истощённым до полусмерти, как некоторые, но определённо излишне худощавым, хотя и жилистым, так что хотелось откормить его.       — Ну я же говорил, что меня в изолятор засадили за то, что я одному парню руку сломал? Так вот, в изоляторе как-то туговато с едой, и кормят лишь раз в день. Там хочешь, не хочешь, но разжиреть особо не получиться, — парень всплеснул руками, и снова затянулся этой несчастной самокруткой, которую они с Баджи раскуривали по очереди. Чифую бы в другой раз не отказался от такого предложения, но ещё не совсем освоился с новым местом, знакомцами и неожиданно по-свойскому отношению к себе от них. Да и курить что-то сильнее обычных сигарет не пробовал, поэтому боялся, что в первый раз его может сильно вштырить, а сейчас явно надо было оставаться в холодном и ясном сознании.       — Да у тебя и в обычное время аппетит не то чтобы имеется, — Баджи усмехнулся, по-доброму скалясь и несильно пихнув Казутору в бок. Тот совершенно ребячески огрызнулся, показывая ему язык и выпустил струйку дыма изо рта. Их внимание снова вернулось к Чифую. — А теперь о тебе. Расскажешь, за что сюда загремел? Бывает такую хуйню некоторые сочиняют, а у других целый хоррор. Но если не хочешь, не надо, никто тут тебе заточку к горлу не приставит, — Мацуно отразил чужую слабую улыбку на губах, когда Баджи закончил говорить. Он никогда не распространялся о причинах, по которым оказался в исправительной школе, но почему-то сейчас не прочь был рассказать. Может не до мельчайших подробностей, но в общих чертах вполне можно.       Чифую кивнул:       — Хорошо. Только чур вы потом расскажите какого чёрта оказались здесь.       — Да вообще без проблем, — сказал Казутора, пожимая в знак согласия Чифую руку. Пальцы его были холодные, узловато-паучьи и приятные. Мацуно сам не заметил, как стал легче относиться к этим двоим.       Он устроился поудобнее, скрестив по-турецки ноги и оперевшись руками позади себя: ладонь сквозь толстовку рубероид больше не обжигал. Прикрыл глаза, вдохнув терпкий запах раскуренной конопли, и глубоко выдохнул. Чифую уже достаточно давно не ворошил эти болезненные воспоминания и не поднимал со дна памяти то самое, неприглядное, уродливое и больное. Всё то, что так старательно похоронил под ворохом других мыслей и чувств полтора года тому назад. Всё то, что забыть может и хотелось, но никак не получалось.