Наброски

Задор. Насмешливость. Легкость. Тонкие, плавные линии. Воздушность, игривость, немного остроты, угловатости. Забавная девчоночья челка, немного растрепанная; хитрые искорки в смеющихся глазах; по-детски припухлые губы. Горячность, непосредственность, живость. Максимальность эмоций — будь то раздраженно нахмуренные брови или кокетливая улыбка. Такая разная. Такая естественная, простая, настоящая — вне стен кабинета, где-то за пределами привычного полицейского формального мира. О чем-то сплетничая с Измайловой, смеясь, поправляя волосы, крутясь перед зеркалом… Совершенно иная и тем более притягательная сторона. Открывающаяся лишь частично, мимолетно, урывками, в крошечных деталях, в каких-то случайных мелочах. В давних студенческих фотографиях, случайно увиденных в раскрытом альбоме. В яркой помаде, небрежно брошенной в ящик стола. В глянцевых дамских журналах, украдкой просмотренных на скучных совещаниях. В наигранной строгости тона, когда сердится больше для виду. В совершенно юном сиянии глаз, когда ей что-то интересно или смешно… Эти мгновения — пожалуй, самые драгоценные. Эти открытия — наверное, самые важные. Сокровенные. Где-то здесь таится тот самый ключ, та самая разгадка. В этом — секрет неизъяснимой притягательности, невероятного очарования, мягкости вопреки тяжелой, совершенно не женской и неженственной службе. Удивительное дело — от Русаковой у него остался лишь один-единственный рисунок, сделанный тогда, в первую встречу в ресторанчике, и безжалостно сожженный после — когда она ушла от него к своему Артуру. А зарисовками с невыносимой рыжей начальницей забита целая папка — это не считая случайно накорябанных эскизов на бумажных салфетках в кафе или в рабочем блокноте в минуты задумчивости. Есть там и совершенно невинные наброски — различные эмоции, жесты, антураж; есть и такое, что лучше спрятать подальше от чужих любопытных глаз… … Запрокинутое, истомленно-трогательное лицо. Слегка приоткрытые губы. Взволнованный трепет полуопущенных ресниц. Жгучие пятна румянца, разлившегося по щекам. Бесстыдно распахнутая блузка; легкомысленная юбка, почти полностью открывающая идеальную линию ног; уверенные мужские ладони — скрывающие плавные изгибы и безумно распаляющие неторопливостью настойчивых прикосновений. Никакой резкости, грубости — лишь мягкость, невесомость, почти-невинность. Податливость, открытость, пылкость и неуверенность одновременно. Что-то наивно-горячечное, что-то неосознанно-женское. Первое познание, первая нежность и первая лихорадочность неизведанной страсти… Доверчивость и доверие. Легкое безумие, боязнь и несдержанность, всецелость самозабвенности… Первая вспышка. Первый крошечный огонек, первая робкая искра — которая рано или поздно превратится в неконтролируемый пожар. Сводящий с ума, опаляющий каждого, кто хоть как-то соприкоснется с этим бешеным пламенем. Навсегда обожженные.